Помоги проекту - поделись книгой:
Черные крылья Ктулху — 2
Восемнадцать историй из вселенной Лавкрафта
Под редакцией С. Т. Джоши
Предисловие
Перевод В. Дорогокупли
Каковы отличительные черты «лавкрафтианского» рассказа? Вопрос только кажется простым; на самом деле за ним скрывается множество неясностей, двусмысленных толкований и парадоксов. Термин «лавкрафтианский» может охватывать широкий круг произведений — от самых откровенных подражаний, пытающихся (как правило, безуспешно) имитировать плотную, вычурную прозу Лавкрафта и банально использующих его богов, персонажей и места действия, до оригинальных историй, лишь частично основанных на лавкрафтовских темах и образах, и вплоть до пародий, как вполне уважительных («К Аркхему и звездам» Фрица Лейбера), так и не лишенных сарказма («Хребты бессветия» Артура Кларка). В серии «Черных крыльев» я поставил себе целью всячески избегать первых, при этом продвигая вторые и, уже в меньшей степени, третьи из вышеупомянутых типов произведений. Давно прошли времена, когда Август Дерлет или Брайан Ламли могли придумать нового бога или запретную книгу, заявляя, что «работают в лавкрафтовской традиции». Что требуется сейчас, так это более изобретательное и глубокое внедрение лавкрафтианских элементов в текст, чтобы они органично сочетались с собственным стилем и мыслями автора.
С учетом вышесказанного для авторов и читателей в равной степени важно понимание как сущности вселенной Лавкрафта, так и литературных приемов, которые он использовал при изложении своих эстетических и философских принципов. Одним из главных успехов современных исследователей творчества Лавкрафта стала убедительная демонстрация того факта, что Лавкрафт был чрезвычайно серьезным писателем, который — согласно его письмам и очеркам — постоянно обращался к ключевым вопросам философии и пытался найти ответы на них средствами литературы ужасов. Каково наше место в макрокосмосе? Существует ли бог — или боги? Какая судьба в конечном счете ждет человечество? Эти и другие «большие» вопросы неизменно поднимаются Лавкрафтом в манере, свойственной для его «космического» мировосприятия, выверенными штрихами он передает мимолетность и хрупкость человеческого бытия в беспредельной вселенной, которой, в свою очередь, недостает ясной цели и предназначения. При этом сильная привязанность Лавкрафта к родным местам сделала его своего рода регионалистом, оживляющим историю и топографию Провиденса, Род-Айленда и Новой Англии в целом, чтобы на фундаменте этой незыблемой реальности воздвигать свои космические умопостроения.
То, каким образом современные авторы используют эти и другие идеи и темы Лавкрафта в своем творчестве, мы можем видеть на примере произведений из данного сборника. Космических масштабов безразличие заложено в основу рассказа Мелани Тем «Георгины», и здесь для передачи эффекта не требуются какие-то ужасные или сверхъестественные подробности. Уникальный в своем роде топографический — даже археологический — хоррор, какой мы наблюдали в «Хребтах безумия», отчетливо присутствует в рассказах Ричарда Гэвина «Обитель падших» и Дональда Тайсона «Безликий». Том Флетчер при работе над вызывающим чувство тревоги «Видом» вполне мог вдохновляться клаустрофобным ужасом лавкрафтовских «Снов в ведьмином доме». «Другой» Николаса Ройла предлагает изысканно-жутковатый подход к теме идентичности — теме, присутствующей в таких произведениях Лавкрафта, как «Изгой» и «За гранью времен».
Многие истории Лавкрафта связаны со вмешательством чужеродных сил в жизнь обычных людей, и эту сложную тему — очень по-разному, но равно увлекательно — подхватывают Джон Лэнган («Расцвет») и Джонатан Томас («Хозяин Котовьих топей»). Рассказ Томаса по характеру и обстановке перекликается с «Зовом Ктулху», как и — на свой лад — произведения Джейсона Экхарта «Тогда отдало море мертвых…» и Брайана Эвенсона «Неликвид Уилкокса». «Невеста гончей» Кейтлин Р. Кирнан отдает дань уважения лавкрафтовскому «Псу», а рассказ Ника Маматоса «Мертвые носители» сюжетно связан с «Шепчущим во тьме». Однако во всех этих случаях проработка персонажей заметно отличается от собственно лавкрафтовской, что поднимает их над уровнем обычных подражаний и стилизаций. Разрыв материи вселенной в рассказе Даррелла Швейцера «Часовой Король, Стеклянная Королева и Человек с Сотней Ножей» подается как слияние фэнтези и хоррора, тогда как «Ожидание в мотеле „Перекресток“» Стива Резника Тема сливает воедино место действия и образ главного героя на общем фоне, который иначе как «лавкрафтианским» и не назовешь.
Одно из самых интересных явлений последних лет, видимо порожденное массой новых сведений о повседневной жизни и характере Лавкрафта, которые стали общедоступными после публикации его переписки, — это все более частое появление самого писателя на страницах художественных произведений в качестве персонажа или даже культовой фигуры. Джон Ширли в «Рождении через смерть» и Рик Дакан в «Связуя несовместное» для создания мрачной и таинственной атмосферы обращаются — каждый по-своему — к индивидуальным особенностям личности Лавкрафта. Все более активное использование лавкрафтовской тематики в кино и на телевидении подсказало сюжеты для «Кастинга» Дона Уэбба и «Так предназначено» Чета Уильямсона — произведений, которые балансируют на грани пародии, притом оставаясь пугающими и тревожными. Джейсон В. Брок напрямую обращается к эпистолярному наследию Лавкрафта в истории, где недосказанное значит куда больше сказанного.
Тот факт, что столь непохожие писатели так или иначе соприкасаются с творчеством Лавкрафта, является свидетельством нетленности и востребованности его главных идей и тем. Здесь будет уместным вспомнить его высказывание: «Мы живем на мирном островке счастливого неведения посреди черных вод бесконечности, и самой судьбой нам заказано покидать его и пускаться в дальние плавания»[1]. Но ведь авторам художественных произведений как раз и назначено судьбой в своем воображении покидать пределы этого мирного островка; и зачастую результатом этого оказывается ужасающее осознание нашей пагубной отстраненности от грандиозных процессов, происходящих во вселенной. Лавкрафт потратил всю свою жизнь на поиски выхода за границы обычного человеческого восприятия, в космическую бесконечность, и сейчас мы видим, что все больше новых авторов готово вступить на этот путь вслед за ним.
Рождение через смерть
Джон Ширли
Перевод Т. Матюхина
— Доктор, кто-то вломился в дом.
Федор не заметил и тени страха в серых глазах Леа. Впрочем, он никогда не видел ее испуганной, хотя она проработала бок о бок с ним без малого восемь лет — с тех пор, как Федор окончил интернатуру и открыл психиатрическую практику. Леа откинула каштановую прядь с бледного лба, поправила очки и продолжила:
— В вашем кабинете на окне сломана защелка. И мне кажется, я слышала, как кто-то ходит внизу, в подвале.
— Вы вызвали полицию? — спросил Федор, не сводя глаз с двери в подвал. Во рту у него пересохло.
Они стояли в прихожей старого дома перед аркой, ведущей в приемную.
— Да, конечно. Я как раз собиралась вам звонить, но вы уже появились.
Довольно долго они простояли, не проронив ни звука, прислушиваясь. Слабые лучи зимнего солнца проникали через эркерные окна приемной и отбрасывали на плетеный ковер причудливые тени тюлевых занавесок. Дальше по улице брехала собака, завывала противотуманная сирена — привычные звуки для городка Провиденс, что в штате Род-Айленд.
Внезапно прямо из-под паркетного пола раздался взрыв радостного смеха. И оборвался столь же внезапно, как начался, так что Федор даже засомневался, а не послышалось ли ему.
— Мне показалось или вы тоже слышали… смех?
— Да. — Леа глянула в окно и прибавила: — Полиция что-то не торопится.
— Леа, вам бы лучше подождать на улице.
Федор решил, что стоит пойти проверить, как бы незваные гости (кем бы они ни оказались) не устроили пожар и не причинили большого ущерба. Он как раз вел переговоры о покупке всего этого здания, чтобы устроить в нем лечебницу, оказывающую разные виды медицинских услуг, так что появление вандалов было сейчас особенно некстати. Дом, построенный в 1825 году, был огромен, и в настоящее время большинство его помещений не использовалось. Расположенный на первом этаже кабинет идеально подходил для работы с пациентами, а гостиная, примыкающая к парадному входу, была переоборудована в приемную.
Федор шагнул через арку, и в этот момент дверь подвала с шумом распахнулась. На пороге, всего в нескольких шагах от Федора, стоял субтильного сложения молодой человек с бутылкой вина в руке. Широкая улыбка быстро сползла с его лица.
— Ох! Я, кажется, совсем потерял счет времени. Как это неблагоразумно с моей стороны, — сказал неизвестный с акцентом уроженца южных штатов.
Он был одет в опрятный темный костюм, немного старомодную фланелевую куртку, накрахмаленную белую рубашку с узким синим галстуком и до блеска начищенные черные ботинки. Довершали картину серебряные запонки, ухоженные ногти и аккуратно зачесанные назад прямые черные волосы. Все это Федор отметил с профессиональной бесстрастностью, но в то же время он был слегка удивлен: в его представлении взломщик должен был выглядеть не элегантным джентльменом, а кем-то вроде тех угрюмых юнцов, которых он иногда осматривал в центре для содержания несовершеннолетних преступников. Темно-карие глаза незнакомца смотрели прямо на него — взгляд был искренним, улыбка казалась неподдельной, и тем не менее прямо-таки маниакальная аккуратность могла свидетельствовать о наличии определенного расстройства личности.
— Вы, похоже, заблудились, — заметил Федор, в то же время сигнализируя Леа выйти на улицу. Инстинктивно он пытался защитить женщину, но в случае с Леа это было неуместно: она имела атлетическое телосложение и, вероятно, лучше его сумела бы постоять за себя в драке. — Собственно говоря, молодой человек, вы, кажется, сбились с пути и попали в наш дом прямиком через окно…
— О да! — На его губах дрогнула улыбка. — Но только посмотрите, что я для вас нашел, доктор Чески! — С этими словами он помахал пыльной бутылкой. Она была старая на вид, без этикетки. — Я прежде не имел обыкновения пить. Мне захотелось взять эту бутылку, захотелось начать с чего-то старинного и прекрасного. Я хочу начать новую жизнь. Мечтаю, чтобы все пошло по-другому. Жить! Бьюсь об заклад, вы и не догадывались, что внизу есть вино.
Федор моргнул:
— Ну… на самом деле…
По правде говоря, он никогда не думал, что в подвале может быть вино.
Завыла сирена, звук ее становился все громче, а потом резко оборвался. Громкие голоса перемежались треском раций, по дорожке перед домом затопали тяжелые башмаки. Молодой человек, вздохнув, аккуратно поставил бутылку на пол, прошел мимо замершего на месте Федора к двери и распахнул ее. Взмахом руки радушно приветствовал полицейских:
— Джентльмены, полагаю, вы явились за мной. Говорят, мое имя Роман Карл Боксер.
С пыльной бутылкой вина в руке Федор спускался по лестнице в подвал и думал об этом Романе Карле Боксере — не мог ли молодой человек быть когда-то его пациентом, не консультировал ли он его в свое время? Лицо казалось незнакомым, но, возможно, прежде он был не таким чистеньким и аккуратным, может быть, страдал от прыщей. «Говорят, мое имя Роман Карл Боксер». Весьма интересный способ представляться.
Подвал являл собой коробку из потрескавшегося бетона. Здесь сильно пахло плесенью, в дальнем углу скопилась лужица воды. С затянутого паутиной потолка свисала одинокая лампа без абажура, дававшая достаточно света, чтобы Федор смог разглядеть по левую руку от себя кучки чего-то, больше всего напоминающего помет мелких грызунов. Справа же громоздились коробки со старыми папками — их только недавно сюда перенесли, и, судя по всему, с тех пор к ним никто не притрагивался. Никаких винных бутылок Федор пока не обнаружил, только на полу, покрытом слоем пыли, кое-где виднелись смазанные следы.
Некоторое время Федор стоял и вдыхал запах плесени и влажного бетона. Потом повернулся, чтобы уйти — долго здесь находиться не было никакого желания, — но решил все же более тщательно присмотреться к архивным коробкам. В них как-никак содержалась конфиденциальная информация, касающаяся его пациентов, и если этот парень забрался в них…
Он подошел к ящикам, убедился, что папки с бумагами выглядят нетронутыми, и тут увидел в дальнем конце подвала дыру в полу. Рядом с ней валялся небольшой блестящий ломик с сохранившимся ценником. Раньше Федор дыру видеть не мог — ее загораживали ящики с папками.
Он склонился над отверстием площадью почти в два квадратных фута и обнаружил, что прежде его прикрывала крышка из дерева и бетона — сейчас она была прислонена к стене. Внутри Федор разглядел несколько темных бутылок, помещенных каждая в деревянное гнездо. Бутылки с вином.
Одно гнездо пустовало. Бутылка, которую Федор принес с собой, точно вошла в пустую выемку.
— Сделка совершилась. Я стал владельцем дома, — объявил слегка возбужденный Федор, проходя в приемную. Снял мокрое пальто и повесил на вешалку. Шмыгая носом, покрасневшим от холодного, промозглого ветра, он уточнил: — Ну, на паях с банком.
— Прекрасно! — воскликнула Леа, улыбнувшись одними уголками губ.
Она вешала картину на стену приемной. Это была репродукция морского пейзажа Тернера: абстрактное предымпрессионистское полотно, выполненное в золотистых, коричневых и голубых тонах. Предположительно, оно должно было успокаивающе действовать на пациентов психиатра, настраивать их на философские размышления. Впрочем, некоторых больных могла бы вывести из состояния равновесия даже такая безобидная картина.
Леа отступила от стены и удовлетворенно покивала.
Федор посчитал, что картина висит несколько неровно, но не стал ее поправлять. Он знал, что тем самым вызовет раздражение у своей ассистентки, хоть и проявится оно лишь в легком дрожании губ. Удивительно все же, насколько хорошо он узнал девушку, научился предугадывать ее реакцию, и в то же время насколько ровными были их отношения. Ничего не попишешь — необходимость соблюдать профессиональную дистанцию. Но как же ему хотелось преодолеть ее в случае с Леа…
— Звонил вежливый детектив, — сообщила Леа и сама поправила репродукцию. — Он спрашивал, будем ли мы настаивать на обвинении этого человека во взломе.
— Я лично не настроен подавать на него в суд.
— Правда? Его отпустили на поруки, вы знаете? Он же может вернуться.
— Мне бы вовсе не хотелось начинать здесь практику с предъявления обвинения первому же душевнобольному, с которым меня свел случай.
Федор подошел к эркерному окну и выглянул на улицу, где под унылым дождем мок, качая голыми ветвями, растущий перед домом старый, искривленный вяз, почерневший от времени.
— Но ведь вы его по-настоящему и не осмотрели…
— Он был дезориентирован настолько, что забрался в окно и, не обращая внимания на хранящиеся в доме ценности, спустился в подвал и начал там вскрывать пол.
— Вы проверили вино? То, которое он обнаружил внизу?
Федор кивнул:
— Хэл провел экспертизу. Это итальянское вино урожая начала двадцатого века, доставлено прямиком с какого-то виноградника. Увы, с годами оно не сделалось лучше. По его словам, там практически чистый уксус.
«Но каким образом Роман Боксер узнал, что в подвале спрятано вино? Похоже, оно находилось в тайнике несколько десятилетий».
Что-то еще беспокоило доктора в этом происшествии, что-то такое, чему он не мог подобрать определение. Просто ощущение, что он должен был распознать нечто в этом Романе Боксере. Но пока все казалось таким туманным…
— Ой, вы же получили одобрение на ограниченное тестирование SEQ10. Письмо лежит у вас на столе. Там содержатся определенные предписания, но…
SEQ10. Они прождали почти целый год. Дела постепенно налаживались.
Он обернулся, чтобы посмотреть на Леа, и внезапно ощутил прилив нежности по отношению к девушке. Как хорошо, что она работает вместе с ним. Она держалась немного чопорно, сдержанно, всегда трезво мыслила и контролировала свои чувства, но иногда…
— И еще, — с заминкой прибавила Леа, направляясь к двери, — звонила ваша мама.
Мать оставила ему сообщение следующего содержания:
«Пожалуйста, позвони. Этот сумасшедший санитар опять взялся за свое».
Его мать. Ложка дегтя в бочке меда. Опять причитает по поводу санитара из психиатрической больницы, который, как она себе вообразила, преследует ее. Но именно мать и стала той причиной, которая привела Федора Чески в психиатрию. Ее мания, ее приступы амнезии. Психоаналитик Федора предполагал также, что мать отчасти послужила причиной некоторой его замкнутости и холодности — компенсация за ее экстравагантное поведение. Экстравагантность и эпатаж были характерны для нее в одни периоды, а в другие — почти кататоническое состояние и подверженность амнезии. Только решительность и сила воли помогали ему справляться с обеими крайностями. А периоды амнезии вызвали интерес к SEQ10.
Прозвенел дверной колокольчик, и Федор направился к себе в кабинет, чтобы принять первого на сегодня пациента. Но первым посетителем оказался вовсе не пациент. Леа провела в кабинет невысокую даму средних лет с убранными в тугой хвост черными волосами, подрисованными бровями, темно-красной помадой на губах и избытком румян на щеках. На ней был розовый макинтош, с зонтика также розового цвета на ковер капала вода.
— Я знаю, доктор Чески, что мне не следовало приходить сюда без предварительной договоренности, — заговорила дама оживленно, то понижая, то вновь повышая голос. При этом она на птичий манер вертела головой, переводя взгляд с Федора на Леа. — Но он был так настойчив, мой сын Роман. Он сказал, что должен увидеться здесь со мной. Здесь или больше нигде и никогда. А потом просто повесил трубку. Господь свидетель — он уже доставил вам массу неприятностей. Скажите мне: он здесь?
— Здесь? Сегодня? — спросил Федор и посмотрел на Леа. Девушка пожала плечами и покачала головой.
— Он сказал, что будет наверху.
Над головами у них раздался глухой стук. Заскрипели половицы — кто-то быстрыми шагами ходил взад-вперед.
Леа прикрыла рот рукой и нервно рассмеялась. Для нее такое поведение было совсем нехарактерно.
— О господи! Он опять вломился в дом!
Взгляд матери Романа метался между доктором и Леа.
— Не опять! Я полагала, ему было назначено. Он сказал, что никому другому не доверяет. Понимаете, он едва меня знает…
Губы женщины задрожали.
Леа нахмурилась:
— Вы… отдали его на усыновление?
Сверху снова послышался глухой стук. Все присутствующие подняли глаза на потолок.
— Не-е-е-ет, — медленно протянула миссис Боксер. — Нет, он… уверяет, что не помнит, как рос вместе с нами. Со своей собственной семьей! Я показываю ему фотокарточки — он говорит, они ему «кажутся знакомыми», но говорит, все это происходило не с ним. Я просто не представляю, что бы это все значило. — Она вздохнула и торопливо продолжила: — Он все ходит-ходит по Провиденсу и ищет что-то… но не говорит, что именно.
Федор понимал, что должен вызвать полицию, но, когда Леа направилась к телефонному аппарату, велел ей остановиться.
«Уверяет, что не помнит, как рос вместе с нами. Со своей собственной семьей!»
SEQ10 являлся снотворным препаратом, предназначенным для лечения в том числе и истерической амнезии.
Федор задумчиво поглядел на миссис Боксер. На ней были надеты с виду непримечательные, но явно дорогие туфли. Она носила изысканные драгоценности, роскошный бриллиант украшал обручальное кольцо. Совершенно очевидно, что у нее водились деньги. Она сможет заплатить за лечение. Одна страховка не покроет затраты на SEQ10.
Федор сделал глубокий вдох, вытер вспотевшие ладони о брюки и поднялся по лестнице на второй этаж.
Романа он обнаружил в гостевой комнате, расположенной прямо над кабинетом. Молодой человек сидел на краешке кровати с пологом на четырех столбиках и нервно крутил в руках стакан вина — этот стакан он позаимствовал из соседней ванной комнаты.
— Вижу, сегодня вы принесли вино с собой, — заметил Федор.
— Да. Мерло калифорнийского урожая. Все еще пытаюсь понять, каково это — пить. — Роман застенчиво улыбнулся. Сегодня на нем был тот же самый костюм, что и в предыдущий раз. Аккуратный, будто с иголочки. — Странные ощущения вызывает алкоголь. — Спустя мгновение он добавил: — Да, простите меня за дверь. Когда я пришел, здесь никого не было. А мне необходимо было войти.
Федор недовольно фыркнул. Он намеревался сдавать эту комнату под офис, а теперь этот ненормальный все испортил! Дверь, ведущая на наружную лестницу, была распахнута, дерево вокруг замка расщеплено. На прикроватном столике валялась большая отвертка.
— Ну и зачем? — воскликнул Федор. — Я имею в виду: отчего такая необходимость попасть в дом? Почему было просто не записаться на прием?
Роман поболтал вино в стакане:
— Я… я ищу здесь что-то. И я… не мог ждать. Не знаю почему.
В обычные дни в это время Федор уже должен был отправиться домой, но сегодня он задержался ради особенного пациента. Мать Романа быстро распорядилась починить сломанную дверь и заплатила приличный задаток за лечение сына. Кроме того, Роман был намного интереснее большинства рядовых пациентов Федора.
Сейчас молодой человек сидел, откинувшись на спинку большого мягкого кресла, и, казалось, был полностью погружен в свои мысли. Время от времени он разглаживал несуществующие складки на пиджаке.
— Ваша мать вкратце ввела меня в курс дела, — сказал Федор. — Может быть, расскажете, что вы сами считаете истинным, а что нет?
Он прочитал вслух свои записи.
Роману исполнился двадцать один год. Единственный ребенок в семье, он до девяти лет страдал от ночных кошмаров и периодически писался в кровать. Когда мальчику исполнилось тринадцать, умер его отец. Впрочем, они никогда не были близки. С трудом заводил друзей, но, так как был милым, располагающим к себе мальчиком, пожилые люди его любили. Сам Роман обожал кошек, однако после четвертой принесенной в дом кошки мать заставила его на этом остановиться. Когда одна из его питомиц умерла, Роман устроил ей пышные похороны. В старших классах поначалу был примерным учеником, дружил в основном с девочками, но именно дружил — не встречался. Сексом совершенно не интересовался. В последние годы учебы все стало плохо: юноша подвергся интернет-травле. С неохотой обсуждает эту тему. В итоге отказался посещать школу и доучивался на дому, получив диплом, эквивалентный диплому об окончании школы. Два года учебы в колледже, который он посещал весьма нерегулярно. В большинстве своем самоучка. На редкость тяжело переносит холодную погоду. Близких друзей нет, «за исключением книг».
— Роман, то, что я сейчас прочитал, все верно? — спросил Федор, запуская на ноутбуке текстовый редактор.
Молодой человек выглядел озадаченным.
Поделиться книгой: