Помоги проекту - поделись книгой:
Ты – съел вишенку, посадил в землю; через три года появилось дерево. На ней вишенки. Это что такое? – Это умножение вишенок. Это умножение ореха. Это умножение чего-угодно. Все, что растет, это все умножается. Из одного семечка. Из одной капельки. Бог множит, множит, множит. Это постоянное занятие – умножать. «Ты работай – Я умножу!»
«Давай – делай! А Я буду умножать» – вот такой у нас сегодня с вами закон.
Потом вот еще что. Можем вернуться к нашей простой обычной еде. Господь, когда Он начал ломать хлебы, Он – (как пишется в Евангелие) – «сначала воззрел на небо».
Он их посадил – (как пишет Марк) – по пятьдесят человек. Посадил на траве. Они сидели такими большими кучами, Он между ними стоял. И держал хлебы. Кстати, хлебы были ячменные. Как говорит нам тоже история библейская – раввины называли ячменный хлеб пищей скотины. Они считали, что человек должен есть пшеничный хлеб. А ячменный хлеб он есть не должен – это слишком бедная еда. (И подчеркивается в Евангелие, что Господь ел ячменный хлебушек). Он поднял глаза на небо и только после этого стал ломать.
Вот и нам с вами, нужно садиться за стол и поднимать глаза на небо. Поднять глаза на небо. Можно просто физически поднять, можно – духовно поднять. А можно: и –так, и – так.
Один раз батька пошел воровать кукурузу на чужое поле. Это может быть в Союзе было (пошел на колхозное поле), может быть в Германии было (пошел на соседнюю ферму) – воровать чужое. Взял с собой сына на помощь. Дал сыну мешок, чтобы тот держал, куда складывать эту краденную кукурузу. Пришел – ночь. Он туда смотрит – нет никого, туда смотрит – нет никого. Обернулся назад – вроде нет никого. Говорит сыну: «Держи мешок!» А тот: «Папа, ты забыл посмотреть еще в одну сторону!» Отец: «Куда?» Сын: «Туда! – (показывает наверх) – ты на небо не смотрел, папа. Все видит Господь с неба!»
А Господь, перед тем как ломать хлебы, – смотрел на небо.
И вот мы спрашиваем, братья и сестры, сегодня сами себя: «Мы часто смотрим на небо?» Нет!! Опять-таки, потому что – суета. «В – землю!.. в – землю…» Вы помните, что свинья считается нечистым животным по Библии. Свинья сама ни в чем не виновата. Это обычное животное. Милое – в чем-то. В чем-то страшное и опасное иногда. Голодная свинья страшнее волка, между прочим. Это – страшное существо. Но мы знаем ее в том виде, в котором мы ее знаем, в этом откормленном, приготовленном в колбасах. Свинья – она смотрит только в землю. Говорят, у нее позвоночник так хитро сложен, что, когда она отъелась, она не может голову поднять не может. Она постоянно смотрит только вниз. Даже, если бы она хотела – не поворачивается у нее голова на небо.
На небо свинья не смотрит. Не хочешь быть поросенком – смотри на небо!
Поднимай на небо глаза и говори: «Господи, Слава Тебе! Слава Тебе, живущему на небесах!» Как псалом говорит: «Возведох очи мои в горы, отнюдуже приидет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворшего небо и землю!» (Пс. 120). Слышите?
Вот Господь на небо посмотрел, потом хлебушек поломал. Потом – умножил.
Вот и мы, когда будем за стол садиться, будем тоже смотреть на небо. Хоть мы заработали себе на хлеб, и Бог нам его дал; но, если Бог чего-нибудь не захочет, у нас ничего не будет. Поэтому, нужно молиться, конечно, перед едой.
И нельзя ноги класть на стол. Как это в американских фильмах главные герои делают. Нельзя садиться на стол. Нельзя танцевать на столе. Стол можно целовать. В наших деревнях старые люди так и делали. Они садились за стол, как за престол. Видели, священник в алтаре – престол целует? Престол – это, как бы, ладошка Божия, которая раскрыта, и на которой хлебушек лежит. И с этой ладони мы питаемся. Мы как птички прилетаем поклевать хлебушек с ладони Божией. Мы причащаемся Тела Христова на престоле и клюем как птицы небесные эту небесную пищу. И любой стол – это престол. Есть такая пословица русская: «Коли хлеб на стол, то и стол – престол. А коли хлеба ни куска, то и стол – доска». И в старых наших обычаях, которые все позабылись (при советской нашей власти или раньше – не знаю), люди, когда садились за стол – они его целовали. Сейчас у нас такого нету. Нам это дико было бы. А они клали хлеб на стол и целовали его. Когда поднимались из-за стола, тоже крестились и целовали стол. Слышите?
И до сегодняшнего дня в Польше есть такой обычай. Когда хозяйка хлеб режет, она сначала на корке хлеба режет ножом небольшой крестик. Нарисовала крестик ножиком. А потом уже режет. Кому дает первый кусок? Сыну? Дочке? Внуку? Себе? – Мужу! Мужчине за столом первому. Крест нарисовали на хлебе. Краюху первую отрезали – это отцу. А потом всем по очереди. Слышите? Люди всю свою жизнь пытались сделать так, чтобы Бога не забыть. Это все пропитывало быт христианский.
У нас же этого далеко нету. Мы все потеряли. С цивилизацией. С теми переездами. Родились в Иркутске. Живем в Магадане. Потом переселяемся в Австрию или Ирландию. И мы все позабывали. Могилы наших родных непонятно где. И мы мечемся по миру. И, если бы не Церковь Святая, мы вообще бы были какие-то приблуды, какие-то потерявшиеся. Мы только в Церкви дом находим. Находим историю, находим знания. Находим друзей. Находим мир. Находим исцеление души и тела. Находим благодать. Находим Господа неба и земли. Находим дом родной. Только через Божию Церковь. Где еще? Нас так всех поразбрасывало, что мы не может к дедушке на могилу прийти. Далеко лежит наш дедушка. И папа, если умер, – далеко лежит.
Вот это дом Божий, в который мы прилетаем с разных сторон. Как птички. Хлеба поклевать. Этой небесной пищи. Хлеба небесного. Когда вы будете кушать, есть садиться (говорят, что слово «кушать» некрасивое; не знаю – мне нравится; по-моему, хорошее слово), когда вы будете кушать садиться, вспомните, как по Божьему надо.
Теперь, смотрите. Еще такая вещь есть (простая совсем) – надо научиться доедать все, что на тарелке. Вы скажете – это не духовный вопрос. Я скажу – духовный. Нужно доедать все, что на тарелке лежит. И брать себе столько, сколько ты съесть сможешь. И пищу нельзя выбрасывать. Если у вас есть свое хозяйство, если у вас ест козочка, курочка… свинка… кто-нибудь еще; если у вас есть, кому отдать после себя недоеденное, – пожалуйста. Но, если у вас нет никого, – борщи в унитаз не выливать! Старую пищу, которой у вас холодильник набит, в субботу вечером – не выбрасывайте, чтобы в воскресение из супермаркета еще завести. Так нельзя жить, Бог – накажет.
Нужно беречь все, что касается еды. Хлеб на пол упал – поднимите, поцелуйте и положите на какой-нибудь бордюрчик. Птица склюет или как-нибудь иначе.
Детей так научите, чтобы они любили простую пищу. Потому что – дети наши живут очень хорошо. И у них есть тысячи разных сникерсов, марсов, …этих сладостей – миллион. Но они простой хлеб не едят. Если наши дети простой хлеб не едят – значит, мы их развратили.
Если ребенок хочет есть, мама должна дать ему хлеба. Если ребенок хлеба не ест, значит, он не хочет есть. Он просто хочет гортань пощекотать. «А что ты хочешь, сынок? – Не знаю – Хочешь йогурт? – Нет. Хочешь молока стакан? – Нет. А что ты хочешь? Хочешь кока-колы? – Нет. – Что-ж ты хочешь? – А я не знаю… что-то хочу, …но не знаю, что…»
Понимаете? Это ты не есть хочешь. Ты развратился просто. Ты уже развратился. Когда человек голодный, он жует хлеб, запивает водой и счастлив при этом.
Вот какая простая вещь нужна еще современному человеку…
В общем, вспомним все это… До кучи соберем… . Потому что – это такая наука наша.
Человек не был создан как ангел. Он был создан как человек, нуждающийся в пище. Еще в раю, когда был человек создан, Господь сказал: «Всякое дерево в раю будет в пищу!» То есть, человек нуждался в еде с самого начала. Зачем это нужно человеку? Затем, чтобы он любил природу, переживал за нее, оберегал ее и был для нее царем, а не диктатором. Чтобы человек не издевался над природой, не лил мазут в речку, не плевал в колодец, не ломал все вокруг себя. Потому что – он кормится от земли. Земля кормит человека. И, если мы совсем будем, нераскаянно грешные, Господь нас, как раз, накажет через землю. Земля рожать перестанет. Она трястись начнет. Она будет сбрасывать с себя грешного человека. Землетрясениями будет счищать с себя эти построенные дома, ненужные на земле для нее. Скажет: «Хватит издеваться надо мною!» Понимаете? Самой землей нас Бог и накажет. Водой накажет… если мы Его прогневаем. Потому что – мы должны любить это.
Мы от этого питаемся. Мы потом в эту землю ляжем. Мы потом из нее воскреснем. Поэтому, можно даже и поцеловать ее иногда. У Достоевского так и описывается. «Хочешь, помириться со всеми, помирись с людьми, и у земли не забудь попросить прощения: «Прости меня и ты, мать сыра земля. Потому что я и тебя оскорбил: и плевал на тебя, и не замечал тебя, и пользовался тобою. И вообще о тебе не думал. И небо, прости меня. И – земля, меня прости. И люди – простите. И – ангелы. И – живые меня простите, и – мертвые. Потому что я перед всеми виноват».
Слышите, что такое кающийся человек? Мы должны любить эту землю. Потому что мы от нее зависим. Но знать нужно, что земля только на время дана нам здесь в пользование. А вообще-то мы небесные существа. Наша жительство на небесах есть.
Поэтому, я вам говорю, что мы прилетаем в храм Божий. С раскрытой ладони Божией хлебушка поклевать. Господь нам как «цыпа-цыпа-цыпа» раскрывает ладошку Свою и дает небесную пищу. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь!» Мы прилетаем сюда, чтобы с раскрытой Божьей ладошки хлебушка поклевать.
Поклевали? Наелись? Нет никого голодного? Все, кто хотел, все причастились? Кто хотел… Кто чувствовал, что приготовился. Кто мог… Кто любит… Кто хочет…
Так было и там!
Смотрите, какая просфорка маленькая. Какая маленькая! Из которой потом будем тело Христово. Она небольшая. А сколько людей наелось. Сколько было причастников. Сорок? Пятьдесят? От маленького хлебушка пятьдесят сытых людей.
Вот вам еще одно умножение хлебов Господних. Мы – ломаем. Господь – умножает.
Вот такие нам уроки предлагает Святой и Благословенный Иисус Христос. Сын Божий и Марии Девы через Святую свою невесту. Через Церковь Христову. Которую мы должны с вами любить. Потому что – без нее нам вообще нет жизни. Нету для нас ни радости, ни здоровья, ни счастья. Ни будущего, ни прошлого нет у нас с вами, если мы забудем Божью Церковь. Поэтому, любите ее и вбегайте в нее, как говорил Феофан Затворник «Как с мороза в теплую комнату». В Церковь Божию приходите – отогреваться. И каждый раз сюда приходите научиться чему-то. Что-то услышать. Что-то понять. Что-то запомнить. Поплакать за себя. Порадоваться о Господе. Полюбить стоящего рядом человека. Помолиться Богу за живых и усопших. Лечить свою душу.
Это лечебница вообще-то. Это поликлиника. Это хлебная лавка. Это пекарня. Здесь мы едим. Здесь мы лечимся. И это школа. Здесь мы учимся. Вот что такое Церковь.
Тут мы лечимся, тут мы учимся, тут мы кушаем. И тут мы вспоминаем, кто мы такие. Представляете? Как много она нам здесь дает.
Слава за это все. И за то, что мы сказали. И за то, что мы не можем сказать. Потому что – язык человеческий ограничен. Он хоть и без костей, а все равно всего сказать не может.
За все, что есть. И за все, что будет. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу. И ныне, и присно, и вовеки веков.
Аминь. Христос Воскресе!
Как по-немецки будет Христос Воскресе?
Christus ist auferstanden!
Мученик Мамант /Проповедь 15.09.2019/ (19 сентября 2019г.)
Христос Воскресе!
Я хочу вам сказать несколько слов сегодня о мученике Маманте, память которого совершается Церковью сегодня. Во-первых, слово «мамАнт» – это не то, о чем можно легко подумать. Это не тот лохматый слон доисторический, которого рисуют в учебниках по биологии. Это слово происходит от слова «мама». Первое слово, которое он сказал было «мама», и его назвали Мамас. То есть он по-гречески никакой не мамонт. Через «А» — на самом деле. Есть фамилия такая. У нас есть известный тележурналист Аркадий Мамонтов. Значит, в корнях где-то в его роду был кто-то Мамант, крещенный в это имя, и потом уже Мамонтовы появились такие.
В принципе, мы все Мама́нтовы в отношении некоем. Потому что первое слово у нас, как правило, у всех бывает «Мама». Правда в одном из советских фильмов молодая мама говорит своей начальнице: «Мой сынок заговорил!» Та: «И какое слово сказал? Наверное, мама?» – «Нет. Дай!» То есть – люди меняются. И не всегда к лучшему. Иногда первым словом бывает не мама, а – дай. Но, если вашим первым словом было – мама, – то вы тоже Маманты. В хорошем смысле этого слова.
Что важно: мама его, Руфина, – святая и папа его, Феодот, – святой. Они были патрициями, и за имя Иисуса Христа были подвергнуты тюремному заточению. Сидели в тюрьме и готовились к мучениям. И отец его молился и говорил: «Господи, я мучений не вынесу». Человеку легко сделать больно. Нежный организм человеческий. У него столько всяких нежных мест; и можно столько всякого железа и огня к нему применить, что любой кремень задрожит.
Вот он и говорил: «Я не вынесу. Мучений я не перетерплю. И отрекаться от Тебя не хочу. Забери мою душу раньше». И Господь забрал его душу до страданий. Он умер в темнице, не дождавшись колеса, огня, меча, расплавленного олова и так далее…
А жена его была на сносях. Имела как раз мальчика во чреве. Того самого – Мамаса. И она – раз такое дело – говорит: «И меня забери!» И ее Бог забрал.
Когда человек просит смерти, Бог ему часто ее дает. Иногда – не дает. Потому что – не готов человек. Ему нужно еще погреметь в жизни, как медному котелку. А тех, которые готовы, – забирает их Господь. Нужно просить в таких случаях. Видите! – забирает!
Она (Руфина) перед смертью разродилась живым ребенком, которого забрала на воспитание его тетка. Он сказал первое слово – мама. Она назвала его – «Мамас».
И так он вошел в историю Церкви.
Я не буду вам рассказывать всю его историю. А история его, в принципе, очень короткая. В свежем юношеском возрасте он был подвергнут истязаниям за Христа. Проявил великое мужество. До это еще совершил много чудес. Был усечен. Закончил жизнь свою. И был почитаем. И сейчас почитаем Церковью. По-моему (по-моему!) мощи его находятся на Кипре (если мне не изменяет память). На Кипре. Да. Один из святых Киприотского святого списка. Но страдал он не на Кипре. Он страдал в Малой Азии.
Много разных вещей я вам хочу сегодня сказать.
Во-первых, у нас может создаться такая картина (благодаря великомученику Георгию, Варваре, Екатерине и всем остальным страдальцам), что история Церкви была сплошной историей побед.
Их звали на суд. Что-то там говорили… «Отрекайся!.. – Не отрекусь!.. – А мы – тебя!.. – А мне все равно!..» Короче: его на лоскуты порвали, а ему не больно. И так далее…
Может создаться такая иллюзия. На самом деле – история Церкви гораздо грязнее и драматичнее… И – тяжелее… Как жизнь человека. В ней были истории отпадений, истории предательств. Были истории, когда человек изменял Христу, а потом – возвращался. Или: стоял, стоял, танцевал, танцевал; а потом – не поклонился. Всю жизнь – терпел. А потом – раз! – и не дотерпел. Почему в Евангелие и говорится: «Претерпевый ДО КОНЦА спасен будет» (Мф. 10:22). Еще и до конца нужно дотерпеть.
Ведь все ж терпят в жизни. Но – некоторые не до конца. Терпел, терпел и… «А!! Не буду!..» А через секунду пришло спасение. Пришло, …но не к тебе.
Как сорок мучеников Севастийских. Яркий пример.
Такая история мученичества в первые столетия Церкви… Да и потом – например, история Балканских народов под турками – там столько этих жутких историй – когда людей заставляли отрекаться хитростью. Как они потом – возвращались. Как они готовились к мученичеству. Как они – боялись. Как они – уходили. Потом-таки страдали. Там очень много трагедий. Очень много драматургии. Настоящей такой, человеческой, драматургии.
И вот в этой истории родители – Феодот и Руфина… Люди прекрасно знали, что: «Если меня начнут кромсать на части, я – не вытерплю!» Они знали, что их ждет.
Вот и я себе думаю: «А я, что ли, вытерплю?..»
В таких случаях человек может просить себе смерти заранее, потому что – есть предел человеческому терпению. Есть такие вещи, которые человек не выдержит. Один терпит долго голод. А другой, например, день не поест – он готов не знаю на что. Другой терпит другое. Чем хочешь можно мучить человека. Люди, повторяю, очень изощренные в пытках.
Вот вам такой интересный пример.
Что еще можно сказать о мучениках? Из того, что у меня в памяти всплывает. Из таких особых историй.
Были такие два мученика Никифор и Саприкий. Они оба сидели в темнице за Христа и оба терпели побои. И обоих ждал меч. И они умудрились поссориться в тюрьме. (…) А когда они шли на страдания один другому говорит: «Ты прости меня. Нас сейчас смерть ждет». А второй: «Не прощу!» (То есть, добавил к одной дурости вторую дурость). Тот, который попросил прощения положил голову на плаху, перекрестился, говорит: «Господи, прими мою душу!» И – ушел. А тот, который не простил, пошел, и перед плахой ноги у него ослабели, и он задрожал. Испугался: «Я принесу любую жертву. Только меня не убивайте». Отказался.
У мученичества есть нравственные основания. До конца терпит тот, кто имеет чистую душу. (…)
С одной стороны – да. Но с другой стороны меня всегда за душу берет святой Вонифатий. Житие его очень целомудренно, так кратко, так боком говорит: «Он был зельний пьяница и развратник преизрядный». Там так кратко говорится. (…) Ничего, в общем, хорошего. Только одно хорошее было в нем…
Служил он у одной богатой госпожи. (…) Жил с ней в блудном сожительстве. (…) Кстати, по римским законам это страшный позор, когда госпожа смешивается с рабами или слугами. (…) Не сколько они чистоту блюли, сколько честь свою пытались сохранить.
Она была христианкой. А он имел такой добрый обычай – обходить по вечерам городок свой, и, если какого-то нищего видел, вел его к себе. Кормил, одевал, давал ему помыться и что-то еще такое давал. Любил нищих человек!! И это его потом спасло.
Богу нужно зацепиться за что-то в человеке. (Бывает, что в человеке не за что зацепиться, а в Вонифатии было за что). (…)
Должен быть уголок души, не затоптанный грехом. Тогда Духу Святому есть где приземлиться. Это, если угодно, как «Ноевый» голубь. (…) Духу Святому, которого голубь символизирует, ему нужна какая-то небольшая сухая территория, на которую можно ножки опустить. Если в человеке нету этого, он не может иметь веры. (…)
Вот этот Вонифатий… Гуляка, пьяница, весельчак. А его хозяйка, с которой он живет (она – христианка) ему говорит: «Там на востоке мучают сейчас братьев наших за Христа. Поезжай. (…) Привези-ка нам истерзанное тело кого-нибудь за Христа пострадавшего» (…) Говорит: «Будем делать так: раз мы с тобой грешники – будем какого-нибудь мученика прославлять. А мученик будет за нас молиться.
И он поехал. (…) И пошел на площадь, как раз там тогда мучали христиан. И восторжествовала в нем душа при этом страдании. И Вонифатий сам захотел быть мучеником. «Я тоже христианин!!» И вот его убили.
А друзья его все кабаки обошли в поисках. (…) Нигде нет. Пришли на площадь и нашли этого страдальца – с отсеченной головой. (…) Взяли на руку его главу, и он улыбнулся, и из отсеченной раны потекла кровь с молоком смешанная.
Они привезли его обратно. (…) Хозяйка построила для него храм небольшой. Там восемь лет в девстве прожила, молясь за грехи свои. И там же душу свою отдала.
Вот – удивительное житие. Понимаете!
Есть такая иллюзия, что нужно быть святым с детства. У нас в житиях педалируется такой момент: «Он с детства в игрушки не играл. С детьми не веселился. Ходил, …молился. И потом …пошел святым».
Это хорошо, конечно. Но я много раз от грешников слышал. «Где здесь мне взять пример? Тут такие люди кругом описываются в ваших книжках. Они с детства были святые и потом пошли на небо. И там им хорошо. А я с детства – грешник. До старости. Мне с кого пример брать?» Вот я вам говорю. Есть множество примеров – когда люди были совершенно нехорошие, скажем, с детства. Грязные… ну – как мы с вами. Безобразники. Безумцы. Греховодники. А потом превратились в святых людей.
Вот и эта история мучеников. Феодот и Руфина боялись страдать. Даже не думайте себе, что мученикам не было больно; что им было не страшно. Страшно было! Ну как – не страшно? Это ж не киборги какие-то. Это ж не человек-паук. Spider-Man. Это не герои. Это простые люди из плоти и крови.
Меня с юности потрясло, когда я прочитал, житие святой Перпетуи. Молодая девушка, (…) молодая совершенно девушка. Патрицианка. Из рода патрициев. Недавно родила ребеночка. Ее за Христа сажают в тюрьму и носят ей покормить. Два-три-четыре раза в день носят ей малыша кормить. В тюрьму. И, когда замок лязгает, (…) она вся вздрагивает. И стражник говорит ей: «Когда ты слышишь звяканье щеколды в замке, ты – дрожишь. Как же ты задрожишь тогда, когда перед тобой положат секиру, пилу? Разожгут огонь? Дыбу поставят? Это будет для тебя. Как же ты там задрожишь?» А она говорит ему (слышите?): «Там будет другой, который во мне будет терпеть вместо меня».
Тайна мучеников в чем? Они имели такую любовь к Иисусу Христу, такую веру в Него, что они – боялись и знали, что им больно будет. Но они говорили: «Господи, за Тебя. Будь со мной. Будь во мне!» И они шли туда, преодолевая страх. Он был в них. И Он давал им силы терпеть. Вот поэтому – они вытерпливали все. …А некоторые – отрекались.
Чтобы пойти на мученичество надо было всех простить. Георгий – он сам пошел. Но прежде, чем пойти, он все свое имение раздал нищим. Как пишется в канонах: «Намазался милостыней»…
Борцы, когда раньше боролись, намазывались маслом. Скользкими становились. Такая раньше была борьба. И сейчас на Востоке есть такая борьба. (…)
«Намазался милостыней…» Для того, чтобы не бояться смерти, намазался милостыней. По-гречески: Милость – элеос. (Созвучно – одно слово) Это и масло, и милость – одновременно. Для того, чтобы душу закалить и смерти не бояться, он все-все-все свое пораздавал. Обнищал Христа Ради. А потом уже: «Вот я – христианин. Теперь меня мучьте». И терпел до конца.
Есть многие тайны (мученичества). Нужно всех простить. Нужно все раздать. Нужно никого не осуждать. Нужно Христа любить. Чтобы Он был с тобою. Если чего-то не хватает – люди ломаются. Был такой Папа Римский. Марцеллин. Папы Римские в первые три столетия – это были живые мученики. Когда выбирали нового Папу – на него смотрели и плакали. Это сегодня, когда выбирают Патриарха или Папу – на него смотрят и радуются. Это великая власть. А раньше, когда выбирали нового Папу, на него смотрели как на покойника живого. Знали, что годика через два (через один, через полгодика – мало времени ты побудешь папой), через пару лет тебя возьмут за белы рученьки и начнут над тобой издеваться. Начнут тебя мучать бедного. Начнут из тебя кровь по каплям выкачивать. Там же этих мучеников было на папском престоле – множество. В первые столетия.
И был такой Папа Марцеллин, которого взяли за Христа и говорят: «Принеси жертву идолу!» И он – принес. Можете себе представить? Патриарх! Человек святой! Испугался смерти и принес жертву идолу. Потом ушел плакать. Потом начал рыдать. Потом пришел к собранию епископов и говорит: «Что мне делать?» А они говорят: «Мы тебя не судим. Вспомни, что и Петр отрекся. Но поступай, как знаешь». И он пошел обратно к тем, которые мучали его и сказал: «Плюю на ваших идолов. Делайте со мной, что хотите!» И замучили человека. И пытали. И издевались. И – замучили. Он кровью смыл свой позор. Но от позора начального не избавился. Потому что – человек великий – отказался.
У нас может создаться (иллюзия) – благодаря, например, семнадцатому веку, когда писались такие порочные жития. Наш святой Димитрий Ростовский переписывал же многие жития из польских книг. Из других книг католических писателей. И там очень много восторженности. Во всех житиях, которые ты читаешь примерно одна такая картина.
Судья говорит: «Ты – кто?» «Я – христианин!!» «Отречешься? – Никогда!! – Принесешь жертву нашим богам? – Плюю на ваших богов!! – Смотри, мы будем тебя сейчас жестоко мучать! – А мне все равно!..»
И начинается… начинают его резать, вешать, опалять свечами. А он – терпит. Поет псалмы. В конце концов его убивают. Костры гаснут. Звери уходят. Дождь льется. Идолы сокрушаются. Чудес полно. И – все хорошо.
Такие жития почитаешь – и думаешь – «Я сам хочу быть мучеником! Если это все так, то я тоже хочу!» Вот был Святой Вениамин, новомученик наш Петроградский по фамилии – Казанский… Его застрелили большевики… Расстреляли человека. Это был умнейший, добрейший, благочестивейший архиерей. Трудно таких найти даже и сегодня. Например, его любой рабочий в любом квартале Петербурга мог позвать покрестить своего ребенка. И он, митрополит, с чемоданчиком требным, в ряске бедненькой, по лужам прыгая (по этим закопченным грязным районам, по трущобам Петроградским) бежал в любую хату и там совершал крещение, отпевание, соборование, причащение.
Где, кто сейчас ходит из наших? Извините меня. Простите меня, грешного. Но кто пойдет в рабочий квартал, в какую-то хату бедную дите какое-то золотушное крестить? Нет такого. Не видал я. Хотя …видал. Вру. Видал! Но очень редко. Даже наши люди и не будут просить – высокого. К попам идут – потому что высоких не допросишься.
Так вот этого святого человека большевики убили. А он писал в тюрьме: «Я с детства читал жития святых и хотел пострадать ради Христа. Потому что там такое мужество, такая красота, такое торжество. Как жалко – думал я в детстве – что нет сегодня Диоклетиана, нет сегодня Нерона, нет сегодня Трояна, нет идолов всяких. Некому нас мучить. Кругом христианство. Церкви стоят. Колокола звонят. Некому нас мучать. Никто же нас не мучает. А я так хотел пострадать. И вот – «оно» – пришло. И пришло совсем не такое, как я читал. Все – сурово. Все – конкретно. Комиссары в пыльных шлемах. Застенки КГБ-истские. Тогдашние. НКВД-шные. Зубы на полу. Кровища по стенам. Лампочка на столе. Меняющиеся конвейером допрашивающие следователи. Сошедшие с ума люди в застенках. Все совсем по-другому. Никакого торжества. Никакой благодати. Никакой особенной красоты. Но – терпи, дорогой! Вот это и есть твое страдание».
Он до конца потерпел. Его ни за что – буквально – приговорили к расстрелу. Он поднялся на суде, перекрестился. «Слава Богу за все. Что бы вы не сказали: я все равно скажу: Слава Богу. Отпустите – Слава Богу! Расстреляете – Слава Богу!» Он до конца пошел. Но он отмечал в своих письмах, в своих дневниках, что: «Все – по-другому. По-другому все!»
Вот и мы должны понимать, что все – по-другому. Там было место и страху. И – слезам. Там было место, когда человек говорил: «А я – не вытерплю. Господи, Иисусе. Я – не вытерплю. (Как Феодот и Руфина). Вот начнут ногти защемлять дверью, ну, может быть, потерплю полчаса, час. Начнут глаз чайной ложкой вынимать – может еще потерплю. А начнут палец по одному отрезать – по фаланге – может быть, я тогда уже и сдамся».
Человек был такой – Иаков Персянин. Я его очень люблю. Я про него уже рассказывал. Как его мучали персы. Ему резали сначала пальцы на правой руке – по одному. Потом – пальцы на левой руке – по одному. Потом – пальцы на ногах. На правой. Потом – на левой. Потом – кисть правую. Потом – кисть левую. Потом до щиколотки ногу. Потом – вторую. Потом – до локтя. Как обрубка. Его обрубали, как дерево обрезает садовник. Он на каждый отрезанный палец молитву читал: «Ну иди, мизинчик, к Христу. Потом на страшном встретимся». Потом второму пальцу: «Ну ты, родной, иди к нему. Братик твой уже отрезанный…» И так он читал, читал, читал молитвы. А когда ему начали уже пилит правое плечо (оба плеча отрезали) он говорит: «Больше не могу. Ну, не могу больше!» Они ему: «Слышишь, мы тебе говорили, что не вытерпишь!» Он: «Господи, ну не могу больше! Что ж это такое?» Кровью истек и… «Прими дух!»
Это страшно. А наши жития все это представляют как какое-то торжество.
Я это вам говорю не для того, чтобы вас перепугать или разрушить ваши иллюзии. Мы не знаем будущего. Будут нас мучать или не будут – кто его знает. Но, если будут, мы может быть будем молиться как Федот и Руфина: «Забери мою душу раньше. Потому что – начнут издеваться – не знаю, какого Лазаря я запою».
Слышите?.. Ну или как-то по-другому будет.
Но – мученики – это великие друзья наши. Они претерпели страшные вещи. Это забывать нельзя и замыливать нельзя какими-то лубочными картинками. Потому что там стоит такая страшная реальность. Я об этом хотел бы и мог бы долго говорить.
Вот еще что я вам скажу. Святой Василий Великий (Наш с вами покровитель. Наш начальник. Наш святой. Имя которого мы поминаем. Носим на себе. Мы – гимназия Василия Великого) молился со своими христианами на месте погребения мученика Маманта. У него есть даже «Слово похвальное мученику Маманту». Сегодняшнему. И он там говорит потрясающие вещи. Он говорит собравшимся христианам: «Что я вам скажу? Вот лежит тело святого мученика. Что я вам скажу про него? Вы же все знаете его? – Да, знаем. Вы же любите его? – Да, любим. Теперь каждый из вас пусть расскажет друг другу, что вам сделал мученик». «Потому что я – говорит Василий – знаю, что некоторым он являлся во сне. А некоторым – наяву. Некоторым он вернул из мертвых умерших детей. некоторым вернул из плена пропавших родственников. Некоторых исцелил от страшной болезни, которую не лечат врачи. Некоторых на море спас. И каждый из вас; те, кто собрались здесь (они часто по ночам собирались, совершали ночные службы возле мощей святых мучеников); каждый из вас знает что-то такое про него, чего не знаю я. Вот вы и расскажите друг другу, кому, когда и как являлся мученик».
Поделиться книгой: