Помоги проекту - поделись книгой:
Есть публично произнесенные речи, значение которых выходит далеко за рамки момента и непосредственно слушающей аудитории. Например, речь Достоевского на открытии памятника Пушкину. Или сформировавшая на весь период Холодной войны отношения Союза и Запада Фултонская речь Черчилля. Сюда же относятся знаменитые речи Цицерона против Катилины, когда прозвучало: «О времена, о нравы!» Безусловно, список может быть расширен до весьма пространного. Одной из таких речей является и речь Солженицына, произнесенная им в Гарварде в июне 1978 года. Здесь писатель проявил себя как проповедник и обличитель язв общества в духе Иеремии, и был услышан.
Американцы изучают эту речь, растягивают на цитаты и по частям заучивают наизусть. Не все, конечно, американцы, а те, кто профессионально интересуется связью истории и современности или осваивает политологию. Целый ряд положений, высказанных тогда Солженицыным, не только не утратил актуальности, но, как выдержанное вино, лишь приобрел вкус и подтвердился новыми фактами. К тому же сказанное в 80-х годах прошлого века о Западе далеко не во всем относилось к нам. Зато теперь, в изменившейся с тех пор реальности, обозначенные болевые точки известны нам как по «их нравам», так и по собственным нашим новейшим болезням, в виде заразы переползшим через обломки рухнувших барьеров. Итак, не будем хуже американских политологов и историков. Что он там сказал, Александр Исаевич, в далеком уже 1978-м?
Он начал речь с того факта, что Запад высокомерно отказывается от понимания прочего мира. Запад издавна уверен, что «всем обширным областям нашей планеты следует развиваться и доразвиваться до нынешних западных систем, теоретически наивысших». «И страны оцениваются по тому, насколько они успели продвинуться этим путем». Кто плохо продвинулся, те, по-видимому, либо «удерживаются злыми правителями», либо погружены в варварство. И тут между строк читаются слова, которые Солженицын не произносит, но которые мы видим в сводках свежих новостей. Варваров ведь нужно просвещать для их же блага, а злые правительства свергать при помощи революционного экспорта демократии. Таков вывод, почти неумолимый, из западной самоуверенности и односторонности. Но это грубая ошибка, коренящаяся в непонимании Западом иных миров, которых много, которые не поддаются исчерпывающему пониманию, если к ним подходить с западными мерками.
И далее лектор приступает к анализу жизни в западных демократиях, как он это видит. Он словно говорит: вот, вы нас не понимаете. Не понимаете ни во взлетах, ни в падениях. Не понимали при Царе, продолжаете не понимать и при Советах. Зато мы вас понимаем. Нам понятны ваши успехи и ваши проигрыши. И поскольку пришел он не хвалить, а лечить, то первый диагноз звучит так — «упадок мужества». «Мужество потеряло целиком все общество». Нет, есть множество храбрых и мужественных военных, спортсменов, горноспасателей, нефтяников и прочее. Но в целом в обществе Солженицын видит мягкотелость, болтовню, расслабленность, неслыханный избыток комфорта, никак с мужеством не ассоциирующиеся. Это как Рим, оставивший республиканскую строгость, и впавший в имперское чванство и рыхлость. Косим глазом в свежие новости — все так и есть. Оттого и нынешний президент России стал самым ярким политиком современности, что мужские качества — терпение, анализ, точность формулировок, власть ума над чувствами и многое другое — резко выделяют его на фоне европейских политических элит.
Далее. Столпы западной жизни, столпы, на которых все держится, — это свобода и закон. Человек свободен от рождения. Об этом говорят все базовые декларации. И человек стремится к счастью, а помогает ему в этом строгое следование законам. Такова душа Запада в двух словах. Свобода и закон. Свобода, по возможности, безграничная, и легализм, как правило, беспрекословный. И мало кто видит, чувствует, что свобода и легализм находятся в непримиримом внутреннем противоречии. Солженицын, почти как апостол Павел, указывает на ограниченность закона и подводит слушателя к мысли о необходимости благодати. Ее — благодати — не хватает. Не хватает «Слова о Законе и Благодати». «Всю жизнь проведя под коммунизмом, скажу: ужасно то общество, в котором вовсе нет беспристрастных юридических весов. Но общество, в котором нет иных весов, кроме юридических, тоже мало достойно человека», — говорит Солженицын. Тут в стенограмме впервые появляется в скобках слово «аплодисменты». «Право слишком холодно и формально, чтобы влиять на общество благодетельно. Когда вся жизнь пронизана отношениями юридическими, — создается атмосфера душевной посредственности». Будущие беды человечества, по мнению автора, легализмом не вылечатся.
Это еще Леонтьев заметил, что европеец, с его усредненными и всеобщими идеалами, относящимися только к земле и не далее — не к вечности, превратился в некое орудие всеобщего разрушения. Носитель идеологии Нового времени, как каток, мнет под себя и закатывает в асфальт всю пеструю сложность мира. Это и есть царство посредственности. И трезвонит при этом царь посредственности без умолку о свободе да о равенстве. Уже не о братстве, ибо братство — это нечто семейное и кровное. А кровного больше не надо и семьи тоже не надо. Нужны свобода и равенство в очень специфическом понимании. И вот, говорит автор, «защита прав личности доведена до той крайности, что уже становится беззащитным само общество (опять аплодисменты) … от иных личностей, — и на Западе приспела пора отстаивать уже не столько права людей, сколько их обязанности (аплодисменты)».
Вы много слышали от болтунов о правах здравые речи об обязанностях? Вряд ли. Хотя ведь права и обязанности нужны друг другу так же, как правая и левая рука, ибо одной ладонью не хлопнешь. Желание хлопнуть одной ладонью — то бишь, борьба за права без напоминания о фундаментальных обязанностях — приводит к тому, что «общество оказалось слабо защищено от бездн человеческого падения, например от злоупотребления свободой для морального насилия над юношеством, вроде фильмов с порнографией, преступностью или бесовщиной». А еще в иных словах Солженицын говорит о «свободе» плевать в глаза прохожим наружной рекламой, «свободе» тунеядцу жить за счет общества, «свободе» целых государств вымогать помощь со стороны, а не создавать свою экономику. И еще о десятках видов мнимых «свобод». Но это в иных речах. А здесь Солженицын далее дерзает говорить о грехе.
Генезис неисцельных болезней цивилизации он — совсем по Апостолу — видит в ошибочном гуманистическом представлении, «что человек, хозяин этого мира, не несет в себе внутреннего зла, все пороки жизни происходят лишь от неверных социальных систем, которые и должны быть исправлены». «Странно, вот на Западе достигнуты наилучшие социальные условия, — а преступность несомненно велика и значительно больше, чем в нищем и беззаконном (о нищете и беззаконности можно и поспорить — А. Т.) советском обществе». Перед нами вполне христианский взгляд на главенство внутренней природы человека и на поврежденность этой природы грехом.
А на улице 1978-й. В СССР на газетных прилавках лежат «Известия» и «Правда», о которых шутят, что в «Известиях» нет правды, а в «Правде» нет известий. Запад же гордо хвалится четвертой властью. Свобода прессы кажется самоочевидной, а власть ее неслыханной. Власть газетчиков простирается вплоть до Уотергейта, то есть до смещения президента! Тем не менее эту священную корову Солженицын чуть ли не ведет на убой, утверждая, что молоко у нее отравленное. Где, — спрашивает он, — у газетчиков ответственность перед читающей публикой или перед историей? Исказили, сместили пропорции, грубо ошиблись в прогнозах, а известны ли случаи публичного раскаяния? Нет, ибо это подорвало бы продажу. Газетные полосы полны слухов, догадок, опрометчивых, незрелых суждений, которые никогда не будут опровергнуты, но осядут в памяти масс. Все так, и недавний «upset» с прогнозами о победе Хиллари не вызвал ни суицидальных попыток, ни отставок и извинений. «Акулы пера», давно изолгавшиеся до точки, даже не покраснели. Переобулись в воздухе. Очевидно, это не только американская болезнь. И мы с ней знакомы не понаслышке.
Медиа создают геростратову славу террористам (Бен Ладен, ИГИЛ — все на слуху, в 1990-х — наши бандиты и террористы), разглашают оборонные секреты, вмешиваются в личную жизнь известных лиц (примеров не счесть). Всюду наглость, поверхностность и поспешность. Все психические болезни XX века выражены, по Солженицыну, в прессе. Глубина ей противопоказана. Нужны лишь сенсационные формулировки. Прессой брошен ложный лозунг: «все имеют право все знать». Ложный лозунг, ибо есть высшее, утраченное ныне «право не знать», не забивать своей божественной души «сплетнями, суесловием, праздной чепухой». Сама свобода прессы мнима. Медиа хорошо чувствуют ветер века, то есть общее направление симпатий и действуют скорее унифицированно, нежели соревновательно.
Это я вольно пересказываю мысли Солженицына. И не знаю, как вам, а мне сдается, что он, как дантист, расчистил канал и добрался до самого гнилого корня.
«Безо всякой цензуры на Западе осуществляется придирчивый отбор мыслей модных от мыслей немодных — и последние, хотя никем не запрещены, не имеют реального пути ни в периодической прессе, ни через книги, ни с университетских кафедр. Дух ваших исследователей свободен юридически — но обставлен идолами сегодняшней моды». Поди поспорь. Ты или в тренде, или нет. И если нет, то в мнимом царстве свободы ты ощутишь себя в подлинной пустыне без права на то, чтобы быть услышанным.
Но раз все так плохо, мистер Солженицын, не хотели бы вернуться в красную Россию? Или вы нам предлагаете социализм как идеал? Такие вопросы были неизбежны и закономерны. Писатель отвечал, что социализм как модель он ни в коем случае не предлагает и не пропагандирует. Но и Запад как образец своему народу предложить бы поостерегся. Речь идет о поиске путей, а не о выборе готового. Здесь соль.
Мышление Запада бинарно: «плюс» — «минус», «хорошо» — «плохо». Но кроме «хорошо» и «плохо» есть еще «хуже» и «лучше». Ответы нужно искать, а не выбирать (сравни с тестовой системой оценивания знаний, убивающей умственные способности). Солженицын говорит, что Запад уже совсем не вождь человечества. И есть симптомы, как предупреждения. Например, «падение искусств или отсутствие великих государственных деятелей». Все это видно глазом невооруженным — на выставках и на совместных фотографиях мировых лидеров. Так что же? В духе ветхозаветных пророков Солженицын призывает Запад смиряться, ровно так, как призывал смиряться «гордого человека» Достоевский в Пушкинской речи. Запад привык к профессиональному анализу более, чем к пророчеству, однако насторожился и замер.
Наш писатель напоминает, что «в ХХ веке западная демократия самостоятельно не выиграла ни одной большой войны (очевидно, что и войну с ИГИЛ, ею порожденным, не выиграет — А.Т): каждый раз она загораживалась сильным сухопутным союзником, не придираясь к его мировоззрению». Ценное замечание. Еще одно ценное замечание: две войны, названные мировыми, не были мировыми. Это были войны Запада на самоуничтожение! Мировые войны (говорит Солженицын) еще впереди, когда Индокитай и прочая-прочая ввяжутся в жуткую бойню, и мы таких войн еще не видели. В тех будущих войнах Западу ничего не светит. Так почему же он, этот прежний мир христианства, свободы (более — борьбы за нее), науки и искусства, так ослабел? Почему лучшие люди Запада, вдумчивые и молящиеся, говорят хором о близкой гибели? И наш писатель, в силу традиции ищущий корешков, а не вершков, в поисках ответа переходит к истории.
Он говорит об «антропоцентризме», то есть о помещении человека в центр мира, взамен изгнанного из центра Бога. Это и есть гуманизм. Пусть, говорит автор, Средневековье было жестоко и тягостно. Но гуманистическое сознание «не признало за человеком иных задач выше земного счастья и положило в основу современной западной цивилизации опасный уклон преклонения перед человеком и его материальными потребностями». Все духовное осталось за скобками. «Так и оставлены были сквозняки для зла, которые сегодня и продувают свободно». Обнаженная свобода не решает проблем человечества, но лишь рождает проблемы новые. Солженицын имеет смелость напомнить, что идея свободы родилась в христианском, а не каком-либо ином, обществе. И эта идея предполагает более ответственность, нежели вседозволенность. Не только 200 лет назад, но даже 50 невозможно было, чтобы «человек получил необузданную свободу — просто так, для своих страстей». Но с тех пор Запад успешно сбросил со своих плеч иго благое и бремя легкое, и уже никакие достижения науки и прогресса не искупят «той моральной нищеты, в которую впал ХХ век, и которую нельзя было предположить, глядя даже из века ХIX-го».
Философский гуманизм есть предтеча коммунизма. И Маркс в 1844 году говорил, что «коммунизм есть натурализованный гуманизм». Бога вон! Человека в центр! Вот и гуманизм. И Запад с Востоком (красным) связан, ибо и те и другие — гуманисты. Только одни за частную собственность, а другие против. Одни за умеренный законами разврат, а другие — либо за разврат без ограничений, либо за безбожный и строжайший аскетизм. Родовая связь, совершенно очевидная, но не всем понятная. Мир расколот, и у двух наибольших осколков сходная болезнь. Мы, говорит автор, дети Просвещения. Просвещения феерического, яркого, но безбожного. И мы пожинаем плоды. У нас нет будущего, если мы замедлим оставаться в этой обветшалой парадигме земного счастья и несдержанной свободы.
Можно добавить сюда, без вреда, мысли Николая Сербского. Тот говорит, что Папа возгордился и обожил себя, сказав: «Я на земле вместо Бога. Я Наместник Его». Скрыто это означало: «Я и есть Бог!» Лютер восстал против этого и сказал: «Ты не Бог», — но добавил: «Мы все — боги». Началась затем вакханалия ложных богов и битва за первенство, и закончилась криком Ницше: «Бога нет! Он умер. Мы все убили Его!» Дальше — конец истории. Конец истории, ознаменованный войнами и мятежами, пожарами и грабежами. Если не будет покаяния. Вряд ли покаяние подлинное и массовое возможно на уставшем и пресытившемся Западе. Поэтому взоры мира — на Восток. Не буддистский или иной какой, а христианский — на Россию. Мир ждет света с Востока.
«Если не к гибели, то мир подошел сейчас к повороту истории, по значению равному повороту от Средних Веков к Возрождению, — и потребует от нас духовной вспышки, подъема на новую высоту обзора, на новый уровень жизни, где не будет, как в Средние Века, предана проклятью наша физическая природа, но и тем более не будет, как в Новейшее время, растоптана наша духовная». Далее — Аминь и продолжительные аплодисменты.
Сказано в Гарварде, в году 1978 от Рождества по плоти Бога Слова.
Великая ложь нашего времени (8 декабря 2016г.)
Кому известно, что самое тяжелое в монашестве? Я хоть и не монах совсем, но все же знаю точно, и вам скажу. Это не труд, и не долгие службы, и не целомудрие даже, а послушание. Отсечение воли. Делай, как сказали, а не как ты видишь, не как тебе кажется. Все, что у тебя свое, это только «тебе кажется», а ты делай, как сказали. «Кажется» свое забудь. Это и есть самое сложное. Архисложное. Ибо все мы своевольники и самовольники. Читаем в молитве Господней «да будет воля Твоя», а сами в душе шепчем сладкие слова: «Моя! Моя воля да будет! Пусть все в мире по-моему будет и ныне, и присно, и во веки веков». Разве я не прав?
«Отсеки волю свою — и погаснет Ад», — говорил блаженный Августин. Какие слова! Ад наполнен своевольниками, которые спорят с Богом о мироустройстве. Они бы хотели, если не в «творцы», то хоть в советники Творца записаться. А ими пренебрегли, их не спросили, как миром править. Обидно. Даже до бунта и вечного пламени обидно. Именно так бесы мыслят. «Ну, я же все знаю, а мне — перстом на дверь. Да я теперь весь мир с четырех сторон зажгу, потому что меня — уникального — в строй поставили». Своеволие — бич небес, потому что там ангел-бунтовщик однажды объявился. Своеволие также и бич земли, потому что к нам сошел сатана в великой ярости, зная, что ему не так уж много времени осталось (Откр. 12:12). Люди, в силу свойств падшей природы, суть своевольники и самоугодники. Бесовы жертвы. Они Богу Святому служить и угождать повсеместно отказываются. А мы удивляемся, что чиновники и депутаты часто-густо — воры и обманщики? Тот украл, тот натворил невместимое… А вы как хотели? Чтобы все служили? Вам служили? Перекреститесь.
По логике представительной демократии делегаты и депутаты должны быть так же лишены своей личной воли в пользу избирателей, как и монах-послушник — в пользу игумена. Я, мол, не от себя действовать буду, но токмо волею вашею, меня направившею в высокое представительство. Воли моей у меня нет! Воля моя отменена напрочь, до самого окончания каденции, и это в пользу воли вашей (то есть избирателей). Так должен говорить всякий представительный демократ, который на практике часто болтун, член какой-то команды, вор (с компроматом в тайной папке) и намеренный своекорыстник. И не кажется ли вам, что человеку вовсе не верующему, и не ищущему благодати, и не имеющему иных великих целей, кроме комфорта и вечного удовольствия, да еще угождения начальству, демократия вменяет в должностную обязанность нечто неподъемное. А именно, исполнить самое тяжелое духовное дело — отсечь свою волю? Демократия говорит: служи народу. Забудь про себя. Соверши духовное самозаклание. Живи для тех, кто тебя выбрал!
Но позвольте! Это же чистая глупость. Это же неоправданный перенос духовных требований в мир странных людей. Порой — нарочитых безбожников. Они не умеют жить для идеи. Только на карман. Следовательно, требовать от выборных персоналий жертвенности и служения — совершенно глупая затея. Не будут они волю свою отсекать. Не будут. Да и не умеют, даже если бы захотели. Кто бы их научил сутками молчать, богомыслием заниматься и поститься? А значит, и вся представительная демократия — только духовный блуд и недоразумение.
Монах, тот знает, как трудно гнуть свое «я» под волю Богом поставленного начальства. Но то монах. У него были слезы, и благодать обращения, и чудо пострига, и многое иное. А депутат не знает всего этого и знать не желает. Он сам, как игумен, звонит по телефонам и раздает приказания. Не собирался он гнуть свою волю под волю избирателя. Не для этого во власть рвался. Вот под начальника — да. Но не под избирателя. Он ведь просто собирался на горбу безликого плебса залезть на политический Олимп или на капитанский мостик политического корабля, откуда удобно плевать на все, что шевелится ниже ватерлинии. Вот предел его желаний. А мы ему, согласно прописанному механизму, вменяем в обязанность отсечение своей воли в пользу избирателей! Получается, что мы в самом принципе ошиблись. Демократия ныне — это «священная корова». Ее ругать — себе же хуже. Тоталитарная промывка мозгов так крепко потрудилась, что слабый писк на демократического идола воспринимается как жуткая хула. Тем не менее внутри позолоченного идола живут летучие мыши, и обретается обычная паутина. Принцип ложен.
В основу демократии как принципа заложены очень высокие духовные понятия (отсечение воли), которые и с помощью благодати выполнить нелегко. В основу всего сущего, отметим, вложены духовные понятия, мало кем замечаемые. И понятия эти, по причине незаметности, неузнанности, никто и выполнять не собирается. Все превращено во фразу и позу, в болтовню и манипуляцию общественным сознанием. И в этом смысле демократия есть та самая «великая ложь нашего времени», о которой писал К. П. Победоносцев, к чьей одноименной работе мы и отсылаем любителей полезного чтива, пользуясь случаем.
Победоносцев вскрывает, словно скальпелем, лживую сущность парламентского представительства. Оно, согласно его мысли, работает без сбоев только в голове, когда воображается и представляется. Точно как революция и следующее за ней счастье. Участники схемы в голове воображателя подобны подшипникам и шестеренкам. Это не живые люди, а функции. Учитель, избиратель, сенатор — это имена функциональных действий, за которыми прячется живая душа. Это и есть механистическое мировоззрение, вынесенное в социум. Общество — механизм, всякий в нем — винт или что-то около того. И не сыпьте лишних слов на Сталина и его эпоху. Говоря о заменимых «винтиках», Сталин просто выражал общие европейские мысли о государственном устройстве. Старые европейские мысли.
Но суть в том, что люди не подшипники. Они своевольны. Они делают не только то, что функционально заложено в механизм, но и то, что им делать нравится. Они залазят во власть не для служения, не для функционального действия, а чтобы им служили. И это бич любого государственного устройства. И кому это не понятно? Если бы коленвал или каждый подшипник в ходовой имел свою волю, машина бы никогда не тронулась с места. Так бы и проходили у разумных деталей митинги за митингами, дебаты за дебатами, а механизм бы стоял и ржавел.
Но демократия работает, возразят. США, Европа. Плоды же очевидны. Да, демократия работала. Подчеркнем — работала как временно правильное устройство, а не как вечный двигатель и безупречный механизм. Она истощается и помирает на наших глазах. Пищит и умирает повсеместно. Она работала, пока жил тип людей, родивших ее саму. С исчезновением же ответственного и верующего человека у демократии нет шансов. Она умрет. Усохнет, как шагреневая кожа.
Демократия вполне работает только в обществе, где сильны нравственно-религиозные мотивы. «Наши руки привыкли к лопате и граблям. Мы не тунеядцы. Наши жены рожают по семь — десять детей, и про аборт мы слышать не хотим. Гомосексуалист рискует жизнью, явившись в наш городок. И если ты не идешь в воскресенье в церковь, я откажусь здороваться с тобой. Да, и не только я, но вся улица, весь поселок. Мы умеем веселиться и знаем, что такое тяжелый труд. Мы чтим Бога как умеем, как нас научили, и, если что, умеем воевать». Вот такие люди и родили демократию и все ее процедуры: выборы, дебаты, протесты, импичменты. С ними такие процедуры и работают. А иначе нет. Иначе все преет и чахнет. Процедуры остались, но человек, изобретший их и поддерживающий их существование, исчезает. Значит, скоро исчезнут и сами процедуры.
Русские играют в демократию. Никто из русских до конца в демократию не верит. Да, мы хотим свободы, хотим, чтобы нас не трогала просто так милиция на улице. Мы много чего хотим. Хотим откладывать с зарплаты деньги на учебу детям и путешествовать. И прочее. Но в демократию мы не верим. Нам навязали ее, а мы сделали вид, что уверовали. Но нет. Все же русские понимают, что власть — это не нанятый менеджмент (ужасно глупое и утопическое определение), а служилая часть общества. Ты во власти — ты служишь. Как священник служит, как врач и учитель служат. Как военный и милиционер служат. Да, ты себе не принадлежишь. И шкуру с тебя содрать можно в любое время, о чем ты сам знаешь. Есть за что. Так служи. Не отрабатывай и не зарабатывай, а служи. Старикам, бюджетникам, малышне брошенной, мамам-одиночкам, подросткам… Служи. Всему обществу. Русский человек только через служение жизнь понимает и благословляет. Потому в душе он монархист. Остальные схемы он понимает как лживые, хоть и не может аргументированно свою мысль пояснить. Но, пользуясь случаем, я отсылаю ваше внимание к статье К. П. Победоносцева «Великая ложь нашего времени». Там вполне разумно, даже холодно и отстраненно (можно и погорячей), описывается механизм хваленой демократии со всеми его тайными пороками, не всегда понятными обывателю. Константин Петрович достоин того, чтобы стать открытым заново именем.
Ну, а нам дальше жить, сколько Бог позволит. Кстати, и на выборы ходить, хоть в пользу их у нас веры мало. Жить и искать духовную подоплеку в происходящем вокруг вавилонском смешении. Везде ведь есть духовная подоплека. Жить и писать об этом. И обсуждать прочитанное.
Что впереди? (15 декабря 2016г.)
Есть эпохи, устремленные вдаль, словно стрела, выпущенная из лука. Мы не боимся преград. Если мы умрем, то другие пойдут дальше. Мы смело идем вперед, ибо там, впереди — счастье. Не столько даже счастье, сколько цель. Цель важнее. Цель и есть счастье. По Гегелю. Достигни цели и обомлеешь. Так жили внутри общеевропейской мифологемы многие поколения. Французы, американцы, немцы, мы (естественно). Все смотрели вдаль и ничего кроме счастья от дали не ожидали.
Гляньте теперь на скульптуру Мухиной у ВДНХ. Чистое воплощение смелого и бескомпромиссного движения вперед. Вперед, ибо там, впереди — цель. Отсюда этот мускулистый и тяжелый широкий шаг, как в атлетике; и это орудие труда, словно оружие, выброшенное по диагонали вверх. Смейтесь не смейтесь, а это знак целой эпохи, сделанный гениально. Это не примитив и не глупость, но характерный шедевр. Кто хочет плевать в советское прошлое, пусть так же смело плюет во всю Европу с 18-го столетия, как минимум, и доныне. Это именно Европа сблудила с идеей о земном счастье, зачала миф об абсолютно справедливом обществе и родила затем все новейшие войны и революции. Вплоть до сексуальных, гендерных и прочих. Так что любитель плевать в СССР пусть плюет во всю европейскую и американскую историю. Болезни ведь общие. Рывок к счастью, вперед — это художественно выраженное мировоззрение масс. Это Гоголь с его «птицей-тройкой», это Блок с его летящей «степной кобылицей». Эпоха мчалась. Оптимистически мчалась, уверенная, что впереди только счастье, одно лишь счастье и ничего кроме счастья. А задолго до этого весь европейский воздух был пропитан криками «На штурм!», «Марш, марш вперед!» и так далее. Здесь есть место и Марсельезе, и немецкому национальному возрождению, и американской мечте. Все рвались, как танки Гудериана — в Москву, вперед, опьяненные слепой верой в будущее непеременное (!) счастье.
Когда на земле с прочным счастьем не шибко заладилось, а вектор стремления к будущему счастью сберегся, то энергический бред перенесся в космос. Космические одиссеи Лукаса, наши «Москва — Кассиопея» и прочие подобные фильмы — это грезы одной и той же цивилизации, которая не нашла счастья на земле и перенесла свои болячки в надзвездное пространство. Но быстро стало ясно, что человек уносит все того же себя хоть на Альфа-Центавра, хоть в иную галактику. А раз себя, то и грех свой, и порочность свою. Космические киноистории ничем, кроме земных дрязг, разве что на орбите, не являлись. На кораблях, бороздящих космический холод, нечего было изображать, кроме тех же похотей, споров, страстей, что и на земле — в любом офисе или квартире. Бунт матросни на деревянном галеоне при Колумбе никак не отличался от бунта на космическом корабле будущего. Человек оказался замкнут (даже в фантазиях) внутри своего собственного мира, а будущее скисло со всеми яркими обещаниями. Скисло мифологическое будущее, понимаете?!
Теперь о космосе никто не мечтает. Космос коммерциализован. Плюс — милитаризирован. Романтиков просят на выход. А на земле подавно есть смутные сомнения о возможности построить унифицированный рай для всех наций и рас. Нации не хотят смешиваться, и расы размываться не хотят. Будущее больше не вдохновляет. На этой мысли и остановимся.
Будущее не вдохновляет. Оно не зовет и не манит. Оно пугает. Весь наивный лепет прошедших столетий о том, что впереди всякое торжество и триумфы, отлетел внезапно. Впереди лишь новое переселение народов, локальные (не дай Бог!) ядерные конфликты, войны за чистую воду, а не за нефть, дробление монолитных ныне государств, повсеместный терроризм, распад семьи с вытекающими последствиями, волны самоубийств и прочее, прочее. Будущее стало страшным почти в одночасье. И это потому, что человек внутри себя расщепился и раскололся. А болтуны о неминуемом счастье стали вдруг гадкими в глазах даже тех, кто верил им еще вчера. Прошу заметить этот серьезный маркер ближайшей истории: будущее уже не манит. Оно пугает. Такого не было в Европе и Америке никогда, со времен последнего массового ожидания конца света.
Что такое обычный человек гуманистической эпохи? В чем его идеи? Очень просто: «Впереди у всех счастье. Прошлое для меня темно во всех смыслах. Оно глупо, и жестоко, и непонятно. Да я его и не знаю толком. Ныне же я борюсь за будущее». Вот так. Позади темно, сегодня — борьба, а завтра — счастье. А что такое сознание современного человека, сидящего на обломках гуманистической эпохи? Вот что: «Впереди у меня неопределенный кошмар, ныне я в растерянности, а то, что было вчера, я уже успел забыть». Жуткое состояние. Состояние человека, которому в безлунную ночь нужно войти в подворотню в незнакомом городе, при том, что там, в подворотне (по звукам) кто-есть, а ни фонаря, ни спичек, ни пистолета у человека нет. Таково будущее человечества в момент агонии европейского гуманизма.
И подобно ему состояние души отдельно взятого грешника. Ведь что такое его, грешника, жизнь? «Прошлое — это стыд, будущее — это страх, а сегодняшнее — это мелкое повседневное мучение». Такова формула. За спиной — стыд, перед носом — тьма и пугающая неизвестность, а ныне — тошнота. Почти по Сартру. А ведь как нужно? Как хорошо бы? Как должно было бы быть? «Прошлое я забыл и с ним распрощался (это о греховном личном прошлом); ныне я тружусь для Бога, а на будущее надеюсь. Будущее у меня светлое. Там — Христос во славе». Найдите себя в двух очерченных вариантах или обозначьте свой третий. Но систему координат все равно нужно выстраивать. Прошлая вера, унаследованная от утопистов и энциклопедистов, да еще гегельянцев, — вера в неизбежное счастье — буквально на наших глазах умерла и засмерделась. Будущее перестало манить и стало пугать. Всех сразу перестало манить и всех стало пугать. В будущем теперь предстоит рассмотреть не очертания «Города-Солнце» и не всеобщего (на американский манер) торжества демократии, а Христа, Грядущего на Суд, посреди полной вакханалии греха и безумия. К этому Суду Христа предстоит приготовиться. В этом и состоят великие уроки сегодняшних теле — и радио новостей, сочащихся кровью терактов и удивляющих тупостью и цинизмом повсюду в «благополучном мире» проигрывающих элит. Многовековые фантазии Европы кончаются в муках. И пусть будущее пугает неверующих. Верующим сказано возрадоваться, когда они услышат о бранех военных и о восстании народов и царств друг на друга. Тогда, сказано, приближается избавление ваше. Распрямитесь и не бойтесь.
Во Христе и только во Христе, в Его Личности и Его словах нужно искать выхода из нынешних очевидных лабиринтов. Мир уже никогда не будет таким, каким он был. Свобода превращается в тоталитаризм. Равенство давно стало избирательным. Братство стало таким, как у Каина и Авеля. Изолгавшиеся запутались. Рывшие ямы для других, сами в них попадали. То ли еще будет? А каким он будет, мир, и будет ли вообще, есть ли у него будущее, это зависит от нашего с вами ко Христу отношения.
С любимыми не расставайтесь (30 декабря 2016г.)
Еду в такси. Болтаем с водителем. Он говорит: «Два месяца, как на такси пересел. А так, много лет грузовики водил. Зарабатывал — во! — большой палец вверх, как знак «помиловать» на гладиаторских боях. — Каждый год — Куба, Доминиканская республика». «А потом, — спрашиваю, — что? Кризис?» «Да, — говорит, — кризис. Только особенный. В личных отношениях». «У вас?» — «Нет, у шефа. У меня все хорошо. А он второй раз женился, на молодой. Та весь бизнес в руки взяла и все завалила. Со всеми рассорилась, хороших людей повыгоняла, влезла в долги. Вообразила себя креативной хозяйкой. Теперь такие, как я, — на такси, а шеф с женой не знает, как из проблем вылезти». «Чего же он ее не приструнил, не взял все в свои руки? — спрашиваю». «Да он у нее здесь, — это он отвечает и сжимает кулак. Она им, как бобиком, командует». «И где он ее нашел? — устало спрашиваю» «Не поверите, — отвечает, — чуть ли не в стриптиз-баре». «Ну, тогда все понятно».
Путь мой был неблизкий. И говорили мы дальше о том, что ситуация в общем стандартная и никакой кризис в половине финансовых крахов не виноват. Жадность виновата, разврат виноват, головокружение от успехов, ну и — cherchez la femme. А как иначе? С одной женой по коммуналкам намаешься, детей родишь, успешный бизнес начнешь. И она тебе все благословения на темечко принесет своей заботой и всегдашним рядом присутствием. Потому что — любовь. Потому что печаль и радость пополам. С ней из коммуналки в собственный дом переедешь, станешь из Ваньки Иваном Ивановичем, детей поженишь. С нею рядом поверишь в собственную значимость. А потом, когда обнаглеешь и расслабишься, на все готовое придут другие — молодые и хищные. Самоуверенные, холеные, знающие, чего хотят. Как будто с обложки глянцевого журнала, шагнут в реальность и пойдут в специфическую атаку на спонсора. Жена к тому времени постареет (как и ты), станет привычной. Уже не «любезная лань» и не «прекрасная серна» (См. Притчи 5:19). И тут, при наличии седины в бороде, наносит удар бес в ребро. А потом все быстро сыпется. Вместо новой жизни и омоложения последуют слезы первой жены, мука в душе по ночам, осуждение взрослых детей, дележ имущества, затянувшаяся невменяемость и… все, что нажито непосильным трудом, превращается в зыбкий домик из высохшего песка. Таких историй миллион и одна тележка.
В западной традиции при Венчании есть особая клятва, аналогичная монашеским обетам при постриге. Там говорится примерно так: «Я беру тебя в жены и обещаю тебе быть верным. Обещаю не бросить тебя в молодости или в старости, в болезни или здоровье, в богатстве или бедности. Помоги мне, Боже, и все святые. Аминь». Те же слова говорит и жена. Такой клятвы у нас нет, но смысл ее нам должен быть известен и понятен. Потому что есть она или нет ее, а жить мы все именно так должны. Будут болезни и будет старость. Кто об этом не знает? Кто женится на бессмертных ангелах или выходит за них замуж? Будут скорби и общая усталость. Но любовь должна сохраниться со всеми атрибутами, из которых главные — нежность и верность.
С возрастом человек становится беззащитнее. Женщина, быть может, вдвойне. И оставлять ее одну с альбомом фотографий, на которых она молодая, а самому начинать новую главу собственной биографии с одной из тех, что в дочери сойдет, — некрасиво. Дело распространенное. Многие поймут, многие придумают оправдания. Но это предательство. Как у военного — измена присяге, как у священника — уход в раскол. Это даже какая-то форма садистического убийства, при котором разлюбленную жертву хоронят заживо и спешат вернуться к наслаждениям. Но разве они — наслаждения — возможны в данном случае в полной мере? Ведь это та же самая слезинка ребенка, о которой говорил Федор Михайлович. Это слезинка, которая, ежели ляжет в основание будущей всемирной гармонии, то сделает невозможной эту самую гармонию и в хлам превратит ее.
Разница только в том, что писатель говорит об одной слезинке ребенка, а мы говорим о реках слез взрослых женщин (миллионов женщин), которым, словно в ритуале вуду, вырвали сердце. Об этих женщинах и их слезах говорит пророк: «И вот еще что вы делаете: вы заставляете обливать слезами жертвенник Господа с рыданием и воплем, так что Он уже не призирает более на приношение и не принимает умилоствительной жертвы из рук ваших. Вы скажете: «за что?» За то, что Господь был свидетелем между тобою и женою юности твоей, против которой ты поступил вероломно, между тем как она подруга твоя и законная жена твоя» (Мал. 2:13-14).
Очевидно, среди евреев при Малахии нарушение супружеской верности приобрело огромные масштабы. И женщина тогдашняя была куда как беззащитней женщины сегодняшней. Только обливать слезами жертвенник ей и оставалось. Но Господь принимал эти слезы, и слезы эти обесценивали все жертвы и духовные труды неверных мужей. То же самое было и у римлян накануне упадка. Они женились, чтобы развестись, и разводились, чтобы заново жениться. Остается только добавить, что это — явления, сигнализирующие именно об упадке: об утрате нравственного чувства, о возросшем эгоизме и жажде наслаждений. Просто духовная болезнь, разросшаяся до масштабов эпидемии. Уверенные в том, что у них есть право наслаждаться любой ценой, люди пытаются пировать, если не во время, то накануне чумы. А на горизонте уже черно от приближающихся наказаний.
Конечно, мужики не святые и не ангелы. Равно, как и женщины. И мир, как на лыжах с горы, катится в сторону какого-то нового Содома, где все можно и ни за что не стыдно. Иногда просто не на что опереться человеку. Но наша общая слабость не отменяет совесть. И нам оставлено покаяние. Покаяние, а не похвальба. Хотелось бы, конечно, гордиться, но приходится только каяться. Как-то так получилось, что в быстром и мигающем электрическими огнями XXI веке мы всему разучились. Разучились рожать детей и еще более разучились воспитывать тех, кого все-таки родили. Разучились доживать до старости вместе и делить в семье все пополам. Даже петь за праздничным столом разучились. Телевизор все заглушил. А если бы не разучились, то многие женщины, которым за 40, промакивая поплывшую на ресницах тушь, пели бы что-то вроде: «Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду — я одна…»
Иностранный язык (4 января 2017г.)
Впервые эта тема всплыла в разговоре с одной знакомой, которая в совершенстве знала немецкий. Переводами с этого языка и на него она и хлебушек зарабатывала. Каким-то образом разговор коснулся такого понятия, как «совесть». Я спрашиваю: «А как по-немецки “совесть”?» И она неожиданно затруднилась с ответом. В тот день немецкая совесть так и не всплыла в памяти. А день спустя мы опять встретились, и знакомая радостно выпалила: «Gewissen!» Совесть по-немецки будет «Gewissen». Но дело было не только и не столько в «совести». Дело было в том, что, как я тогда впервые понял, люди, хорошо владеющие иностранными языками, могут не владеть лексикой, связанной с нравственностью, с духовной жизнью. «Я танцую», «мы танцуем» — знаю. «Я молюсь», «мы молимся» — не знаю.
Этот тезис был потом многократно подтвержден в разговорах с другими людьми. Девчушка, одноклассница сына, провела несколько лет во Франции. Лопочет по-французски лучше преподавательницы. Спрашиваю и ее: «Как по-французски “совесть”?» Молчит. «А как “стыд”? А “милосердие”?» Тоже молчит. «Сколько стоит?», «как пройти?», «который час?» — все знает. А вот фразу «я обидела маму, и теперь мне стыдно» сказать не может. Лексики нет. И это не частные изъяны образования отдельных особ. Это ошибочный принцип, заложенный в наше образование, в данном случае — филологическое.
Обучение языку — это впитывание нового мировоззрения либо перевод своего мировоззрения на чужую речь. Общий дух нашей эпохи вполне отражается на рубриках любого разговорника. Например, русско-турецкого или русско-немецкого. Там вы найдете разделы с фразами, которые вам понадобятся при заселении в отель, при посещении магазина, при обмене валюты, при внезапном недомогании. И еще много подобных страничек про еду, про погоду, про то, «как Вас зовут». Это правильно. Без этого никуда. Но совершенно неправильно то, что в таких разговорниках (за редким исключением) вы не найдете слов, которые помогли бы расспросить местных об их духовной жизни или рассказать им о своей. Об этом нигде ничего не написано, как будто церквей, монастырей, постов, воскресных служб в природе не существует, а есть только парикмахерские, автобусные остановки и спа-салоны. Дело иногда доходит до того, что даже воспитанники православных гимназий, посещая на каникулах своих сверстников за рубежом, ничего не могут им рассказать о себе как о православных людях. Одна такая группа посетила Ирландию. И оказалось, что простейшие фразы, вроде «мы начинаем день с утренней молитвы», или «мы изучаем Закон Божий», или «на праздники у нас вместо занятий Литургия», дети выдать не в силах. Нет словарного запаса. И про Патрика Ирландского они ничего толком не знают. И термины католической церковности, часто совпадающие с нашими (священник, монах, благословение, месса, вечерня, исповедь) им неизвестны. Просто какое-то большое-пребольшое и белое-пребелое пятно в образовании.
Ведь нас так и учат. Так учебные пособия составлены. Как написать письмо другу, как рассказать о летних каникулах, как обсудить футбольный матч. Решительно все есть в современных учебниках, ярких, умных, актуальных. Только нет там ничего, что говорило бы о том, что у человека душа есть, что человек не только ошибки, но и грехи совершает. Разница важная, поскольку ошибки нужно исправлять, а в грехах каяться. Слова «ошибка» и «исправлять» мы легко найдем, а слова «грех» и «покаяние» в учебниках не отыщем. Только в академическом словаре. Хотя у старшеклассников с грехами «все в порядке», в смысле — есть уже грехи. И слово «любовь» найдем, а слово «верность», клянусь, не найдем. Даже днем с огнем. Это при том, что верность всем нужна. Все дети хотят, чтоб мама с папой не бросали друг друга. Но откуда верность возьмется, если даже слова такого в учебниках не пишут?
Таким образом, мы являемся заложниками той басурманской модели образования, согласно которой есть «мрачное Средневековье», в котором незачем копаться, и есть светлое будущее, к которому нужно стремиться. Это ничто иное, как хамский стыд модного щеголя при виде матери-старушки. Современное безбожие стыдится своего христианского прошлого и упорно замалчивает все, что касается родового гнезда. Мораль — это, дескать, пережиток, а все, что связано со сказками и снами, нам объяснит Фрейд. Такое вот мировоззрение. Отсюда эта однобокая лексика при изучении языков и атеистически цензурированные учебники.
В курсе страноведения, необходимом при изучении любого языка, ребенка тоже быстро-быстро проводят за руку мимо замков, рыцарей, монахов, паломников, витражей, статуй, органов, крестовых походов, Пименов с летописями и тащат прямо к Эйфелевой башне, будто с нее мир начался. Если с Парижем знакомят, то почему-то не с Женевьевы или Хлодвига начнут, а сразу с Мопассана или даже Сартра. Если Ирландия, то не с Патрика, а сразу с Джойса. Если Чехия, то будет Гашек или Кафка, а не святой Вацлав. И таков же подход к страноведению относительно Италии или Германии. Но почему? Как так получилось, что изучение арабского языка без знакомства с Кораном невозможно, а изучение английского или французского без знакомства с Библией возможно? Это что такое? Позвольте напомнить священную банальность: вся роскошная сложность европейского мира выросла из Вифлеемской пещеры. Все, чем европеец гордится, — это «все пришедшее после», как говорит Пастернак в «Рождественской звезде». Вот ослики идут с горы в ту сторону, где родился Младенец, за ними везут на верблюдах дары. И миражом за этой процессией встает «все пришедшее после»:
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры…
…Все злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.
«Все мысли веков, все мечты, все миры» родом из слова Божьего. А галереи и музеи молчат перед теми, кому библейские сюжеты неизвестны. Неграмотность в религиозной жизни грозит подлинным одичанием, и мы соврем, если скажем, что признаки этого одичания не видны. Видны еще как. Просто прямые запреты советской поры хитро сменились едва ли не более опасным умолчанием, но суть войны против бессмертной души не меняется. И, как говорил Николай Сербский, к школе без молитвы непременно добавится политика без совести и брак без верности. Это связанные вещи. Не ругайте их по отдельности.
Но завершим не констатацией проблем и перечислением угроз, а конкретным предложением. Пусть все, кто знает языки (или думает, что знает) проверят себя на знание духовной, исторической и нравственной лексики. Пусть попробует рассказать, например, о Пасхе или Рождестве на том языке, который знает. Как знать, не приведет ли Бог когда-нибудь стать проповедником или наставником в вере для какого-нибудь иностранца. Пусть попробует рассказать на чужом языке об устройстве или убранстве православного храма, о ближайших к твоему дому святынях. Короче, можно включить фантазию и придумать несколько таких заданий. Все они будут полезными, а главное непривычными, поскольку подобного рода деятельностью нас никто не утруждал. Стоит ли говорить, что учителя иностранного должны заняться этой работой первыми?
Самый лучший в мире папа (23 января 2017г.)
Мы все слышали об этом человеке. Но мысль наша, всего скорее, лишь скользила по его имени. А оно достойно того, чтобы внимание на нем сфокусировалось. Это Иосиф, праведный Иосиф, обручник Пресвятой Девы и мнимый отец Господа Иисуса Христа.
Чтобы задать тон разговору о нем, скажем сразу: Единородный Божий Сын в дни Своего детства называл Иосифа «папа», «авва». Больше никто на земле этой чести не удостаивался и не становился временным и земным подобием Вечного и Небесного Родителя. За что такая честь, для нас останется тайной. Лишь догадываться можно, насколько глубока душа этого плотника из рода царя Давида.
Писание называет Иосифа праведным, когда он заметил у Марии признаки беременности и решил тайно отпустить Ее. Дело в том, что Закон велит смертью казнить девушку, забеременевшую до брака. И еще не округлился животик, но наметанный глаз взрослого человека (Иосиф намного старше Марии) без ошибки понял, что Мария непраздна. Мысли Иосифа были вполне земные, но человеколюбивые. О зачатии от Духа Святого никто и помыслить не мог. Он не хотел подвергать Марию поношению, не поднял шум с выяснениями и осуждениями. Он просто решил Ее отпустить. Это смирение. Это праведность. Так поступают единицы.
И тут небо начинает Иосифом руководить. Ангел во сне велит не бояться. Зачатое Дитя — от Духа Святого. Родится Сын, и нужно будет назвать Его Иисус. Не иначе! И Он спасет людей Своих от грехов их!
Каких «своих людей»? Какие свои люди у не родившегося ребенка? Сколько вопросов должно подняться роем в душе. Очевидно, нужна большая покорность и глубокая вера, чтобы подчиниться сказанному. И Иосиф поступает на службу зачавшемуся Мессии и Его Матери.
Чтобы Христу прийти в мир нужна чистая дева. От кого угодно Сын Божий на земле родиться не может. Вся история мира до Христа — это приготовление Девы. Она — Лестница, по Которой Христу нужно спуститься. Она — Дверь Небесная, через Которую Христу нужно войти. Но нужен еще и обручник. Нужен тот, кто в глазах людей будет для Марии мужем, а для Иисуса отцом. Нужен кормилец и защитник. И это тоже не может быть кто угодно. Выбрать «папу» для Сына Божия ничуть не легче.
В этой семье все будет необычно. Когда Ангелы требуют бежать от Ирода (как часто во сне Иосифу дают приказания небожители!), Иосифу сказано: «Встань, возьми Дитя и Матерь и беги в Египет». Если бы это была обычна семья, было бы сказано: встань, возьми жену и сына и делай то-то. Старшие и младшие стояли бы в привычном порядке. Но здесь порядок слов перевернут согласно иерархии. Первый — Ребенок, вторая по значению — Мать, и только третий — Иосиф. Иосиф безоговорочно подчиняется.
Он не задается вопросом: что, мол, это за спаситель, которого самого нужно спасать? Он молча делает свою работу. В Писании нет ни одной фразы, которая бы приписывалась Иосифу. Такое впечатление, что он вообще все делал молча. Размышлял и делал, изумлялся и делал, получал во сне приказы и исполнял. Но это, конечно, не так. Иосиф разговаривал. В том числе и с маленьким Иисусом.
Этот еврейский папа должен был научить Ребенка читать Тору, молиться Богу и зарабатывать хлеб. Три необходимые вещи, при отсутствии любой из которых воспитание не будет полноценным. И вот Премудрость Божия, одетая в плоть человеческую, под руководством Иосифа осваивала законы и заповеди. В мозолистую руку Иосифа вкладывал Свою ручку Иисус, направляясь в храм, а по субботам — в синагогу. Да и сами Иисусовы руки со временем узнали, что такое мозоли. Иосиф научил Его управляться с пилой и рубанком, сверлом и топором. Есть хлеб даром грешно, и Творец мира, смирившись до человеческого образа, не был тунеядцем.
Три задачи настоящего отца: научить молиться, познакомить с Писанием и дать профессию. Это должен сделать именно отец. С него спрос. Иосиф с задачей справился. И прежде нежели гвозди были вбиты в руки Христа, на этих руках были мозоли. Вы ведь видели руки плотника, или слесаря, или каменщика. С Христом все было именно так же. Он знал по опыту, что такое утомление от труда, боль в мышцах по утрам, пот, заливающий глаза. Стоит добавить к образу Христа-проповедника образ Христа-труженика. И Иосифа, стоящего рядом.
Заповедь чти отца и матерь Христос исполнил в числе прочих заповедей. Он был послушен. И если Христос во всем был послушен Иосифу во дни детства, то может Он слушать «земного папу» и сегодня. Как велико было смирение этого человека, так велико должно быть и его дерзновение в предстоянии прославленному Сыну Божию. Иосифа стоит призывать в молитвах.
Храмы и алтари, посвященные ему, должны быть одновременно напоминанием о том, как важен простой человек, человек труда. Плохо, если мажоры с ухмылкой смотрят на работяг, а работяги — с ненавистью на мажоров, и при этом ни те ни другие не молятся. Именно отсюда рождаются бунты и революции. Но если Христос за работой, то есть, если Царь в мастерской, то богач — смирись, а бедняк — утешься.
Но самое главное то, что Иосиф — лучший пример подлинного отцовства. Он не рождал Иисуса по плоти, но сделал все, что нужно, как самый лучший в мире папа. Как пример и как упрек он смотрит на нас из глубины истории. Как упрек для тех, кто зачинал, но не воспитывал; зачинал и бросал; зачинал и подталкивал женщину к аборту. А как пример для тех, кто, неважно зачинал ли или только усыновлял, но воспитывал, учил, берег, заботился.
Водить ребенка в храм должен папа. Объяснять заповеди и правила жизни должен папа. В нашем одичавшем мире об этом даже и говорить теперь трудно. Повсеместно дезертировавшие с духовной войны мужчины все отдали в женские слабые руки. И вот женщины поют, преподают, лечат, учат, наставляют… Но КПД их священных трудов всегда будет меньше того, что должен быть. Потому что способность углубляться в тайны веры и затем делиться приобретенным опытом в первую очередь уделена от Бога мужчине. Да и для того, чтобы на ослике уходить от Иродова меча, Матери с Ребенком нужен мужчина рядом. Одна женщина в этом мире слишком беззащитна.
Со священным ужасом представьте эту картину. Взрослый, даже старый уже человек, перед развернутым свитком говорит ребенку: «Смотри, сынок, это слово означает вот это. Понял?» Ребенок утвердительно кивает головой. Он то всматривается в буквы, то поднимает доверчивый взгляд на отца. «Повторяй за мной по слогам: бла-же-ни вси бо-я-щи-е-ся Гос-по-да». Ребенок старательно лепечет святые слова. Рядом с отцом хорошо. Надежно и спокойно. Идет домашний урок. Ученик — Сын Божий в годы Своего раннего детства. «Ну, что, устал? Довольно на сегодня. Пойдем попробуем приладить ручку к ведру. Мать вчера просила».
Как-то так было у маленького Христа. Как-то так должно быть и в каждом семействе.
Лишние люди (1 февраля 2017г.)
Святитель Николай Велемирович в «Письмах из темницы» говорит среди прочего о том, за что Бог сегодня (в его дни) может строго спросить с сербов. Я это читал, понимая, что к русским это тоже вполне относится. Перечисляет святой Николай множество безбожных или пустых книг, которые печатают, вместо того, чтобы через печать вразумлять, учить и наставлять людей в вере Божией. Говорит о школе, которая не столько учит, сколько калечит учеников атеизмом и гордостью. Много чего говорит. Есть там слова и об абортах, и о разводах. Есть и о «мужчинах, достигших зрелости, но не связанных браком». Эти — тоже фактор всенародной вины. Больше ни у кого ничего подобного я не встречал. Никогда! Следовательно, нужно на этой мысли остановиться и ее развить.
Зрелый мужчина, не вступивший в брак, — это явление повсеместное, многочисленное. И это не аскет, давший обет безбрачия. Напротив, это некий Карлсон, пребывающий «в полном расцвете сил». Тот ел варенье и летал. Этот тоже летает и ест специфическое варенье. Свободный от брака зрелый мужичок и не думает жить на земле свято, мирно и безгрешно. Ни за кого не отвечая и ни о ком не заботясь, такой персонаж удовлетворяет несколько страстей на выбор. Лень, если он тунеядец и бездарь. Гордость с тщеславием, если он трудоголик и сребролюбец. И уж точно — блуд, поскольку он никому ничем не обязан, а количество женщин превышает количество мужчин, и большинство из них глубоко несчастны. Трутню есть где разгуляться. Это только по ранней юности кажется, что мужчина остро нуждается в девичьей красе, а эта последняя холодна и неприступна. Взрослая жизнь кричит в оба уха, что мужчина женщине нужен гораздо больше, чем она ему. Поэтому, повторяю, трутню есть где разгуляться. И не надо связывать себя никакими узами и обязательствами. Благо, сошедший с ума мир поет с утра до вечера песню о свободе, о «чистых отношениях» без штампов в паспорте, о грехе собственничества относительно партнера, то есть о запрете на ревность, и т.п. Теоретическая база для Содома придумана и озвучена давно. И вот перед нами полнеющий и лысеющий мужичок, никогда не водивший ребенка в садик, не делавший с ним уроки et cetera, но по-своему успешный. В смысле, с образованием, с каким-то статусом в обществе. Он активен. Он даже теоретически знает, как наполнять бюджет страны (хотя, что такое бюджет семьи, в упор не знает). Он, положим, аргументированно критикует даже власти. Но сына не родил и, следовательно, в армию его, сдерживая слезы, не благословит. Чужих сыновей благословит или умно покритикует. Чего, мол, в Сирию поперлись! Он все знает. У него диплом. И лысина. Он уважаем, но он… бытийственно бесполезен.
Ему не быть дедушкой. Старым хряком быть, а дедушкой — нет. И в монашество он не пошел, хотя, может, и православный. Я понимаю. Монашество — тоже семья, да еще какая! Послушание, братство, общий труд. И вот, вместо одного или другого креста (брака или монашества) — высоколобая бесполезность по причине страха брать на себя ответственность, по причине лени, по причине неумения никого любить. Тут еще и мамаши в возрасте подсуетятся. Зачем тебе, сынок, какая-то стерва? Женщины, они знаешь какие? Обкрутят, кровь выпьют, покоя лишат. А ты у меня такой славный. И единственный. Борщик или супчик я тебе всегда сварю и рубашечку выглажу. Зачем тебе жениться? Тебе, вон, уже сорок три.
Мы приехали.
В армии не служил, на севере не работал, детей не родил, дом не построил (да и некому). Жилплощадь (слово-то какое) получена родителями. Что-то читал, с кем-то пил, о чем-то спорил. Даже кого-то жизни учил. А в принципе: кто ты? Обетов целомудрия не давал. Волей-неволей натер лысину на чужих подушках. Чай не девственник. Сознательно выбрал эгоистическую модель бытия, вернее — существования. Теперь давай ругать всех подряд с видом знатока. Ругать многодетных таджиков, которые, мол, понаехали. Давай ругать страну за то, что концентрация демократии не соответствует европейскому стандарту. Давай вообще брюзжать, скулить и бормотать то на митинге, то на кухне о том, что все не так. И каждый раз — с чувством глубоко осознаваемого собственного достоинства. Вы видели таких типов? Которые полны достоинства, но ничего полезного не сделали?
«Лишние люди». Была такая тема в русской литературе. Всякие Онегины, порхавшие с бала на пьянку, а с пьянки — в деревню (за наследством), да так и проглядевшие собственное счастье. Плюс сердцееды-Печорины (смесь Байрона с Дон-Жуаном) и много еще кого. Это те, на кого вполне справедливо ополчалась критика позитивистов. Тунеядцы, сборщики ренты, салонные болтуны, составляющие жалкий процент населения, но тщащиеся выставить себя солью земли. А за их спинами — молчаливые миллионы настоящих мужчин: работяг, которые прокладывают теплотрассы, поднимают самолеты в воздух, строят дома, создают семьи. Пашут всю жизнь, радуются простым вещам и никогда не жалуются. Если мы как народ до сих пор живы, то живы не благодаря «просвещенным» трутням, которые не то, что в бой не пойдут — женщину в жены взять не могут. Мы живы благодаря до сих пор неистребимому, хотя и настырно истребляемому, типу простого мужика. Отца, деда, молчуна, работяги. Это он на войне герой. А зимой на льду он — окоченевший рыболов. Добытчик.
Не надо всему подряд учиться у Запада. Нужно учиться и у Востока. На Востоке меньше неоновых огней, но там все еще есть семья. Там сопляк на старика рот не разевает. Там мужчина главный, но женщину все любят: и муж, и дети, и внуки. Там все кучкой живут, как пальчики в кулачке. Одиночества, полного и безнадежного, так, чтоб до самоубийства, до смертельной ненужности, там не встретишь настолько часто, как у европейцев. Если вообще встретишь. А коли встретишь, то безнадега будет современной Европой пахнуть. Там совета спрашивают у тех, кто уже внуков поженил. А того, кто вообще детей не рожал, не давая при этом обетов безбрачия, там с улыбкой стороной обойдут. И правильно сделают. Чему у них научишься?
Хочешь чему-нибудь меня научить, покажи мне детей своих. Сколько их у тебя? Как они к тебе относятся? И если власть лихо критикуешь, тоже покажи мне семью свою. Дай-ка я разок посмотрю, как ты навел порядок среди четырех человек, если так смело и уверенно советуешь наводить порядки среди полтораста миллионов. Давайте сделаем вообще семейность главным критерием оценки человеческой деятельности. Кто в семье не хозяин — цыц чужую бесхозяйственность критиковать. Ну и так далее по списку добродетелей. Раньше ведь отец был одновременно судья и хозяин, а во время войны — военачальник. Евреи вообще бездетным запрещали судьями становиться. Знаете почему? Потому что «бездетные жестоки»! Они в подсудимом сына или дочь не видят. Им легче суровые приговоры выносить. Понимаете? В общем, давайте помозгуем о том, как семейные добродетели сделать критерием оценки человеческой деятельности. Сразу станет понятно, кому радостно руку жать и чьи слова в блокнот записывать, а мимо кого проходить, головы не поворачивая.
Сами себе и друг друга (8 февраля 2017г.)
В малой ектении, в той самой, которая «паки и паки», которую даже Пуговкин знает в фильме про Ивана Васильевича, есть слова: «сами себе, и друг друга и весь живот наш Христу Богу предадим». Слова эти в службах повторяются чаще многих других. Что слышно в них?
Слышен очень радикальный призыв, частота повторения которого говорит о высшей степени важности. Слушать бы службу сердцем… Эх, научиться бы слушать службу сердцем! Вся жизнь получила бы возможность вскиснуть от евангельской закваски. И ум, и душа, и тело. Все три меры муки. В противном случае привычные слова скользят по замыленному слуху, ничего особенного не принося ни уму, ни сердцу. Как в кино. Паки и паки… Ваше Сиятельство… Иже херувимы… Зело на самолет опаздываем…
Итак. Первое и третье — «сами себе» и «весь живот наш» — это ни больше ни меньше как апология мученичества. Мученики и есть те, кто отдал Богу себя всего и ничего для себя самого в своей жизни не оставил. Это — гвардия Небесного Царя. Царь Себя за рабов истощил — рабы себя за Царя на всякую муку полностью отдали. В этой взаимоотдаче они нераздельны. Отдали имущество, таланты, силы, земную славу и покой. Готовность на всякое терпение и страдание показали. И была в них какая-то такая чудотворная окрыленность и устремленность в будущую жизнь, что невидимое и грядущее было для них реальнее всего очевидного. Это — мученичество. «Сами себе» и «весь живот наш» — это внутреннее содержание мученичества. Остановимся теперь на серединке.
«Друг друга» тоже нужно «предать» (передать) Господу. Каким образом и что это значит? Это апология чего? Себя самого толком далеко не каждый начал отдавать Христу Богу. А нужно еще как-то ближнего Христу Богу препоручить. А это, братья, апология общинной жизни. Не слышите ли вы в этом возгласе голос молящейся общины? То есть духовной семьи, где все всех знают, где нет случайных и никому не знакомых людей, где чужие нужды всем известны и об этих нуждах переживают. Я думаю, что этот голос древней литургической и общинной практики чудесно сохранился в нашем богослужении и слышен именно в этой фразе.
Ведь практически, фактически, бытийно и реально (скажи как хочешь) люди сегодня приходят в храм «для себя» и ради себя. Ничего мы часто предавать, дарить и жертвовать Богу не собираемся. Мы, напротив, собираемся брать что-то у Него. Здоровья, семейного мира, новой и лучшей работы, решения проблем. Всего этого мы «у Господа просим». «Подай Господи» — гораздо более понятное прошение, нежели слова «Тебе Господи». А тут, оказывается, еще нужно предавать Господу не только себя, но и друг друга. Для этого нужно элементарно хотя бы знать тех, кто стоит на молитве рядом. Пусть не всех, но часть из них, лучше — большинство. И нужно знать их нужды, чтобы молиться не только о себе да о своем, но и о том парне, чей локоть ты чувствуешь, чей голос глушит твои уши во время «Верую».
Я так понимаю, что голос богослужения — это голос Предания, гораздо более глубокий, чем даже история отдельной поместной Церкви. Это голос Вселенского и Апостольского предания. Какая радость и какое чудо, что мы не выдумываем и не изобретаем богослужение, на что, скажем, обречены милейшие и наивнейшие протестанты. Не лютеране и не англикане. У тех своя многовековая культура, чаще всего квазикатолическая, с органами, витражами, облачениями и богословской наукой. Речь о «наших» учениках американских харизматов. Эти просто обязаны выдавливать из себя радость и изображать восторг под звуки синтезатора. Они хвалят раскачиваясь, просят выкрикивая и благодарят с закрытыми глазами. Они, наморщив лоб, со сцены произносят импровизированные молитвы. И если тебе придется присутствовать при этом, то неизбежно почувствуешь стыд и жалость. Потому что это хоть и искренно, но очень наивно, а по отношению к истории Христовой Церкви еще и невежественно.
Но это не повод нам самим гордиться. Наше православное, просеянное сквозь сито столетий богослужение, первыми звеньями своими прикрепленное к апостольским служениям, а в конце цепи дошедшее до нас самих, должно быть нами прочувствовано и понято. Иначе мы произносим великие слова без должного к ним отношения, без воплощения их в реальность. В нем, богослужении, апостольское учение выражено не менее ярко и убедительно, чем в апостольских писаниях. Дело за «малым»: слушать, как выше сказано, службу сердцем, отдавая себе отчет в том, к чему зовет служба и что видно на самом деле. Разница ведь серьезна. Хранение апостольских формул — вероисповедных и молитвенных — требует возгревания апостольского духа, без которого сами формулы выветрятся и обессилеют.
Итак, третье прошение малой ектении властным образом напоминает нам ежедневно и многократно о том, что Церковь — это более семья, нежели место уединенных молений отдельного человека. Да, и в семье должно быть свое пространство у каждого ее члена. Но общие потребности семьи, ее нужды, необходимая взаимопомощь одни только способны оправдать имя «семьи». Точно так же должно быть и в Церкви.
Вы ходите в храм. Прекрасно. Знаете ли вы кого-то из тех, кто ходит молиться сюда же? Известны ли вам нужды тех, кто вам знаком? Знаете ли вы, о чем они воздыхают, просят или плачут? Подставляете ли вы хоть по временам свое слабое плечо под крест, несомый ближними? Пробовали ли хоть раз? Это не докучливые вопросы человека, лезущего к вам в душу. Это попытка донести до наших с вами умов и сердец лишь часть смысла малой ектении. Третьего ее прошения. Скорее — призыва. И таким же образом, надо полагать, стоит пройти по всему тексту наших основных служб, которые составлены не для дьяконских только вокальных упражнений, но главным образом для внесения нового смысла в повседневную жизнь нашу. Нового смысла и силы Духа Святого, несомненно дышащего в православном богослужении.
Завет положил я с глазами моими (21 февраля 2017г.)
Недавно подарили мне книгу одного американского автора. В переводе с английского название ее «Борьба каждого молодого мужчины». Думаю, понятно, что книжка не о дзюдо и не о самбо. С различными похотями идет борьба у молодых людей, и, даже когда слово «молодой» уже к ним без улыбки не лепится, борьба зачастую все еще продолжается, и с переменным успехом. Блуд — вот враг многоголовый, стремительный в атаке, ядовитый и жаром дышащий. Один из главных. Геракл, много кому в подвигах нанесший поражение, боюсь, в битве с этим змеем был бы не так успешен. Книга о борьбе с блудом разошлась многомиллионными тиражами, что говорит, с одной стороны, об общности проблем людей по разные стороны океана. С другой — от том, что проблемы совести, чистоты и духовного здоровья у «загнивающих» тоже актуальны. И у них Христа любят, и у них ради Христа стремятся к чистоте. До брака, в браке и под старость.
Кайся, молись, читай Писание. Советы в книге предельно просты. Протестантский аналог нашего родного «молись, кайся и слушай известное радио». Довольно сухо, но именно таков набор рекомендаций. А важно, чтоб именно не было сухо. Важно, чтоб человек о себе самом рассказал, других примеры привел, имен не называя; поведал бы и о падениях и о восстаниях. Среди советов конкретных в книге был один такой: затвердить цитату из книги Иова и повторять ее часто при необходимости. Цитата следующая: Завет положил я с глазами моими, чтобы не помышлять мне о девице. Это 31-я глава одноименной книги. Эти слова автор советует произносить всегда, когда голова мужская вертится в направлении соблазнительного образа, будь он на экране, или на улице, или в витрине — нет разницы. Каблучок ли зацокал, моду ли по ТВ показывают, ну или чего знойнее. И это вполне святоотеческая рекомендация. Так и Златоуст советовал настойчиво увещать себя самого словами Павла о том, что плоть моя — не моя, но жены моей. Она — хозяйка плоти моей. Так написано в посланиях. Равно и я — хозяин плоти ее. Эти слова, говорит Златоуст, тверди себе, если кто-то посягнет на плоть твою, кроме жены. Удались, убеги, уйди и тверди себе, что не ты хозяин плоти своей, но супруга твоя. Очевидно, если бы так поступали люди, очередь на исповедь была короче в разы. Очевидна и правота иной мысли Златоуста: «От незнания Писания — всякое зло».
Вернемся к завету с глазами. Энциклопедия Брокгауза и Ефрона определяет завет как договор двух сторон с обоюдными обязательствами. Этимологический словарь Семенова объясняет это слово как «наказ и наставление», то есть явление, действующее в одну сторону. К примеру, от отца к сыну. Если Завет между Богом и людьми, то это обоюдно. Вы — люди — делаете то-то, Я, говорит Господь, поступлю с вами так-то. Если же речь о завете с собственными глазами, то это скорее наказ и повеление. Это приказ глазам не смотреть на нечто и, наоборот, смотреть куда надо. Так и псалом 100-й говорит: «Не положу пред очами моими вещи непотребной». Перед нами не что иное, как древний запрет на рассматривание вещей по причине их греховности. Журналов различных или видео еще не было, а так точно сказано! Прям для нас!
Поделиться книгой: