Помоги проекту - поделись книгой:
Федор повесил трубку и взял со стола мобильный телефон. Поднес к уху. Тишина. Он решил проверить в меню, кто ему звонил только что, и обнаружил, что последний входящий был от Леа два дня назад…
На следующее утро — был по-зимнему холодный, но солнечный день — Федор заехал в психиатрическую больницу, расположенную на противоположном конце города. Старшая сестра вяло махнула ему рукой и процедила:
— Она в комнате активного отдыха.
Мать играла в карты с пожилой чернокожей женщиной. На ней была надета длинная гавайская рубашка и красные пластмассовые сандалии, редкие седые волосы накручены на синие бигуди. Усыпанные пигментными пятнами руки тряслись, но так было всегда, и в целом мать выглядела вполне счастливой. На экране телевизора с приглушенным звуком герой «мыльной оперы», размахивая руками, произносил какие-то невнятные угрозы.
— Мама, тот дом, который ты порекомендовала тете Вере для меня, — ты говорила, что родилась в нем?
— Родилась в нем? — переспросила мать, не отрываясь от карт. — Да. Я тебе этого не говорила, но я родилась в том доме. Мейси, не жульничай! Ты ведь сама знаешь, что жульничаешь, детка. А вот я никогда не мошенничаю.
— Мама, вчера вечером ты звонила мне два раза? Я имею в виду: ты два раза разговаривала со мной?
— Два раза? Нет. Но я помню, что с телефоном творилось что-то непонятное. Как будто все слова, которые я произносила, отдавались эхом и потом как-то перемешивались. Черви, Мейси!
— Ты помнишь, как читала по телефону стихи? Там была строчка про какие-то эпохи…
— Я не читала стихов после того случая у Джимми Долана. Твой отец тогда жутко на меня рассердился. Я забралась на барную стойку и декламировала Анаис Нин{1}… Чего ты смеешься, Мейси? Можно подумать, ты никогда не залезала на барную стойку! Я уверена: залезала. Следи лучше за картами!
Федор спросил, как у нее дела, на что мать просто пожала плечами. В кои-то веки она не пожаловалась на «этого сумасшедшего» санитара Нормана. Всем своим поведением она демонстрировала, что Федор мешает ей весело проводить время.
Он похлопал мать по плечу и покинул клинику, на ходу размышляя, не послышалось ли ему все накануне. Возможно, это был рекламный звонок или что-то в этом роде.
«Предположим, — думал он. — Большой, пустой дом. Фантастическая история, рассказанная Романом. Может, у меня слуховые галлюцинации?»
Непохоже, чтобы он страдал биполярным расстройством, как мать. Ему было уже тридцать пять, и симптомы расстройства (если таковое имелось) давно бы уже проявились. Он был вполне нормален. Если не считать легкой боязни кошек — но ничего серьезного…
Федор приехал на работу с опозданием лишь на несколько минут и сразу начал прием пациентов. Всего в тот день было назначено шестерым: четыре невротика, один депрессивный тип и еще один, страдающий манией грызть ногти. Он слушал, давал советы, выписывал рецепты.
Спустя несколько дней — после того, как Роман подписал целую пачку заявлений об отказе от любых претензий к врачу, — Федор сидел возле своего пациента в гостевой комнате, где накануне починили замок, и ждал начала действия лекарства.
Роман лежал поверх покрывала с закрытыми глазами, но не спал. Выглядел он совершенно расслабленным. На нем были футболка и отутюженные брюки. Пиджак, галстук и рубашка со стрелками на рукавах лежали аккуратно сложенные рядышком на стуле. Под стулом ровно стояла пара до блеска начищенных черных ботинок. По настоянию матери на время сеанса Роман надел теплые домашние тапочки. Руки его были скрещены на груди, на правой белела небольшая повязка в том месте, где была сделана инъекция. Роман попросил, чтобы отопление в комнате включили на полную мощность, и теперь, по мнению Федора, здесь было слишком жарко.
С одной стороны от кровати стояла тележка на колесиках, на которой Федор приготовил кассетный магнитофон для записей во время сеанса. Также там лежал использованный шприц и несколько наполненных шприцев на маленьком подносе на случай негативной реакции. Лишняя предосторожность не помешает.
Неслышно вошла Леа. Когда Федор обернулся, она кивнула в сторону лестницы и тихонько прошептала:
— Пришла его мать.
Федор решительно замотал головой. Только наблюдающих матерей ему тут не хватало. Роман уже не мальчик.
— Я так странно себя чувствую… странно, но приятно, — пробормотал Роман, провожая взглядом выходящую из комнаты Леа.
— Хорошо, — кивнул Федор. — Сейчас просто расслабьтесь. Отдайтесь своим чувствам, пусть они управляют вами. — Он включил магнитофон и направил микрофон на пациента.
— Я… мне хочется пить.
Роман снова закрыл глаза, руки плавно опустились вдоль туловища и периодически слегка вздрагивали.
— Это пройдет… Роман, давайте вернемся к тому случаю на берегу океана, чуть больше чем на год назад. Вы рассказали, что вспомнили белую комнату и медсестру в ней. Мы могли бы поговорить об этом подробнее?
— Я…
— Не спешите.
— Она держит меня за руку. Это то, что я о ней помню. Легкое прикосновение, моя рука в ее руке. Тяжело дышать. Давление в груди, что-то давит изнутри и сжимает мне легкие. А потом — мой последний вдох! Я помню, как еще подумал тогда: неужели это взаправду последний вдох в моей жизни? О боги! Боль в животе возвращается, действие морфия прекращается… Доктора говорят: у меня рак кишечника, но все же… Может быть, стоит попытаться сказать сестричке о том, что боль становится сильнее? Она такая миленькая и не подумает, что я какой-то нытик. Остальные здесь общаются со мной более формально, а она… она называет меня Говардом… Я сейчас ощущаю к ней такую близость, какой никогда не было у нас с Соней… Моя маленькая еврейская женушка… Ха-ха, подумать только: я женился на еврейке… А моим лучшим другом какое-то время — пока он не помешался на религии — был добрый старина Данн, ирландец… Я хочу поднести руку сестрички к своим губам, хочу поблагодарить ее за доброту ко мне. Но я уже не чувствую ее руки. Я парю над нею… Слышу голос, горловой, нечеловеческий голос. Он раздается надо мной, выше потолка, выше крыши дома. И он взывает ко мне. Он даже выше неба. Но нельзя обращать на него внимание. Я должен убраться оттуда, должен найти что-то такое, что поможет мне удержаться в этом мире… Я хочу сообщить своим друзьям, что со мной все в порядке… Я плыл, плыл по воздуху и наконец очутился перед домом Данна. Там под большим вязом свернулась клубочком кошка, беременная. Я люблю кошек. Чувствую, как меня тянет к ней. И снова он, этот зов из-за горизонта, из далеких далей. Мне нужно задержаться в этом мире. Кошка… Я падаю… падаю в нее. Теплая, умиротворяющая темнота… потом звуки и запах… запах ее молока и ее мягкого живота. Свет! И я помню, как исследую окружающий мир: двор, огромное дерево, нависшее надо мной… Проходят дни, и я расту… Вкусненькая мышка бежит стремглав, пытаясь спастись от моих когтей…
Федору пришлось наклониться к пациенту, чтобы лучше слышать.
— О, мыши, они гораздо приятнее на вкус, когда пойманы за миг до спасения! И еще птички — они, кажется, счастливы умереть в моих когтях. Их глаза как самоцветы… Свет меркнет… Самоцветы проваливаются в вечность… сливаются там со звездами… Я едва ли способен думать, но за меня думает мое тело, когда я брожу в ночи. Неслышно плыву через глубокие тени… Другие коты и кошки — б
Федор в задумчивости покачал головой. Сеанс проходил не так, как он планировал. Под воздействием этого препарата Роман не должен был быть способен к фантазиям. По своему составу препарат близок пентоталу натрия, «сыворотке правды», однако действует еще более эффективно. Он слой за слоем вскрывает воспоминания человека, истинные воспоминания… Но воспоминание Романа о том, как он был котом… Возможно, он вспомнил какой-то эпизод из детства, в котором воображал себя котом?
— Как… — Завороженный происходящим, Федор откашлялся, сердце его громко стучало в груди. — Как далеко простираются ваши воспоминания? До того, как вы были котом, до белой комнаты?
Роман негромко застонал:
— Как далеко… как глубоко… ночные призраки… Я пришел в этот дом повидать Данна. Из всех моих друзей по Клубу провиденсских литераторов-любителей ему я доверял более всех остальных. Удивительно вообще, отчего я так доверяю какому-то ирлашке — я ведь порой в открытую насмехаюсь над их братией из Норт-Энда, но тем не менее я люблю работать вместе с добрым старым Данном на его маленьком печатном прессе в подвале этого огромного, пахнущего плесенью старого дома. Я часто испытываю искушение принять его предложение и отведать вино, которое его отец хранил в том тайнике внизу. Но я этого не делаю. А Данн любит периодически отхлебнуть немного вина из отцовских бутылок. Потом доливает туда виноградный сок. Старый ирландский плут прячет бутылки от жены — она не одобряет его пристрастия к выпивке… Вино привезено из Италии, его поставляет старику один тамошний священник… Дорогой мой старина Данн! Как-то я даже написал за него речь, которую он потом с успехом произнес… Да, побыл «литературным негром» — удивительно и даже забавно думать о том времени, если принять во внимание, как долго я бродил по Провиденсу, от дома к дому, страшась Великой Бездны, которая распахнула надо мной свой зев в тот миг, когда я испускал последний вздох. Меня больше нет. Заметил ли это хоть кто-нибудь? — Он издал негромкий хриплый стон. — Что люди будут помнить обо мне? Главным образом, я думаю, им на память придут интеллектуальные грехи моей юности. Но почему вообще люди должны вспоминать меня? Нет, я уверен: никто и не вспомнит… Если бы только можно было рассказать им, что я увидел в тот день во время поездки во Флориду! Я вышел тогда из автобуса на побережье Южной Каролины, на промежуточной остановке… то была последняя моя настоящая поездка, в тридцать пятом году… шофер сказал нам, что автобус задержится более чем на час… было время посетить маяк на мысе неподалеку от автобусной станции. Я тогда был полон решимости поближе узнать океан. Хотел действовать наперекор самому себе. Но нельзя дважды войти в одну реку. Тем не менее я из кожи вон лез, пытаясь что-то изменить. Я пойду к морю и не успокоюсь, пока не примирюсь с его бурными безднами. Вопреки тому, что я говорил Уондри, — или же благодаря этому. Я покажу им, что они ошибаются, считая меня всего лишь заумным чудиком, боящимся всего и вся. Вышел к маяку — это древнее полуразвалившееся сооружение с остатками ограды. Сломанный шпиль на крыше… какая жалость! Похоже, накануне был сильный шторм… я вижу принесенный морем мусор, перемешавшийся с обломками маяка… яростные волны разрушили нижнюю часть обращенной в сторону моря стены… А это что, там, под ней? Полость? Я перелезаю через ограду, пробираюсь по осклизлым камням, привлеченный тайной, возможностью обнаружить загадки далекого прошлого… Вероятно, маяк был сооружен на месте старого колониального строения… И вот — углубление, затянутая паутиной потайная камера, и в ней небольшой водоем с черной непрозрачной водой, в которой кое-где поблескивают желтые пятна. Что такое может сверкать желтоватым в черном, как ночь, пруду, сокрытом под старым маяком? Как будто у маяка горит один огонь на верхушке и второй, перевернутый, обращенный к глубинам преисподней… Теперь я стою, гляжу в эти черные воды и вижу… нечто такое, что прежде встречал только в снах! Искривленные шпили, разрушенные купола, летающие твари без лиц… Не могу удержаться на ногах… падаю… падаю в эту черноту… глотаю соленую воду. Что-то извивается в воде, когда я делаю глоток. Угорь? Угорь, не имеющий физического тела. И все же он устраивается внутри меня, ждет чего-то, шепчет…
Кругом темнота… Бреду куда-то…
Вот я уже в автобусе, все вокруг словно в тумане. Как я вернулся к автобусу? Не помню. Водитель с обеспокоенным лицом спрашивает меня: «Вы уверены, сэр, что с вами все хорошо? Вы насквозь промокли». Убеждаю его, что я в полном порядке. Прошу только подождать несколько минут и иду в туалетную комнату на станции, чтобы сменить платье. Остальные пассажиры гневаются — из-за меня им пришлось еще больше задержаться. Испытываю странное чувство, когда иду назад к автобусу. Должно быть, исследуя полуразрушенный маяк, я где-то сильно ударился головой. У меня было видение, кошмарное видение, не могу только припомнить в точности… мне чудилось, будто нечто пробралось ко мне в рот, потом проникло в желудок и еще дальше, в кишечник… нечто, не имеющее тела в привычном понимании… Я очень устал. Мгновенно засыпаю на сиденье, а когда пробуждаюсь, мы уже едем по северной Флориде.
Федор взглянул на магнитофон, чтобы удостовериться, что он работает. Неужели он неверно рассчитал дозу лекарства? Это не могут быть настоящие воспоминания! Роман просто не может помнить того, что происходило в 1935 году! Тем не менее ему определенно удалось приоткрыть дверцу, ведущую в подсознание Романа Боксера. И что там открылось — натура писателя? Похоже. Одно повествование внутри другого, воспоминание о воспоминании. И что же скрывается за всем этим?
Глаза его закрыты, веки трепещут. Роман облизывает губы и продолжает хриплым голосом:
— …путешествие на Кубу пришлось отменить, довольствовался Флоридой. Видел аллигаторов в неподвижной зеленой реке — показалось, будто мельком приметил длинный, узкий зеленый глаз и внутри этого глаза желтоватый свет, льющийся с неведомых черных небес… На обратном пути в автобусе пришлось написать целую кучу писем, боюсь только, что почерк будет с трудом разбираем… О, опять эта боль! Она поселилась внутри и беспрестанно грызет меня. Будь оно проклято, мое слабое здоровье! В последние годы мне вроде бы удалось набраться сил, я открыл для себя целительную силу солнца — но вот опять старый недуг впился в меня своими зубами. Я боюсь показаться врачу. Равно как и не могу себе этого позволить. Вся моя пища сегодня состоит из нескольких крекеров и чашки чая… большего мне просто не удастся проглотить из-за этой сводящей с ума боли во внутренностях… Похоже, я теряю вес… Умер Р. Э. Г.! Трудно представить, что «Боб с двумя пистолетами» наложил на себя руки.{2} Он должен был бы быть могучим воином, играючи расправляющимся своим мечом с безликими летающими тварями, атакующими его в заброшенном жутком храме, а не потерянным человечком, который вечно бормочет что-то о своих техасских соседях и не может пережить тяжелой болезни матери. Все мы не должны быть теми, кто есть, всем нам предначертано было стать кем-то другим, лучше, чем на самом деле. Но мы были взращены на зараженной почве — и я, и Р. Э. Г., зараженные души, которых коснулось сияние извне. Я писал от всего сердца, но сердце мое было заключено в оболочку из темно-желтого стекла, дававшего мертвенный свет. А как много всего я хотел еще написать! Большой роман о поколениях исконных обитателей Провиденса, об их борьбе и их великолепии, об их мрачных тайнах и их доблести. Возможно, после смерти я смогу быть с ними. Я стану одним целым со старинными домами Провиденса, буду бродить по городу и отыскивать его тайны… И я ни за что не покину Провиденс после того, как испущу свой последний…
Милая маленькая сестричка берет меня за руку — нежнее, чем когда-либо брала Соня. Но благослови Господь Соню за ее бесконечное терпение! Если бы только… но сейчас уже слишком поздно думать об этом. Сестричка обращается ко мне: «Говард, вы меня слышите?.. Доктор, мне кажется, мы его потеряли! Жалость-то какая! Такой был приятный джентльмен, и едва ли старше, чем…» Остального уже не слышу; я парю над ними, удивленный тем, насколько истощено мое безжизненное тело: губы оттянулись, обнажив зубы, массивная челюсть выдвинулась вперед, в пальцах, кажется, не осталось и кровинки. Я рад наконец освободиться от этого тела. Здесь нет больше боли! Но что-то зовет меня из тьмы наверху. Сияние Небес? Нет-нет, мне-то все ведомо. Я знаю о мрачных безднах, о бесконечном провале там, на краю неба. Вечно голодная Бездна. Я не хочу туда! Я отправлюсь повидать Данна. Да, добрый старина Данн. Есть что-то умиротворяющее в компании моего приятеля по Клубу. Я отыщу дорогу к дому Данна… Сюда, а затем сюда… Перелетаю от одного дома к другому… Сколько времени прошло? Годы? Да, но это не имеет значения. Я несусь, точно падающий лист, с потоком времени, меня гонит по улицам Провиденса. Как же быстро сменяются времена года! Желтеющие листья, падающий снег, весенняя капель, тюльпаны… Я вижу других духов. Некоторые пытаются заговорить, но я их не слышу… Вот он — дом Данна! Сейчас посмотрю, дома ли он сам. Но нет, отец Данн переехал отсюда{3}. Вижу маленькую ирландскую девочку, которую усыновили Данны. И еще вижу кошку, ее кошку, вскорости ожидающую потомства. О, быть котом! Почему нет? Мышки… они вкуснее, когда убегают… говорю с девочкой… она в страхе кричит и швыряет в меня какой-то предмет. Прогоняет меня из дому!
Но что это? По улице несется одна из этих грохочущих металлических штуковин! Я попадаю под колеса огромного грузовика, и они сминают меня, будто мокрую тряпку… Чудовищная боль… Я парю над грузовиком и вижу, как корчится в предсмертной агонии мое тело — тело кота. Но я снова чувствую себя умиротворенным и вновь дрейфую над старым Провиденсом. Хочу, как и ранее, странствовать от одного дома к другому… и ждать. Быть может, в следующий раз мне повезет найти более подходящий объект.
Великая Бездна взывает ко мне, снова и снова. Но я не отвечу на ее зов! Моя древняя душа исполнена силы, такой силы, какой никогда не имело мое тело. Она сопротивляется. Теперь я могу вспомнить, что увидел в развалинах старинного маяка: под его фундаментом скрывался потайной водоем, древний пруд шаманов из индейского племени наррагансетт. В нем был сокрыт фрагмент огромного полупрозрачного желтого камня, часть гораздо большего монолита, ныне затерянного глубоко в водах океана, а некогда располагавшегося в самом центре древнего храма в стране, которую некоторые зовут Атлантидой.
Похожий на кошачий глаз камень откололся от Юггота в результате столкновения с кометой и спустя какое-то время прилетел на нашу планету, где вступил в мысленный контакт с первыми «настоящими людьми». Он дал древним шокирующее знание об их ничтожности в масштабах Вселенной и о бесконечном мраке Космоса.
Он говорил и со мной, завораживающим шепотом, еще с той поры, когда я был ребенком. Моя мать тоже его слышала и видела мельком его проявления: безликих тварей, которые уползали от него и скрывались за углом дома. Она мне все рассказала о них, моя дорогая полубезумная матушка Сара. Она бывала в том месте и слышала его шепот. И похоже, он заронил в меня свое семя — и семя это проросло в причудливое древо моих невероятных историй…
Я дрейфую над обсаженной вязами улицей, не в силах покинуть мой любимый Провиденс. Однако зов Великой Бездны столь силен. Настойчив. Особенно громко он звучит, когда я посещаю кладбище Суон-Пойнт. И он уже более не просит — теперь он требует!
На этот раз есть только один способ избавиться от него: я должен скрыться в чьем-то теле… Мне нужно найти место, в котором можно было бы затаиться, как я прежде затаился в теле кота… Замечаю женщину. Это миссис Боксер, она ждет ребенка. Я чувствую, как в ее чреве колотится сердечко — и оно взывает ко мне… Проникаю в нее и засыпаю там, соединяюсь с ее сыном, он сейчас как «чистая доска»…
Прихожу в себя на пляже, уже взрослым человеком. Я не могу нормально говорить. Не способен контролировать свое тело. Оно дергается, словно в лихорадке, и произносит что-то в маленькое устройство, а оттуда раздается голос: «Господи, о чем ты? Это же твоя мать! Ради всего святого, что такое ты говоришь, Роман?» Если б только я мог заговорить и назвать ей свое имя. Слышу голос — он исходит из моего собственного рта, но это чужой голос, он принадлежит не мне. Хочу назвать ей свое имя, но не могу… Меня зовут…
Федор склонился еще ниже над пациентом. Следующие слова тот произнес едва слышным шепотом:
— …Говард. Говард Филлипс. Говард Филлипс Лавкрафт…
После этого Роман уснул — естественная реакция организма на действие препарата. Сейчас его нельзя было беспокоить, будить, задавать вопросы, ради его же безопасности.
Совершенно сбитый с толку Федор сидел рядом с Романом и внимательно смотрел на мирно спящего молодого человека. Он находился в фазе быстрого сна. Как бы Федору хотелось знать, что ему сейчас снится!
Федор вырос в Провиденсе и, конечно же, как все местные жители, слышал про Лавкрафта. У юного Федора Чески был в жизни свой «лавкрафтовский» период. Но однажды — было ему тогда тринадцать лет — мать обнаружила книги, решительно собрала их в стопку и с грозным видом объявила сыну, что он может навсегда забыть обо всех поблажках и хорошем к себе отношении, если вздумает снова их читать. Она сказала, что ей-то известно про
Безусловно, это был один из приступов паранойи, так характерных для матери, но после того случая Федор стал проявлять интерес к более современным авторам: сначала Брэдбери, за ним последовал Сэлинджер, а после он переключился на Робертсона Дэвиса. О Лавкрафте Федор больше не вспоминал — по крайней мере, осознанно.
Мать Федора, когда на нее «находило», бывало, болтала о коте, который жил у нее, когда она была маленькой девочкой. Этот кот разговаривал с ней. Она смотрела в его глаза и слышала, как его голос звучит у нее в голове, как он нашептывает ей о других мирах. Мирах мрака. И вот однажды она не смогла больше выносить этого и вышвырнула кота на улицу, где его раздавил несшийся на бешеной скорости грузовик. Мать боялась, что с тех пор душа кота преследует ее; и еще она боялась, что она будет так же преследовать Федора.
Холодок пробежал по спине Федора, когда он осознал, что всецело поддался чарам невероятного повествования Романа Боксера. Надо же — почти поверил в то, что этот молодой человек является реинкарнацией известного писателя, скончавшегося в 1937 году. Вероятно, ему все же частично передалась от матери ее повышенная впечатлительность.
Федор вздрогнул. Сейчас очень кстати было бы выпить.
Он подумал о вине, обнаруженном в подвале. Оно по-прежнему оставалось там. По словам Хэла, вино превратилось в уксус, но он же проверил только одну бутылку. Федор почувствовал неодолимое желание снять пробу с еще одной. Возможно также, внизу ему попадется что-то могущее пролить свет на историю Романа…
Молодой человек мирно спал. Почему бы и нет?
Федор спустился на первый этаж и обнаружил, что мать Романа ушла. Леа, зевавшая за своим столом, сообщила, что та, не находя себе места от беспокойства, отправилась проведать сестру.
Он посмотрел на девушку и в который уже раз подумал, что надо бы как-нибудь пригласить ее на свидание. Насколько Федор знал, она ни с кем не встречалась, так что шансы у него были.
Он уже практически произнес заготовленные слова, но в последнюю секунду передумал, кивнул Леа и сказал:
— Я справлюсь здесь и сам. Пациент спит… он останется здесь на ночь… Так что можете идти домой.
Федор проводил девушку взглядом и направился к двери в подвал. По дороге он припомнил слова агента, что этот дом на протяжении многих поколений принадлежал семейству Данн. Несомненно, Роману удалось каким-то образом разузнать историю дома, и теперь он ввел ее в свое безумное повествование. Наверное, парень просто является фанатом Лавкрафта.
Федор нащупал выключатель на стене вверху лестницы, включил свет и начал спускаться в подвал. Лампочка, по его мнению, была слишком яркой для такого пространства, и у него сразу заболели глаза. Проклятый желтый фонарь!
Он прошел в угол подвала, где находился тайник. Крышка прикрывала отверстие, как он ее оставил в прошлый раз. Ломик также лежал там. Действуя ломиком как рычагом, он приподнял крышку — это оказалось труднее, нежели он ожидал. Бутылки были на месте. Но как же их открыть?
Черт возьми, почему бы не рискнуть немного и не попробовать сделать так, как показывают в кино? Федор вытащил первую попавшуюся бутылку и ударил о стену горлышком. Оно аккуратно отлетело. Вино выплеснулось кроваво-красной струей на серый бетонный пол.
Федор осторожно принюхался — уксусом совсем не пахло. Напротив, аромат — букет вина — мог бы сравниться с духами.
Горлышко откололось очень ровно, и можно было без риска сделать небольшой глоток. Он уселся на один из ящиков, поднес бутылку ко рту и отхлебнул совсем чуть-чуть, готовый тут же сплюнуть, если вино окажется испорченным.
Однако оно оказалось восхитительным. Очевидно, эта бутылка была закупорена лучше той, которую тестировал его приятель Хэл. Странно было представить, что вино пролежало нетронутым долгие годы — оно находилось здесь еще в то время, когда его мать жила в этом доме. Лишь один-единственный раз она упомянула фамилию людей, которые ее удочерили. Данны…
Федор испытывал сильное желание так и сидеть здесь, потягивая вино из отбитого горлышка. Это было совсем на него не похоже. Пара бокалов отменного пино в престижном баре — другое дело. Однако сейчас он был здесь…
Нет, как все же странно сидеть в подвале старого дома, среди пыли и бетона, и пить вино из бутылки, открытой столь экстравагантным способом.
«Как будто я — это не я. Словно я до сих пор нахожусь под влиянием, под чарами этих бредней Романа. Словно что-то привело меня сюда. Что-то побуждает меня подносить бутылку ко рту… делать большие глотки…»
Да почему бы и нет? Еще один глоток. Если он собирается пригласить Леа на свидание, нужно действовать более непринужденно. Можно было бы позвонить ей и сказать, что вино оказалось намного лучше, чем они предполагали. Да, неплохая мысль! Попросить ее приехать и попробовать…
Федор облизал губы и отхлебнул еще. Вино было просто превосходное, с насыщенным и каким-то необычным вкусом. Похоже на трагическую песнь. Он рассмеялся над своими мыслями. Сделал глоток. Как там говорил Роман?
Федор снова приложился к бутылке… и, подняв голову, посмотрел на лампочку. Ему пришлось зажмуриться — настолько ярко и агрессивно било в глаза это маленькое солнце. Точно глаз, сверкающий желтый глаз, глядящий на него из какого-то далекого далека…
Внезапно он вскочил, вздрогнул всем телом. Непослушные руки не удержали бутылку, она грохнулась на бетонный пол и разлетелась на осколки с оглушительным звоном, который, казалось, бесконечно, отражался от стен подвала, породив эхо… и в этом эхе зазвучал голос. Голос его матери… тот самый голос, что он слышал в телефоне и который произносил загадочные фразы. На этот раз слова были другие:
Подвал, до того освещенный одной-единственной лампой, внезапно, как показалось Федору, озарился всеми цветами радуги. Ослепленный, он повернулся и, спотыкаясь, зашагал к лестнице. В голове гудело.
Он поднял голову и увидел Романа Боксера, стоящего на верхней ступеньке.
— Доктор! С вами все в порядке? Вы ведь доктор Чески, верно? Я помню, так вас зовут…
Шатаясь, Федор начал подниматься. Должно быть, вино оказалось чересчур крепким. Уже мерещится всякое. И он никак не может одолеть эту чертову лестницу…
Когда он добрался до третьей сверху ступеньки, Роман протянул ему руку:
— Вот, держитесь. Вы, кажется, не очень хорошо стоите на ногах.
Но Федор отшатнулся. Он боялся прикоснуться к Роману, хотя сам не понимал почему.
— Вы… вы должны сейчас спать.
— Ну да, но я просто проснулся. И все в полном порядке! Не знаю, какое снадобье вы мне дали, но подействовало оно наилучшим образом. Боль в животе исчезла! Я так удивился тому, что нахожусь не в больнице. Да… Мне уже думалось, я не жилец. Как это мило было с вашей стороны привести меня домой. Домой, я не ошибаюсь? Скажите, а эта сестричка — она здесь?
— Сестричка? Как… — Федор облизал пересохшие губы. — Как вас зовут?
— Вы и в самом деле чересчур увлеклись вином, мой друг. Я ваш пациент, Говард Лавкрафт. — Роман широко улыбнулся и вновь протянул доктору руку.
Федор дернулся назад, испытывая иррациональный страх перед этой рукой. Рукой мертвеца. Нога Федора соскользнула со ступеньки, он неловко взмахнул руками… и кубарем покатился по лестнице. Рухнул на пол и услышал тошнотворный хруст…
Тьма стала просачиваться в треснувший от удара череп. Она поглощала Федора, уносила его прочь…
Он двигался сквозь мрак, плыл по орбите далекой планеты. Затем начал опускаться, тонуть в затянутой густыми облаками атмосфере чужого мира…
Нет! Он не хотел попасть туда!
Федор сопротивлялся изо всех сил в попытке вернуть свое нематериальное «я». Это был долгий путь назад — целая вечность, непостижимым образом уложившаяся в несколько минут… И вот он пытается ползти по бетонному полу подвала. Кто-то помогает ему приподняться. Кажется, его зовут… Роман?
Поделиться книгой: