Помоги проекту - поделись книгой:
Итак, автор поминаемой книги советует договориться с глазами своими, вернее — запретить им смотреть туда, куда смотреть не стоит. Блуд же ведь не во внутренностях живет и не в анатомических подробностях. По крайней мере, у мужчин блуд в глазах живет. Не видишь — и спокоен. Увидел — и воспламенился. Даже Давид воспламенился при виде случайно увиденной женской красоты. Хотя он и Бога в Духе знал, и женской лаской обижен не был. Что тогда про других многих сказать? Одни обделенные и озабоченные. Другие Бога совсем не знают. О третьих лучше промолчать. А визуализированная наша эпоха привычно пестрит перед глазами все чаще женским телом. Хорошо продается то, что эротично рекламируется. Это прописная истина торговли. Сладкая это вода или новый автомобиль, всюду будет двусмысленный взгляд, томная грация и сползающее с плеча платье. Да что говорить? Перечисление ловушек заняло бы слишком много места. И вот глаз, вечно голодный (сказано у Екклесиаста 1:8, «не насытится око зрением»), то и дело встречает соблазны. Далее соблазны беспрепятственно движутся в сердце, оттуда воспаляя геенским огнем всю жизнь человека. Не только, оказывается, через желудок (вечно голодный) лежит путь к сердцу мужчины. У греха путь к сердцу проложен через вечно голодные очи. Лукавый это знает. И пока женщина с известной целью жарит котлеты, враг рода человеческого показывает мужику «мультики».
У меня договор с глазами. Я не смотрю на это. Не смотрю! Я обещал. Обещал Богу и приказывал глазам. Так нужно говорить с самим собой в известные моменты жизни. Насколько это успешно? Конечно, КПД не равно 100 процентам. Вот опять посмотрел. Опять пленился. Эти пленения, эти возгорания сердца с теми или иными последствиями и возможны, и временами неизбежны. Но нужна борьба и нужен возврат к обетам. Так и Богом избранный народ тяжко грешил, нарушая Завет, за что казнился жестоко и справедливо. Но потом каялся и возвращался к заветным, договорным отношениям: Ты — наш Бог, мы — Твои люди. Мы грешили и нарушали заповеди Твои («согрешихом, беззаконновахом, неправдовахом пред Тобою»), но вот мы каемся. Пред Тобою каемся и других богов не знаем. Только Ты Бог наш. Это ли не голос нашего Великого поста, если угодно?
Борьба заповедана нам. Борьба с поражениями, но без уныния и без желания сдаться от усталости. И нужно признать, что падения происходят через зрение главным образом. Если глаза — это окна или иногда зеркала души, то, согласно Иеремии, «смерть входит в наши окна, вторгается в чертоги наши». Не с глазами ли заповедал Господь Иисус борьбу, когда говорил, что лучше вырвать око и кривым войти в Царство, нежели с двумя очами войти в неугасающий огонь? Буквально глаза выжигать или выкалывать себе не надо. Иначе станешь просто одноглазым грешником. Но борьба нужна. Их не выкалывать, их отвращать или закрывать надо в известные моменты. И для этого нужен завет с глазами. Вы ведь не одни, глаза, грешить будете. Вы просто двери в глубь сердца, и эти двери откроются. Туда змей вползет и захочет обитель себе там сотворить. Попробуй его потом оттуда вырвать, вытащить. А сердце, принявшее змеиный помысел или образ, отравит вскоре все тело, всю жизнь, все отношения человека с его ближними. Поэтому берегите глазки, возлюбленные.
Если сварка работает, то ума хватает сказать ребенку: зажмурься, не смотри — это вредно. Но если гадость через очи в сердце стремится проникнуть, то ума не хватает ни себе, ни ближнему сказать: зажмурься, не смотри — это опасно. Смертельно опасно.
И это оттого, что Писание знаем плохо. А если даже знаем, то к жизни, к ранам совести эту мазь прикладываем нечасто. Привыкли к тому, что жизнь отдельно, а вера отдельно. Большего греха и не придумаешь. Ведь если вера жизнью не руководствует, то ее — веры — и нет вовсе. И вот вам слово в помощь: завет положите с глазами своими. Завет — не помышлять о недолжном. Если посмотришь — захочешь, а если глаз не видит, то и сердце не болит. Это действительно оружие в духовной борьбе. Стоит им вооружиться. И не откладывая. Не так подсохшее от поста чрево помогает усмирить плоть, как глаз, закрытый вовремя, избавляет душу и тело от жаркой борьбы с неизвестным результатом.
Итак, завет, завет с глазами. Особенно накануне поста. Потом, видимо, придется говорить и о других заветах. Например, о завете с ушами или с языком. Да и мало ли еще может быть таких заветов. Только заключать их надо, пока не поздно, и исполнять затем с напряжением сил условия заключенного договора.
Мужики, мужики (24 февраля 2017г.)
Чтоб напугать человека нужно немного. Хотя бы прислать ему письмо без обратного адреса.
Чуть дрожащей рукой, сам себе не рад
Открываешь конверт по краю.
Ожидаешь прочесть «Ты попался, гад»
Или — «Помоги. Умираю!»
Как-то так начинается фильм Джима Джармуша «Сломанные цветы». Мужчина получает письмо от неизвестной, с которой у него у него 20 лет назад якобы были отношения (листай теперь, старина, по памяти свой донжуанский список). А в письме сказано, что у него, оказывается, есть сын, которому уже лет 19. И это неудивительно, потому что от любви бывают дети. И я, мол, воспитывала его сама, как независимая женщина. Воспитывала, но теперь он ушел искать отца. Тебя то есть. Ну и все. Ciao. Убить тебя или обнять он хочет, не знаю. Дальше думай сам.
О, как меня всегда интриговала эта тема! Как она меня влекла и завораживала. Отец, встречающий сына 20 лет спустя, — это же фабула «Старшего сына» Вампилова. Пусть сын не настоящий, но старик поверил. Потому что душа болела. Потому что… И что вообще может быть трогательней, смешней и человечней, чем «Старший сын» Вампилова?
А другой сын, отправившийся во взрослом возрасте на поиски биологического родителя, того, который много лет назад осчастливил зачатием брошенную вскоре девушку, это что? Это не что, а кто. Это мой хороший знакомый, которому уже 56. Но тогда ему было 18, и он проехал через пол Союза, чтобы набить морду виновнику своего земного бытия. Найти и набить. За брошенную мать. За безотцовщину. И он разыскал, добрался, махнул для храбрости 100 грамм, позвонил в двери… Двери открыл облысевший, пожеванный жизнью дядя с невеселыми глазами. «Вам кого?», — спросил дядя, и мой хороший знакомый заплакал, сказал «папа» и стиснул родителя в объятьях.
И сколько таких историй, сколько? Будучи у всех разными, особенными, по-своему окрашенными, они все же во многом одинаковы, потому всюду «отец» и всюду «сын» на фоне перепутанной, ушибленной и загадочной жизни, смешанной с грехом в пропорции 50% на 50%. Именно — с грехом пополам.
Человек в опасности кричит «мама!», но не спешите думать, что у человека нет нужды в отце. Нужда есть. Она огромна. Просто мама — это образ первичного тепла, без которого существование невозможно. А папа — это уже сложный образ миропорядка, следующего по восходящей. В слове «папа» есть уже не утробное тепло, а иерархия, уважение, страх. Есть осмысление мира, есть культура и цивилизация, если хотите. Цивилизация живет в слове «отец». Да, именно это и есть в слове «папа», и когда папу ищут, то силятся именно выяснить и занять свое собственное место на земле, посерёдке между Небом и Преисподней. Отец, батя, папочка.
Если отец ищет сына, то это бытовое воплощение притчи о блудном сыне. В культуре это и «Отец солдата», и «Судьба человека». А самое трогательное — это история о Пако из книги Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой». Дело было в Испании при Франко. В отделе объявлений одной из центральных мадридских газет какой-то провинциал, приехавший в столицу на поиски сбежавшего сына, разместил следующее объявление: «Пако. Вернись. Я все простил. Жду тебя на площади (далее название отеля в центре города). 12 часов. Папа». В назначенное время несколько сотен мальчишек собралось на указанную площадь. Все они прочли, случайно или намеренно, это объявление. Всех их звали Пако. В Испании это то же, что в русской деревне до революции зваться Ванькой. Все эти мальчики, эти Пако, сбежавшие по разным причинам из дома, так хотели, чтобы папа не гневался и простил, чтобы можно было вернуться из столичного муравейника в родной дом без страха. Точь-в-точь как блудный сын чувствовали себя эти дети. И тут это объявление! Вот тебе последняя картина Рембрандта, только в словах, а не в красках.
Разве может Евангелие и жизнь случайно совпадать вот так — до неразличимости? Нет, господа, это не случай. Это наблюдательным взглядом литературного гения выхваченный из сумятицы жизни закон.
Итак, воспитывавший отец ищет сына. Это Евангелие. А не воспитывавший отец ищет сына? Это что? А это тоже Евангелие. Только не притча о блудном сыне, а главы о покаянии. Это опровержение того тезиса, что мужчина — это только осеменитель, варвар, захватчик и говорящее животное. Нет. Совсем не так.
По молодости, правда, мужчина рискует соскользнуть в одну из двух, хорошо описанных, вариаций половой бессовестности. Разумею Дон Жуана и Казанову. Первый — это блудник-романтик. Он искренне влюбляется в каждую новую юбку, чтобы, добившись взаимности, тотчас к ней охладеть. Второй — просто циник и развратник. Его голова холодна, как у чекиста из известного афоризма Дзержинского, хотя в крови всегда огонь. Этот не влюбляется. Даже на день. Он запретил себе это делать, как обязаны делать и представители некоторых профессий, которым запрещено влюбляться в клиентов. Казанова жадно собирает удовольствия, и любовь здесь только помешает.
Стоит ли уточнять, что «Дон» и «Казик» люди антисемейные? «Схватить весло, поставить ногу в стремя, всегда лобзая новые уста», — вот их стиль жизни, если воспользоваться словами Гумилева из стихотворения «Дон-Жуан». Кстати, главный герой в фильме у Джармуша носит очень похожее на «Дон Жуан» имя.
Но вот приходит новый возраст. Еще не старость, нет. Но что-то новое. Аналог зимы холодной для попрыгуньи-стрекозы у Крылова. Не старость, но старение. Здравствуй, мое старение, когда, по словам другого поэта, «дева, как зверь, защищает кофточку». В это время многое становится символом и намеком: сны, отражение в зеркале, наблюдение в парке за незнакомыми семьями, письма, нытье в груди… Вон, у кого-то дети, а у кого-то уже и внуки. А у меня только телевизор. И тогда вступают в игру другие строчки все того же Гумилева:
И лишь когда средь оргии победной
Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
Испуганный в тиши своих путей,
Я вспоминаю, что, ненужный атом,
Я не имел от женщины детей
И никогда не звал мужчину братом.
Действительно, если все женщины на жизненном пути — потенциальные или фактические любовницы, то среди мужчин нет братьев (одни только соперники и мужья-рогоносцы), а среди малышни нет ни сына, ни дочки. В этой точке личной истории можно сойти с ума. Можно втихаря сделать даже с собой что-то плохое и необратимое в молчаливой и пустой квартире. Но можно и покаяться. Лучше, конечно, покаяться.
Постаревший блудник и впрямь похож на проснувшегося лунатика. На лунатика почему-то не действуют законы тяготения. И вот он ходит по карнизам и лезет по отвесной стене. Пока не проснется. А потом вдруг письмо, или книга, или встреча, или кошмарный сон. И ты, постаревший, никому не нужный, начнешь метаться. Ты вдруг рухнешь с высоты, по которой так долго ходил без страховки. Тогда случайно объявившийся сын, пусть даже объявившийся с намерением мордобоя, будет вестником небес. И жизнь моргнет игриво, что, мол, не все так плохо. У тебя все же есть дети. А если нет, то опять Вампилов. Тогда любой проходимец скажет: «Отец, это я», — и ты растаешь. Ты скажешь, вскрикнешь: «Ну да! Я помню! Нашу часть тогда переводили в Гомель, и она осталась одна на пыльной дороге. На ней было легкое ситцевое платье. Дорога пылила, и я оставил тогда там свое счастье. Ты — вылитый я в молодости. Сынок!»
Женщину к детям зовет инстинкт. Зовет с ранних лет и зовет так мощно, так властно, что сопротивляться ему подчас нет никакой возможности. А мужчину к детям зовет позже, и даже не инстинкт, а что-то иное. Может быть, совесть. А может, нет. Никто еще не дал этому точного имени. Однако «это» есть. И почувствовать наличие этого явления в крови и в воздухе хорошо бы пораньше. Так, чтоб не совсем поздно было.
Мужики, мужики. Послушать вас, о чем вы говорите?
Не всем эти слова посвящаются. Лишь некоторым.
Прошалив до седых волос, погонявшись, как гончий пес, то за деньгами, то за славой, то за покупной любовью; до седых волос пробегав от обязанностей, от креста, от забот; растоптав мимолетную свою жизнь, как бабочку, кирзовым сапогом, не проснуться бы вам однажды с чувством, что все пропало. Ведь тогда звериный и неутешный вой, вой смертельно раненного зверя разорвет воздух вашей богатой квартиры или вашей убогой конуры. Это неважно. И прибегут соседи с криком: Что случилось? Но в том-то и горький фокус, что поздно будет кому-то что-то объяснять. Поздно и незачем.
Работоспособность (28 февраля 2017г.)
Меня удивляет работоспособность прежних эпох. Современный человек, да и я сам себе, кажутся мне тем персонажем дневников Кафки, где говорится, что некий человек тяжело дышал, словно только окончивший бой гладиатор. Между тем его работой можно было окрасить всего лишь небольшую часть стены в скромном присутственном месте. Так мы и живем. Устаем без меры, но объем полезных работ ничтожен. Суета сжирает, как раковые клетки, все живое и творческое. Весь пар уходит в свистки. И сколько ее, усталости! Но сколько и помпы от даром затраченных усилий! Время вспомнить того чудака из анекдота, который покупал яйца по рублю за штуку, варил их и уже вареными продавал опять по рублю за штуку. На вопрос, что ему пользы с этой бессмысленной деятельности, он отвечал — навар остается.
«Навар» от нашей суеты — простая кипяченая вода. Так мне кажется. Но вот примеры иных времен, которые нам, по причине глупой надменности, могут показаться временами примитивизма и дикости. Мобильников тогда не было, на курорты не летали. Но там люди трудились и не били воздух, а достигали цели. Вот Лопе де Вега. Этот испанец написал две тысячи (!) пьес и еще на одну тысячу больше сонетов. Две тысячи пьес! Читал ли кто из нас за жизнь в сумме столько пьес самых разных авторов? Ходил ли столько раз за всю жизнь в театр? Можно возразить, что, мол, сюжеты шаблонные, а жизнь требовала новенького к каждому воскресенью и т.д. Согласен. Но все же я остаюсь завороженным перед числом «две тысячи». И ведь не жил как сыр в масле на испанской литературной даче. В армии служил, близких терял, учился, молился, грешил, каялся. И вот при всем этом такая работоспособность. Со всеми интернетами, удобствами и прочими штучками современник наш пишет за жизнь два никудышных сонета, полторы пьесы, а к ним — двухтомник мемуаров о муках творчества. Есть с чем сравнить и от чего смириться.
Или хотя бы Жюль Верн. Этот чудак написал более шестидесяти романов, предсказав полеты на Луну, самолеты, вертолеты, телевидение и прочую всячину, не исключая электрического стула. После его смерти были найдены среди бумаг 20 тысяч (!) тетрадей с выписками из самых разных областей человеческого знания. Можно только представить, насколько настырным, жадным к знаниям и работоспособным человеком был этот фантаст. Странно, когда он спать и есть успевал. Сродни ему и наш писатель Беляев. Тот тоже нафантазировал кучу всего, включая человека-амфибию, голову профессора Доуэля и прочее. Семнадцать романов плюс повести и рассказы. Семнадцать не шестьдесят, конечно. Но примите во внимание, что Беляев шесть лет был прикован к постели после травмы спины и три года лежнем пролежал в корсете из гипса. Его, лежачего, даже жена бросила, как безнадежного. А жил он в лихолетье Гражданской войны, социалистического строительства и прочих «радостей», которые человеку можно пожелать только в качестве проклятия. И я удивляюсь работоспособности этих людей. Учились, читали, думали, не унывали. Я удивляюсь их оптимизму, их жадности к знанию и творчеству.
Я беру здесь навскидку известные мне примеры литературы. Но беру их в качестве примеров не литературы только, а трудолюбия, свойственного эпохе. Потому что если есть такой настырный и талантливый литератор, то есть, несомненно, где-то рядом с ним и подобный ему настырно-талантливый инженер, и такой же геолог, педагог, спортсмен, военачальник. Работоспособность, жертвенность, энтузиазм здесь только маркеры эпохи, которая отразилась и в литературе, и в иных многих жизненных областях.
Жаловаться легко. Виновных искать легко. Легко унывать и списывать свою бесполезность на тысячи факторов. Только творить и работать трудно. Всем, например, не хватает денег. Не спорю. А ну покажитесь те, кому ума не хватает, терпения, знаний? Кто признается в этом и согласится с такой постановкой вопроса? Что, никого? Никого. Все уверены, что ума-то у них палата, и работящие они, и щедрые, и все остальное. Только, мол, судьба-злодейка обошла с наградой, и в фаворе нынче не мы. Ума нам хватает, и работоспособности, и прочего. И разве это не гнилое мировоззрение? Жадность и тупость, разврат и лентяйство сплошь и рядом обижены на весь мир за то, что не они миром правят. И ни слова о тяжелом труде. О неизбежном, ежедневном и тяжелом труде, если ты хочешь чего-то добиться. Ведь если хочешь мост построить, математику придется выучить. И черчение освоить придется. Хочешь, чтоб Бог тебя слышал, сделай Его ради что-то. Выучи псалмов двадцать наизусть хотя бы. Это вовсе не сверхзадача. И так во всех областях. Посмотри, как трудились те, чьи имена известны всему миру.
Не привожу намеренно имен людей святых. Их подвиги ввергают безбожное болото в уныние. «Я так никогда не смогу». Согласен. Но посмотри хотя бы на мирских тружеников. Не берем Моцарта. Это гений и его не скопируешь. Бетховена тоже не берем. Даже Ван Гога не берем. Возьмем хотя бы Жоржа Сименона. Вот мастер бытового детектива, то есть детектива, не связанного с политикой. Ничего особо великого, но!.. Этот человек написал почти полтысячи книг. Половину под настоящим именем, половину — под псевдонимами. Он прожил жизнь негра на плантации, где плантацией был письменный стол. Да, была слава и деньги. Со временем. Но весь этот труд — это же рабство, это жизнь гребца на галере. И таких рабов таланта можно встретить во всяком роде деятельности. В спорте, бизнесе, музыке, науке. Когда ты видишь такого взмыленного, уставшего и успешного человека, то не спеши ему завидовать. Спроси себя: чем он за эту славу заплатил? Будь уверен, цена есть, и она велика. Просто мы хотим пользоваться благом, ничего не платя, и это, простите, духовное свинство.
Современный человек воистину потребитель. Так его назвали кукловоды, да и самому ему это имя и этот статус нравятся. А потребитель — это не творец. Слава — у творца и награда — у творца. У потребителя только раздраженный вкус и поиск новых удовольствий. Может быть еще скидочная карта. Но не более. И общество потребления — это общество гордых посредственностей, которым не нужны гении и герои, но только скидки и распродажи, только бунты и пиры, от которых наутро стыдно.
Это подлинное общество духовной смерти без взлетов и прозрений. И чтобы узнать об этом, необязательно читать житие Симеона Столпника. Достаточно бегло ознакомиться с творческим наследием хотя бы Жюль Верна.
Не вздохи на скамейке. Еще раз о настоящей любви (1 марта 2017г.)
В разговорах о духовной жизни легче всего (но и бесплоднее всего) съезжать на тему любви. Мол, вы нам о каких-то непонятных догматах, терпении, воздержании… а ведь надо всего-то любить. Это крайне грубое, даже пошлое упрощение повсеместно принимается за истину.
В современное понимание слова «любовь» закачан избыток чувственности и сентиментальности, словно ботокс в очередные губы привядшей красавицы. Понятие непозволительно распухло! Попросите случайного собеседника нарисовать словесную картинку любви. Вам скорее всего выдадут «его» и «ее» на скамейке под луной; каких-то удачно сфотографированных котов; сердечки и проч. Короче, мелкое пиршество той самой чувственности и сентиментальности. Бесплодной чувственности и бесполезной сентиментальности!
А вот хирург, стоящий над разъятым телом, с руками по локоть в крови, коротко и жестко дающий указания операционным сестрам, он чем занимается? Простите, любовью. Лучше всего об этом знают ошалевшие от страха родственники, которые ждут конца операции. Доктор сию минуту спасает любимого ими человека! Доктору среди этих кровавых трудов и матюгнуться не грех. И хоть это на любовь не похоже, он именно ее и совершает.
Когда пожарный в огонь лезет, он деньги зарабатывает? Да, но разве только это? Вы лично за деньги в огонь полезете? Нужно что-то другое, большее. Ему — пожарному — надобно любить и людей в огне, и свою работу. Храбрым быть и совесть иметь. Этого не купишь! А иначе как? Но никто из нас, буквально никто, не ассоциирует пожарного или хирурга с «любовью». Одни коты, сердечки и «она» у «него» на плече под луной. Отсюда, кстати, и разводы, когда «сю-сю» закончилось, а быт начался. И тысячи санкционированных чувственностью грехов — тот же блуд вездесущий…
Недавно в очередной раз встретил на просторах сети карикатуру. В церковной лавке — суровая продавщица. За ней полки с книгами: «Как перетерпеть боль жизни», «Как приготовиться к смерти», «О страхе Божием», «О глубоком смирении» и т.д. И запуганная покупательница спрашивает: «А про любовь что-то есть?»
Метко. Хлестко. Так кажется с первого взгляда. Но, стоит чуть поразмыслить, вовсе не так уж и антагонистичны любовь с одной стороны, и страх Божий, терпение, верность, смирение с другой. Скажите: любовь и боль нигде не пересекаются? Как по мне, так любовь с болью под ручку ходят, и только у того душа не болит, кто никого не любит. Точно так же у любви и страха, у любви и смерти особые и тесные отношения. Любовь ко всему прикасается и все в себя вбирает. Говорить о ней, не говоря попутно обо всем кошмаре человеческой жизни, невозможно. А если возможно, то это нечестно. Именно против этой тотальной и сладкой нечестности мне хочется кричать, шептать и молиться.
Сентиментальность мы не изгоняем вон, но лишь указываем ей свойственный маленький шесток. Когда зимой прорвет трубу отопления, мужики, которые на морозе отремонтируют ее окоченевшими руками, будут именно теми, кто совершил дело любви. Вам тепло опять придет! Сентиментальность же в эти моменты будет только раздражать. Так раздражает жену лезущий с ласками ленивый муж, когда голодный ребенок плачет. Кстати, если отремонтировавшие теплотрассу мужики после работы маленько выпьют, в грех им это не зачтется. И если посреди работы скажут пару горячих слов — ерунда. Любовь покрывает множество грехов, лишь бы в домах у людей тепло было. Так же точно любит людей пилот, совершающий экстренную и умелую посадку воздушного судна. Спрячьте свои фейсбучные страницы со слащавыми фотографиями котов куда подальше, если самолет в воздухе трясет! Потому что любовь в это время — не сопли в сахаре, а умелые действия квалифицированного летчика. И таких примеров — тысячи. На них, а не на чем-нибудь другом мир стоит. Так давайте же не болтать (хотя бы мы, христиане!) о любви попусту.
Любовь — не фундамент дома, а крыша. Кто же дом с крыши начинает? Фундамент — вера. Без нее Богу угодить невозможно! Потом уж добродетели, как кирпичики. Перемазывать их надо смирением, как раствором. Без смирения все рассыпается! И только когда на твердом основании веры подняты стены добродетелей, можно крышу крыть. Только тогда уместно говорить о любви. Иначе всякий такой разговор преждевременный. Он даже просто превращается в грех. Над какой бы добродетелью ты ни трудился, движешься к любви. Но гадок тот, кто ничего доброго не делает в принципе, а всегда говорит о любви. И не потому говорит, что саму любовь любит, а потому что разговорами этими утверждает вседозволенность и успокаивает свою нераскаянную совесть.
Не говорите много о любви. Любите делом и истиной, а не словом и языком. Словами о любви не пытайтесь прикрыть свою неотмытую грязь. Пусть этим занимается кто-то другой, для кого Христос не Господь. Мы — люди из холодной страны, но с теплым сердцем. Так Суворов итальянцам о русских говорил. Так же холодны будем в словах и горячи в конкретных поступках.
Поделиться книгой: