Помоги проекту - поделись книгой:
У нас больше нет сокровищ. Как только её уберём, всё остальное рассыплется. Поэтому имейте в виду, скоро, в ближайшие полгода, год, два, три, будет великое наступление на Церковь. Будут массовые информационные атаки на Церковь, на Патриарха, на митрополитов, на епископов, на архимандритов, на протоиереев, на монахов, на кого хочешь. Уже запланировано всё, уже все документы подписаны, скоро ждите.
Скоро будет массовая атака на Церковь. Они такие, они сякие, они развратники, они сребролюбцы, они лентяи, они жирные. Скоро ждите, начнется, потому что кроме Церкви никто не хранит душу нашего народа. Церковь — главный враг либерального сообщества. Они все любители гомосятины, извращений, всякого греха, т.е. грех это их стихия, и только Церковь мешает им грешить с удовольствием. Сейчас выборы пройдут в Америке, имейте в виду, что будет новая волна атаки на Церковь, на Патриарха, на всех святейших, блаженнейших, преосвященнейших — на всё в подряд. А вы будьте мудры, понимайте, что войну никто не заканчивал. Мы живем в состоянии постоянной войны. Война идет, и никто не подписывал мирный договор. Лукавый воюет, а мы сопротивляемся.
Телефонный звонок: — Здравствуйте! У меня такой вопрос: как бороться с гневом и как можно внутри себя, его победить? Потому что это очень страшный грех, единственный, который побеждает меня.
О. Андрей Ткачёв — Я сегодня вообще психовал, как сумасшедший. Буквально сегодня, т.е. мне стыдно говорить об этом. С ума сходил от злости, потому что какие-то бумажки, всякие бумажки везде. Там требуют: дай бумажку такую, такую, и еще такую, и ты собираешь эти бумажки всю жизнь. Всю жизнь я собираю бумажки, как старьевщик. Сегодня мы собрали все бумажки, и я забыл, где они находятся. Короче, я с ума сходил от злости сегодня, буквально часов пять пополудни, от того, что эти бумажки, будь они неладны и все, кто их собирает — потерялись и нашлись потом.
И что вам сказать? Я уж так ругался всякими словами за эти бумажки. Вот, дай бумажку, мне нужно бумажку. Дай справку, потому что нужно справку. Ходишь, как баран по этим инстанциям всем, они смотрят на тебя, как на козла из этого окошка. Она говорит: дай бумажку вот эту — говорю: я забыл. Пошел вон отсюда, и ты пошел вон! — А когда можно прийти? — Через неделю. А раньше можно? — Нельзя. Пошел вон. И ты ходишь действительно, как реальный козел по этим поганым инстанциям целыми неделями, месяцами. Понимаете, это просто издевательство над бессмертной душой человека. Мы все ходим по этим инстанциям, и нас всех унижают, топчут, издеваются над нами, т.е. мы все униженные и оскорблённые. Как Достоевский целую книжку написал «Униженные и оскорблённые». И это не есть просто так, это не шутка. Приходят старухи, дрожащими руками собирают свои справки, и какая-нибудь там девка сидит за окном, говорит: пошла вон отсюда, старая дура, опять не то принесла! У старухи может паралич развиться, понимаете, возле этого окна. Это все канцелярское наше житие — это наказание, иначе я это не воспринимаю. Это какое-то проклятие, когда ты ходишь, трясущимися руками собираешь бумажки, доказывающие, что ты человек, что тебя зовут Иоанн или Андрей, или Петр. И ты их трясущимися руками даешь этому канцеляристу, и он волен подписать или не подписать эту твою бумажку. Это проклятие какое-то, понимаете? То ли Петр Великий виноват в этом, то ли вся западная цивилизация. Эта проклятая, непонятная цивилизация виновата, я не знаю кто, но это какая-то зараза. Раньше люди жили иначе. Пришел, закопал крест в землю, срубил топором, поставил землянку — и живи себе там. Паши огород, сей петрушку, капусту и живи, как можешь. А сегодня — дай бумажку. Дай бумажку, что ты взял бумажку. И ты в бумажках в этих всех запутался. Это ужасно. Я не знаю, что это такое вообще. Мне кажется — наказание. Ничего, конечно, мы не сделаем, потому что это всё будет умножаться, развиваться дальше. Вот такая жизнь наша. Святая Русь сошла на бумажки. Это, конечно, все очень печально.
Телефонный звонок: — Отец Андрей, добрый вечер! Отец Андрей, я из тех бабушек, у которых трясутся руки, потому что я работала в государственных структурах и знаю, что без этого нельзя. Даже есть такая пословица: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек». Но нельзя отождествлять Москву с Россией. Если вы бывали в глубинке, в Ивановской, в Ярославской области — то знаете, какие там батюшки, насколько чистые люди. Москва, к сожалению, она стала почти 30% населения России. Вот обязательно послушайте, если вы не слушали Матрусова Николая Даниловича, была недавно передача, обязательно послушайте. Это очень глубокие выводы, и я понимаю, что нельзя судить батюшек, но надо, чтобы священники, батюшки больше работали, заходили в каждый дом. В Москве в каждый дом не зайдешь, да я и сама не пущу никого. Вот и всё, ходить в храм — я хожу и исповедуюсь. Отец Андрей, успокойтесь, пожалуйста, ладно?
О. Андрей Ткачёв — Да, я и не нервничаю на самом деле. Я уже давно успокоился. Дело не в моих нервах, дело в бесчеловечности. В тотальной бесчеловечности. Я не думаю, что в регионах чиновники человечнее, чем в Москве. Чиновник бесчеловечен по определению везде, потому что система такая, понимаете? Вопрос не во мне и не в Москве, не в Подмосковье, т.е. приди на Сахалине, в Архангельске или в Екатеринбурге или Салехарде в присутственное место — там будет то же самое: отойдите от окна, вы ошиблись номером, туда придите. А когда прийти? — Не знаю когда прийти. Читайте объявление. А я вот не знаю… — не знаете — так почитайте. Это не моя проблема. Они все такие, понимаете, это ж не Московская проблема. Это проблема чиновническая. Это проблема чиновника, а он везде одинаковый, потому что система такая. Поэтому чего вы меня лечите, я это всё знаю, я же не маленький. Москва Москвой, Подмосковье Подмосковьем, конечно, все хорошие, они и в Москве хорошие, в Подмосковье хорошие, за Москвой хорошие.
Это всё понятно как бы, но я не психую. Если б я психовал — то это было б другое. Я спокойный человек, поэтому меня нечего успокаивать. Понятно, что это бесчеловечная система, унижающая человека на каждом шагу. Мы живем в бесчеловечном мире, в котором каждое несчастное чмо, сидящее по ту сторону билетной кассы, может тебя унижать только потому, что оно по ту сторону, а ты по эту, вот и всё. Достоевский об этом писал, восторг ничтожества, потому что я имею власть. Неужели не понимаете этого?
Это везде так, т.е. ничего не стоящий человечек, сидящий по ту сторону кассы, говорит тебе: я вам билетик не продам. С какой стати, почему? Потому что я не хочу вам продавать билетик, отойдите, я продам другому. У него восторг власти, он хочет быть хозяином, он начальник. Вы что, не знаете этого, что ль? Что вы меня лечите? Я не вчера родился, я прекрасно знаю всё эти мацы, которые и в России и на Украине, и в других странах. Я это вижу постоянно. Эпохи разные, дерьмо — всё то же.
Телефонный звонок: — Добрый вечер, батюшка! Раба Божья Галина. Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к тому, что сейчас гробницу Христа реставрируют — а вдруг следующий огонь не зажжется в эту Пасху? Как вы к этому относитесь?
О. Андрей Ткачёв — Я отношусь к этому плохо, потому что мне кажется, это безбожный, наглый человек. Вот, сегодняшний человек, кто он такой? Наглец и безбожник, и он хочет всюду залезть своими грязными руками. А ну — ка покажите мне гроб, где якобы лежал Христос и воскрес. А ну — ка я сейчас замеряю дозиметром, лежал ли Он здесь, воскресал ли Он здесь?
Это современный сволочизм, понимаете? Это современный человек — наглец. Люди же это хамье, на самом деле, если честно. Большинство людей — это же безбожное хамьё, которое залезло в гроб Господень, сапог не снимая, с дозиметрами. Проверь своим дозиметром наличие мозгов в своей башке — надо ему сказать. Что ты пошел проверять, чучело, воскрес Он или не воскрес? Если ты дурак, не знаешь, что Он воскрес — то каким дозиметром проверишь?
Люди — в большинстве своём сумасшедшие хамы. Ругайтесь, плюйтесь — ну, а что ещё, извините меня, если он, дурак, полез с дозиметром в гроб Господень замерять ионосферу? Кто ты такой, вообще? Может быть, его ангел какой-нибудь скрючит, его там парализует, потом исцелит чудесным образом, потом скажет: о, Господь воскрес, я знаю. Ему ж не поверит никто. Эти миллионы дураков, которые его послали туда с дозиметром — они же не поверят ему.
Я считаю, что всё это чушь собачья. Эти все люди, которые прутся в гроб Господень с дозиметром — просто больные. Потом Господь придет на Страшный суд — и ты всё узнаешь, поймешь, увидишь сам.
Вообще, это пароксизм сумасшедшего сознания. Западная цивилизация — это цивилизация сумасшедших людей. Они беснуются, и беснование их не может не касаться религии, т.е. я сейчас зайду в гроб Господень, замеряю, всё вынюхаю, взвешу, проверю. Заходи, проверяй, занюхивай. Ему уже разрешают. Раньше бы их прогнали: иди прочь отсюда. А сегодня уже не могут: давай заходи, замеряй, вынюхивай, вылизывай, проверяй, записывай. Он зашел, пишет, замеряет. Что он там замеряет, баран? Христос Воскрес, у вас есть сомнения? У меня нет сомнений. Сумасшедший мир издевается над всем святым, и мы это обсуждаем.
Слушайте, давайте будем серьезными, чтобы они сдохли, идиоты эти всё. Что они делают вообще? Они Воскресшего Христа пытаются измерить дозиметрами! Молитесь больше, они будут умирать чаще.
Телефонный звонок: — Батюшка Андрей, добрый вечер! Раб Божий Александр. Батюшка, хотел бы поделиться опытом, который у вас, батюшка, точно не был. Это именно опыт той слепоты, того идиотизма, о чем вы говорите, что по ту сторону баррикады — это именно опыт безбожия. Потому что я там был ещё года три назад. Это какбы не было агрессивным безбожием, но я патриарха называл Гундяев. Я приходил на «окупай — бабай», был в оппозиции, был на Болотной, против власти и против Патриарха. И я хочу поделиться именно тем, что это состояние, эти все упреки, которые говорите, совершенно непонятны людям, потому что я как бы их глазами смотрел на мир. Всё это непонятно, потому что всей духовной реальности абсолютно не видишь, какая-то просто слепота. Абсолютная слепота, вообще непонятно о чем говорит Церковь. Я говорю сейчас как находящийся в ограде Церкви, которая против абортов, как человек, который за храмы. Но тогда, когда я был три года назад за оградой Церкви…
О. Андрей Ткачёв — Что делали?
Телефонный звонок: — Как будто у тебя солома в голове, и ты просто не способен воспринять проповедь. Что делать — я сейчас не знаю.
О. Андрей Ткачёв — А как вы проснулись вообще?
Телефонный звонок: — Я проснулся, как один товарищ сказал: кто-то в Церковь приходит, а кто-то до неё докатывается. Я проснулся из-за немощи, я осознал, что не могу дальше идти по пути гордыни. Я просто упал на колени и возопил к Богу, и после этого каждый день я с Богом. Я не крещен ещё, я думаю, что крещение тоже играет роль. Я от креста никогда не отрекался.
О. Андрей Ткачёв — Как вас звать, дорогой мой?
Телефонный звонок: — Александр.
О. Андрей Ткачёв — Слушайте, Саша спасибо вам большущие. Это правда, ты бьешь в стену кулаками, кулаки уже в крови — а стена как стоит — так и стояла. У меня кулаки в крови и побитые костяшки, а стена стоит. Ты бьешь, бьешь её, думаешь: да ты стена, ты че, дурная что ль? Ты бьешь её, бьешь, кровь по рукам течет, а стена стоит. А потом вдруг щелк — и человек говорит: да это ж вообще чушь какая-то, я буду каяться. Это чисто набор: аборт — это наше право, патриарх Гундяев, потом то, то, то, потом шлеп: Господи, прости меня, грешного, я такая свинья, у меня столько грехов! Господи, прости меня, слезы, сопли и уже патриарх не Гундяев, а святейший Патриарх Кирилл, и аборт уже не право на убийство, а надо сохранить ребенка. И поехали — и Евангелие, и жития, и святые, и праздники — и всё, начинается другая жизнь. Вот как здесь найти, где щелчок, кто щелкает? Большой вопрос, конечно.
Христиане, умножьте молитвы о тех, которые не знают Бога, потому что есть множество людей, не знающих Бога, крещеных, между прочим, людей, не знающих Бога. Господи милосердный, прости нас за все грехи наши и разбуди совести спящие, потому что действительно, пока ты, Господи, не разбудишь совесть спящую — никто её не разбудит. Вот, большая тайна — пробуждение совести. Владыка Господи, прости наши грехи и пробуди совести христианские, спящие во тьме заблуждений и стандартного мышления.
Телефонный звонок: — Добрый вечер, батюшка! Я хотела спросить по поводу Евангелия от Матфея такие слова «Глаголю вам, не воста в рожденных женами болий Иоанна, мне же в Царствие Небесном болий его есть». Непонятно, почему в Царстве Небесном, он меньше, чем любой.
О. Андрей Ткачёв — Есть много мыслей по этому поводу, по крайней мере — несколько мыслей. Но я вам скажу свою мысль по этому поводу. Иоанн больше всех, рожденных женами, т.е. кто рождены женами? Моисей, Елисей, Илья и т.д. Иоанн всех больше. Иисус рожден от Девы, т.е. Он выше Иоанна, Иоанн же выше всех других людей. Но почему некий есть, который выше его в Царствии Божьем? Это ангелы Господни нерожденные. Они сотворенные. Они чистые, святые, светлые, великие, мудрые, огнекрылые, многоочитые. Вот они выше Иоанна. Люди все меньше Иоанна, ангелы больше Иоанна. Так мы поминаем Иисуса, Его Матерь высшую небес, потом ангелов, потом Иоанна. Так поминаем на молитве. Вот такой мой вам краткий ответ. Там есть ещё несколько вариантов, вот, примите, пожалуйста, то, что я вам скажу. Выше всех Господь, потом Пречистая Его Матерь, потом ангелы, архангелы, потом Иоанн, а ангелы выше его, а уже ниже Иоанна, все рожденные женами, все остальные. Вот вам иерархия.
Телефонный звонок: — Добрый вечер, батюшка! Вы знаете, вы сейчас задавали вопрос, где щелчок. Позвольте, я из своего опыта расскажу, который у меня был.
О. Андрей Ткачёв — Где щелчок-то?
Телефонный звонок: — Естественно, это же бывает, когда какие-то крупные неприятности. Я тогда от боли выла, каталась по полу, прижав к груди маленькую иконочку. И вы представляете, Бог реально переменил эту мою боль на любовь к врагу. И причем я любила врага, если брать чувства. В чувствах я любила, наверное, сильнее всего именно врага своей жизни. Потом это прошло по чувствам всё. Но это реально — полюбить врага и Бог это может сделать по молитвам. Вот такая была молитва, вот такая была боль.
О. Андрей Ткачёв — Нужно было выйти, покататься по полу, как бы поплакать, пострадать. Правда, да? Не всё просто вам далось.
Телефонный звонок: — Вот, пострадала — и, страдая, одновременно молилась, прижимая к рукам икону. Даже не могу сказать в словах, о чем молилась. Естественно, просто боль и взывание к Богу. Может быть, просто обращение к Богу. Потом смогла выжить, любя всей душой, всем сердцем врага так, что я сама себе не верила, что так можно любить врага.
О. Андрей Ткачёв — Удивительно.
Телефонный звонок: — Да, это удивительная совершенно вещь. Ещё хочу сказать, батюшка любимый, дорогой. Берегите себя, родной вы наш.
О. Андрей Ткачёв — Как я буду себя беречь?
Телефонный звонок: — Ради Бога берегите, я не знаю, как-нибудь берегите. Не ради какой-то корысти, а ради того, что мы вас любим.
О. Андрей Ткачёв — Спасибо. Хороший опыт, т.е. человек воет, страдает, плачет, катается по полу и получает от Бога ответ и благодать получает, потому что без благодати ничего не получается. Это очень важно, потому что мы не можем сами по себе от себя что-нибудь сотворить такое святое, красивое, хорошее. Но не получается, а получается какая-то ерунда. Спасибо вам, хороший опыт. Т.е. я выла, каталась, плакала, молилась, прижимала к груди иконку и кричала. Потом Господь дал милость, и я полюбила того, кого раньше терпеть не могла. Это и есть, собственно, Евангелие, это и есть Новый Завет. Я выл, плакал и молился, бился об стенку головой, я не знал, как дальше жить. Я лежал на полу и плакал, как ребенок, а потом Бог пришел ко мне и поднял меня за волосы, сказал: живи дальше и работай. И я почувствовал, что нужно жить дальше, работать. Это очень серьезно. Это то, что касается всех, потому что все унывают, все печалятся, все тоскуют, все отчаиваются, все с ума сходят, все ищут виноватых и вот этим всем беснующимся, по полу катающимся людям приходит Христос, говорит: поднимайся, работай дальше, трудись, пока не поздно, потом будет суд, я спрошу с тебя. Это прекрасно, это удивительно. Я аплодирую вам.
Телефонный звонок: — Добрый вечер! С наступающим субботним днем. Хотелось бы озвучить ситуацию. В районе Сосново монастыря, где сейчас находиться памятник Пушкину, стоящий на месте ворот этого самого монастыря. В настоящее время, справа от памятника Пушкину, сзади находиться мраморная доска, на которой изображена сплошная икона Божьей Матери. Там рядом находится икона Николая Угодника. Кто-то, видимо, от нее исцелился. Слева от памятника сейчас находится крест, и под ним лежат останки, найденные в районе этого монастыря, нынешнего сквера. Косточки бывших, захороненных там, очевидно послушников или послушниц и соответствующая надпись. И вместе с тем буквально в пяти метрах от иконы Матери Божьей справа, построили кафе. Я был не так давно, где играют мелодии в ритме шейк, песни Пресли и при этом очевидно многие, даже православные, маленькие дети, приведенные русские дети очевидно, и со своими родителями увлеченные этим шейком и танцуют там, вместе со взрослыми устроили там танцевальную площадку, буквально напротив креста с мощами и иконой Матери Божьей. Такая ситуация, в людном месте. Вот сейчас идут какие-то разговоры об обновлении, восстановлении Страстного монастыря. Всё-таки это как бы неуместно. Вот такая ситуация.
О. Андрей Ткачёв — Слушайте, в Москве так было много монастырей, что восстановление всех их в полной мере невозможно из-за упадка благочестивого чувства. Т.е. монахов не хватит на все монастыри, которые были разрушены. Тоже касается и Страстного монастыря. Создайте монастырь, например, вот я вам говорю из опыта. Человек создал монастырь, например, построил корпуса, храм, говорит: всё есть. Чего не хватает? Монахов не хватает. Храм есть, кельи есть, корпуса есть, всё есть — монахов нет, т.е. нет людей, желающих монашествовать. Мы не можем сейчас воссоздать все монастыри, бывшие в Москве до революции. Не потому что мы денег не имеем или технологии строительные ослабели. Это всё чепуха, ерунда. Монахов нет, нет мужиков монашествующих и женщин монашествующих. Нет их. Вы сами готовы быть монахом? Это ж вызов. Вот, я пойду монашествовать. Долго помонашествуешь? Годик, два — а дальше что? А дальше бес под ребро и поехали, полетели. Рясу снял и улетел на Тверскую, благо недалеко. Это всё не шутки, понимаете? Нет монахов. Монастыри рождаются монахами, а не наоборот. Не монахи приходят в монастыри, а монастыри рождаются монахами. У нас нет монахов, нет людей постящихся, целомудренных, молящихся людей. Раз их нет — остальное бутафория. Строй на этом месте концертный зал, чего хочешь строй, и греха не будет, потому что монахов нет. Построй монастырь — и что дальше? И будут девки ходить, монашки якобы, накрашенные, с педикюрами — маникюрами. Это что, монашки, что ль? Короче, с другой стороны думайте об этом вопросе. Будут монахи, будут монастыри, а не наоборот. Будут монастыри, а не будет монахов. В общем, всё хорошо и всё правильно. Сначала монахи, потом монастырь, а не наоборот.
Телефонный звонок: — Добрый вечер! Меня зовут Сергей Павлович. То ли я счастливый человек, но с разного рода чиновниками мне везло. Не далее, как вчера, как и сегодня, я решил вопрос с ними просто великолепно, но не это у меня главное. Вы говорите, что через два, три года грядет на нас враждебная информационная волна. Прямо будет нашествие.
О. Андрей Ткачёв — Раньше.
Телефонный звонок: — Хорошо, раньше. А я скажу, я рад был бы, если это было завтра и поясню. В 90-е годы процветало такое радио «София», которое явно было прокатолической направленности. Я с какими только батюшками не говорил, все только опасались: о, это сила, это силища. Этим мы противостоять не можем. И что сделал Сергей Павлович? Взял и пошел в виде главного телефонного абонента на радио «София». Поговорили мы с ними лет пять, я скажу, по разным вопросам, очень интересно. Даже на кассеты записывал, потом людям давал. И где это радио «София»? Будешь знать православное учение, люди будут тебя слушать, и их контингент слушателей будет неумолимо умаляться. Вот сейчас, говорят, в Санкт-Петербурге появилось католическое радио «Мария», и с ними там невозможно спорить. Люди невероятно подкованные. А я скажу, я жду, когда оно появится в Москве. У них, может быть, там не хватит средств.
О. Андрей Ткачёв — Не ждите, в Петербург звоните. Давайте в Петербург дозванивайтесь, долбите их.
Телефонный звонок: — С удовольствием с ними вступлю в полемику, но тут есть одно «но». Меня один раз на радио «София» выключили на три месяца за успешный ответ. И никто из батюшек и монашек мне не помог. Собственно говоря, они прекрасно в тот момент вещали. Но потом — то ли совесть у них проснулась, вернули и меня. И опять пошли эти передачи. Так что не надо бояться этих информационных войн.
О. Андрей Ткачёв — Дозванивайтесь на радио «Мария», бомбите их уже сегодня. Радио «Мария» — католическое радио, я знаю его, я был на нём не раз, и не два, и не три. Давайте бомбите их. Да, мы вам поможем. Попы не обязаны вам помогать. Вы просто будьте в строю. Бомбите фраеров этих католических, чтобы они там спать не могли спокойно. Давайте вперед, в огонь, с песней. В чем проблема, я вообще проблемы не вижу. Давайте вперед радио «София» — огонь, радио «Мария» — огонь. Все, Сергей Михайлович пошел вперед, и все по норам. Это прекрасно вообще.
Телефонный звонок: — Добрый вечер, отец Андрей! Всё-таки хотелось нам, кто вас очень любит, слушает, узнать, мы все задаем вам вопросы какие-то, чтоб вы ответили на все их. И вы на многие отвечаете и очень много знаете. Хотелось бы слушателям узнать, какой вопрос из библейской истории или из Ветхого завета, или из Нового Завета Вам лично ещё не до конца понятен или совсем не понятен? Если можно, просветите нас. Мы хотим знать, что у священника действительно есть такое, что сам ещё не понимает. Если это можно, если это не табу какое-то.
О. Андрей Ткачёв — Нет, это не табу, конечно. Я ж живой человек. У меня есть своя совесть и своя жизнь. Я буду умирать, и отвечать перед Богом за прожитую жизнь. Конечно, это не табу, и спасибо за вопрос. Меня мучает лично, например, не то, чтобы мучает, но тревожит соотношение между личной святостью и общественной деятельностью. У меня очень большой вопрос для меня лично. Чем спасется человек? Тем, что он кормит голодных, одевает нагих, рассказывает про закон Божий не знающим закона Божьего? Или тем, что он, например, свят, целомудрен, праведен, воздержан и прочее? Для меня это большой вопрос. Мне не понятны прошлые дела, они вообще что-нибудь значат — или не значат ничего? Потому что я чувствую, что многие хорошие люди за спиной имеют целый багаж хороших дел, но на момент смерти как бы чувствуют себя нагими и ничего не значащими. Мне очень важно понять, например, каким мне нужно быть в день смерти своей. Таким горячим в вере или хватит того, что я сделал до того, т.е. ты нагой и опустошённый в день смерти, а за спиной у тебя какие-то сделанные дела, например — то, что здесь правильно? Я не знаю для себя. У меня много вопросов по своей собственной жизни, по своей собственной будущей смерти. Как мне надо умирать, в горячей вере и с горячей молитвой — или хватит того, что я сделал и нужно смириться?
Просто в день смерти смириться и сказать: Господи, забери меня? Вот такие вещи тревожат мою совесть. Потом мне очень важно понять вообще, чем заплатить за грехи свои. Что нужно отдать за то, что ты сделал неправильного? Это всё нужно погрузить в кровь Христову или нужно всё-таки заплатить чем-то, например, милостыней, постами, молитвами? Меня тоже это тревожит, мне тоже непонятно, как мне свою душу расположить к вечности. Нужно ли мне бить поклоны или хватит того, что я верую, что Христос спас меня на кресте Своём? В общем, у меня есть много вопросов и эти вопросы очень не праздные. Это сокровенные тайны моей души. И я сегодня по вашей просьбе вслух произношу их, но меня это всё очень тревожит, потому что я готов умирать и я понимаю, что умирать надо. Допустим не завтра, но рано или поздно надо. Мне хочется умереть достойно и после смерти пойти туда, где всё хорошо, а не туда где все плохо. Потому что можно умереть и войти туда, где всё плохо. В общем, это всё очень тревожит мою совесть, и в этих мыслях я провожу всю свою жизнь. Когда я засыпаю и просыпаюсь — именно это тревожит меня. Так что я ничего не скажу готового вам, но я скажу вам вот что. Что всё самое главное, то, что тревожит людей, тревожит меня в той же степени. Я боюсь смерти, я отношусь к ней серьезно, я бы не хотел попасть в ад, и я думаю о том, что нужно мне, чтобы войти в рай без мытарств, чего не хватает, что я не сделал вообще. Комплекс этих вещей, он, собственно, и составляет мою внутреннюю тревогу, т.е. я думаю об этом постоянно, если честно. Не знаю, хорошо это или плохо, но это мои постоянные внутренние мысли.
Спасибо вам за то, что меня вытащили на личный разговор в эфире, я бы сам про это не заговорил. Но извиняюсь, что вообще заговорил. Кому нужно знать, что я думаю?
Спаси и сохрани вас Господь, братья и сестры.
Кто ночью не спит… (24 ноября 2016г.)
Ночь назначена человеку для отдыха. «Выйдет человек на дело свое до вечера». А вечером, пардон, нужно спать ложиться. Скотина в стойле засыпает. Петух до рассвета смежает очи. «Спят усталые игрушки, книжки спят…» Вроде бы все проще пареной репы. Но не так все просто.
Был бы я поэт или певец, я написал бы целую поэму или пропел бы длинную песню о тех, что ночью не спят. И кто же они?
Вот, не спит молодая мама, кормящая грудью или баюкающая не хотящего спать младенца. Не спит и молодой отец, которому рано вставать на работу, но он, однако, говорит: «Ложись, милая. Я покачаю».
Не спит готовящийся к сессии или зачету студент. Он пьет кофе, ерошит волосы и пытается за ночь впихнуть в память все то, что нужно было впихивать постепенно, несколько месяцев.
Не спит на дежурстве полицейский. И сколько его ни ругай, а, не дай Бог, что случится, нужно, чтобы был он на месте, у пульта, и принял звонок, и выехал наряд на место. Так же и врачи. Ругайте их, но знайте — они по очереди не спят. Чтобы, когда вас Кондратий прихватит, было кому примчаться к вам и попытаться не позволить вам уйти на
Еще не спит сталевар. У него производство таково, что прервись только на день, и все пропадет. Печь замерзнет. Нужно, сменяясь, работать у печи днем и ночью. Печь требует, и человек не спит.
Не спят машинисты поездов, товарных и пассажирских. У всех отдых, а у них работа. Ты спишь в купе, а он работает. Тебе: «Спите и отдыхайте. Утром разбужу и чаек принесу». А ему: гляди в ночь, наблюдай за приборами и, будь добр, довези до места и груз, и людей.
Не спит таксист, подбирающий у баров запоздалых клиентов с заплетающимися ногами и языками. У него урожай. Его не похвалим, но отметим, что и он не спит. Вор еще не спит. Как же ему спать, если у стольких людей в этот час заплетаются ноги и языки?
Сколько ж людей не спит ночью! И ведь мы не всех назвали! Далеко не всех. Вот и монах не спит. Настоящий монах, у которого только одежда черная, а душа зато белая. Он не спит над книгой, или с четками, или в слезах у иконы. На боевом дежурстве не спит ни летчик, ни моряк, ни пограничник. Чтобы небо было мирным, и люди баюкали младенцев, и выползали из баров, и готовились к сессиям.
А ученые разве спят? Вы видели ученых, которые спят, как мы? Вы вообще ученых видели? Да они такие же, как монахи, только не в мантиях, а в пиджаках и много курят. Если только они ученые, а не кто-то другой. И учитель не спит, проверяя тетрадки и готовясь к завтрашнему уроку. А еще не спят старики, от которых сон отлетел. Им молиться пора и жизнь свою вспомнить. Вспомнить и вздрогнуть. А они думают, что это просто возрастная бессонница, и пьют снотворное.
Все эти благородные категории граждан вызывают нежность, или жалость, или уважение. Но есть еще одна категория, не вызывающая ни нежности, ни уважения, но только одно раздражение. Это публика, поменявшая день с ночью по причине «зависания» в клубах и кабаках до рассвета. Там, где на низких частотах раздается непрестанное «бум — бум — бум». Там, где употребляют и нюхают, а значит и приторговывают тем, что можно нюхать и глотать. Там, где совокупиться вовсе не значит познакомиться. И это не одна тысяча людей, которая растворилась бы, как капля сока в океане. Это тысячи, и тысячи, и тысячи.
Кто они, эти люди? Это не сталевары и не фермеры. Не офицеры и не пилоты гражданских суден. Это не ученые и не только что родившие мамы. Это даже не блатные и не приблатненные, у которых есть свои места для отдыха с меньшими претензиями, простым меню и более узким ассортиментом удовольствий. Это так называемые мажоры и те, кто хочет быть на них похожим. Золотая молодежь. Вынь, папаша, да положь. Тех, кто не слушает их музыку и не понимает их сленг, они считают за быдло. Ручки у них белые, как у Копченого, потому что отродясь они иглу или лопату, молоток или веник в эти ручки не брали. Деньги, которые они выбрасывают за вход, да за коктейль, да за еще что-то в разы превосходят суммы, которые зарабатывают не спящие ночью сиделки, дежурные врачи и милиционеры. А ведь случись что, откачивать мажорного паразита от передоза, или защищать, или транспортировать после ДТП будут именно простые, обычные работяги и служаки. Как вам эта картинка?
Виноваты, конечно, не глупые девки с ботоксом в губах и не их соответствующие кавалеры. Виноваты родители, дающие на карман своим недорослям суммы, в разы превышающие зарплату школьного учителя. Конечно, сколько веревочке не виться… и очередного папашу возьмут на взятке, а очередного сынка повяжут за опасное вождение. Все это мы увидим по телевизору. Но… Систему в целом это не меняет. А система такова: взрослые воры или богачи-трудяги без совести, но с избытком наличных, уже развратили своих детей, а попутно еще несметную кучу малолеток. Целое поколение! Потому что родился некий образ жизни, икона стиля, состоящая из шопинга, тусовок, быстрой любви, и приправлено все это цинизмом, уверенностью в своей избранности. Кому по юности такая жизнь не покажется удавшейся? Ведь проблемы-то будут потом, а веселимся мы сейчас.
Как-нибудь утром, ранним утром, на работу едучи, обратите внимание на выходы из ночных заведений (если, конечно, ваш маршрут мимо этих мест пролегать будет). Когда вы, не выспавшийся, едете на службу, эти, еще более не выспавшиеся, выползают из кабацких утроб, как из блиндажа сдающиеся немцы. У них красные глаза, тяжелая голова и пустые карманы. У них увеличившееся количество грехов на совести и пустота внутри. Они знают это. Но иначе жить пока не хотят. Да и не могут. Что же до карманов, то папик наполнит и мамочка подкинет. И только если хоронить придется зарезанного ночью, или разбившегося на машине, или переусердствовавшего с приемом, родители завопят: за что?! То же самое завопят, если чадо посадят за смертельное ДТП. За что, Господи?!
Вам будет их жалко? Вам будет им что сказать? Ну, так скажите им сейчас хоть что-то. Потому что тот образ жизни, какой ведет «золотая» молодежь в городах-миллионниках, взывает к небу об отмщении. Не могут праздность, разврат и высокомерие остаться безнаказанными. Не могут. И не будут.
Присмотритесь к выходящим по утрам из ночных клубов.
«Святая правда»: Эвтаназия — это война против человечества (24 ноября 2016г.)
Сегодня наша тема — это эвтаназия. «Эв» — это благо, «танатос» — это смерть. Есть еще термин «эвтелия» — «благой конец». Мало того, что человеку не дают зачаться, ему еще умереть нормально не дают — его пытаются устранить из мира. То есть,»сдохни, ты мешаешь, лежишь тут, понимаешь, оттягиваешь на себя средства, деньги, внимание, время, энергию. А давай мы тебе инъекцию сделаем и сплавим тебя в крематорий. И мы будем жить, а ты будешь гнить, или покоиться с миром в виде праха, и вроде всё будет нормально». Вот такая вот собачья идеология, фашисткая, абсолютно фашистская идеология находится в корнях современного европейского сознания.
В 1865 году в Англии возникла такая организация — Армия Спасения. Это люди, которые решили: давайте преодолеем конфессиональные разногласия. Что ты там веришь в Троицу или не в Троицу? Крещение младенцев или взрослых — давайте это всё потом. Давайте подбирать бездомных на улице, давайте будем кормить голодных, давайте будем одевать замерзающих на тех же улицах зимними вечерами. В общем, давайте поможем жить людям, которым плохо.
Вообще, это хорошая организация — Армия Спасения. У них большая сеть по Европе, и вот в Швейцарии один из домов престарелых, в которых Армия Спасения имеет главенствующую роль, попечительство, они получили вердикт, что старикам, согласным с эвтаназией, нужно оказывать услуги по добровольному уходу из жизни. То есть, по сути, быть пособниками при самоубийстве. Эти сказали: «Нет, мы не можем, у нас в уставе прописано, что мы христиане, что мы не против зачатия, не против рождения, не против искупительных страданий перед смертью. Нужно дотерпеть свое, нужно чашу свою допить, а то что же мы — сладкое пьем от руки Божией, а горькое пить не будем? Это несправедливо… Уж мы и по лугу бегали, по росе босы ноги мочили, клубнику ели летом, и в речке купались, и влюблялись, и целовались, и на звезды смотрели, и образование получали, а теперь мы стали старые, дряхлые, немощные — и теперь что, сразу инъекцию — и уехали?»
А потерпеть свою старость? А помолиться за молодых? А поговорить с ними? А передать свой опыт? Это что же такое? Чуть сразу — инъекцию и уехали? Это какое-то свинство, это дезертирство. Говорят — мы не можем убивать стариков, а им говорят — вы обязаны. Вы обязаны. Швейцария требует. Все кантоны, федеральное правительство требует, будь вы хоть трижды Армия Спасения, чтобы вы подчинялись нашим законам, и старикам, если они захотят уехать раньше времени в крематорий, давали укольчик и помогали им уйти из жизни раньше времени.
Вот вам и Европа. В Бельгии — это касается стариков, в Швейцарии, стариков — измученных, старых, немощных, дряблых, трясущихся, уставших, не понимающих ничего… Это отдельная тема. Это беда. Старость — это, конечно, не радость. Но есть в Бельгии прецедент, когда сняли ограничение на эвтаназию молодым. Допустим, болеет ребенок, ну так, усыпите его, что вы мучаетесь? Допустим, профессора говорят — ооо, его так долго лечить, и непонятно, чем; вылечишь, не вылечишь. Говорят, так что же делать? Да? А можно? Можно, закон разрешает! Ну, всё, поехали…
То есть, снимается ограничение по времени, по сроку жизни на эвтаназию. В некоторых странах Евросоюза уже разные. Это раньше только стариков касалось. А потом это уже пошло к детям. Заболел малыш — или, допустим, родился больным — и говорят: нет-нет, это наш малыш, это наш ребенок, есть миллионы семей, в которых родились больные дети, ведь это мой ребенок!
Я сам лично знаю такие семьи: ведь это солнышко наше. Этот ребенок с синдромом Дауна. У кого-то четыре ребенка здоровых и пятый больной, или пять здоровых — шестой больной. И говорят, это наше солнышко, мы любим его все, он дает нам смысл жизни! Он, конечно, не такой как все, но мы ухаживаем за ним, но мы знаем, что он живой, он сознательно разумный, это же… это человек!
Им говорят — слушайте, до свидания! Инъекцию, закопали, сожгли — рассеяли. Вот вам, господа товарищи, Европа! Это она, собака, убивает неродившихся и побыстрее сплавляет в крематорий тех, которые сильно больны. И Армия Спасения пусть воюет по-своему, она на то и Армия. Хотя у них ничего не получится, потому что, хоть они и армия, всё равно их нагнут и разотрут.
Но мы должны понимать, что идет война против человечества. Такая хитрая, тихая война против человечества. Вот, в частности, это вопрос об эвтаназии. А мы с вами должны дожить до старости, покряхтеть, поболеть, посопливиться, поплеваться на прожитое, покаяться в грехах своих, дожить до смерти — и только тогда уйти из этого мира, когда Бог заберет нашу душу, как редиску с грядки — но не раньше… Но не сам.
Не сам родился — не сам умирай. Это очевидный закон. Заберет Господь — потом ему ответишь за прожитую жизнь. А старость нужна как время покаяния, слез, молитвы и передачи опыта. Всё это есть в нашей цивилизации как идея — и исчезает из цивилизации западной как факт.
Сказать о Господе, не называя Его имени (28 ноября 2016г.)
Перейдем к вещам приятным, к поэзии. Поэзия — это, пожалуй, оправдание жизни. Одно из.
Сегодня я хотел бы вас направить на поиск, чтение и заучивание, и вникание в поэтические тексты Арсения Тарковского, отца известного мэтра кинематографии Андрея Арсеньевича Тарковского. Человека, который, по словам Анны Ахматовой (а это очень важный голос в прошлом столетии), имел абсолютно самобытный голос.
То есть, человек, который никому не подражал, человек, который прошел через эпоху становления, как все творцы, и вошел в некую зрелость — неподражаемую. Его голос ни с кем не спутаешь.
Что важно в этом поэтическом сборнике (и что вообще мне важно в поэзии Арсения Тарковского) — он говорит о Боге так, что за говорящего не стыдно. Самое пошлое в литературе о Боге — это прямые имена и прямые наставления. Есть масса религиозных поэтов, которые «долбят» тему Бога с такой настырностью и наглостью, как будто они снимаются в фильме «Шахтеры». «Бог мой, Бог мой, я — твой, ты — мой…», «Богородица моя, я — твоя…» — и так далее. Эта пошлятина, конечно, многомиллионно растиражирована. Это ужасно.
Самый высший пилотаж — это сказать о Господе, не называя Его имени. Вот, например, пишет Арсений Тарковский:
Не я словарь по слову составлял,
А он меня творил из красной глины;
Не я пять чувств, как пятерню Фома,
Вложил в зияющую рану мира,
А рана мира облегла меня,
И жизнь жива помимо нашей воли.
Вот тебе, человек, кусочек текста. Слово Божие творило человека. «Не я словарь по слову составлял, а он…» — то есть, Господь, как словарь, как Слово — «…лепил меня из красной глины». И не я вложил, как пятерню Фома, — отсылка к Евангелию от Иоанна, осязание Фомы, «а рана мира облегла меня». То есть, мир болен, мир болен неисцелимо — если Бог не исцелит его. «…И жизнь жива помимо нашей воли» — да если бы мы могли, мы бы сто раз всё уничтожили, но — жизнь жива. Не потому, что мы хозяева мира, а потому, что мы не хозяева его.
Или, например, у него есть чудесное стихотворение о Петре:
Просыпается тело,
Напрягается слух.
Ночь дошла до предела,
Крикнул третий петух.
Сел старик на кровати,
Заскрипела кровать.
Было так при Пилате,
Что теперь вспоминать?
И какая досада
Сердце точит с утра?
И на что это надо —
Горевать за Петра?
Кто всего мне дороже,
Всех желаннее мне?
В эту ночь — от кого же
Я отрекся во сне?
Крик идет петушиный
В первой утренней мгле
Через горы-долины
По широкой земле.
То есть, человеку ночью снится что-то, и это что-то ассоциируется с отречением. И отрекшийся, главный отрекшийся в истории христианства, это Пётр. Отрекшийся и покаявшийся. И вот — петух поет, человек просыпается, старик сел на кровати: «Кто всего мне дороже, Всех желаннее мне?» — вот такая целомудренная поэзия об Иисусе, вообще о смыслах, о жизни, о вечности — она, мне кажется, достойна величайшей похвалы и снимания шляпы.
И те стихи, которые его сын Андрей поместил в пространство своих фильмов. Например, вот это классическое, пропетое Ротару:
Вот и лето прошло,
Словно и не бывало.
На пригреве тепло.
Только этого мало.
Все, что сбыться могло,
Мне, как лист пятипалый,
Прямо в руки легло,
Только этого мало.
Понапрасну ни зло,
Ни добро не пропало,
Все горело светло,
Только этого мало…
Но — ведь действительно мало. Человеческая душа — это бездна, которая ничем, кроме Бога, не заполняется. Набросай туда миллиарды долларов, призы и венки, ракеты и кометы, машины и небоскребы, дипломы и медали —всё, что только хочешь, бросай. Там всё равно всё будет пусто… Вот Бога только дай туда — и всё. Потому, что:
Все, что сбыться могло,
Мне, как лист пятипалый,
Прямо в руки легло,
Только этого мало.
И таких стихов у него — множество! То есть, он совершенно христианский поэт, нигде не кичащийся христианством. Имеющий самобытный голос, и умеющий говорить о Боге так, что это не пошло и не стыдно слушать.
Поэтому я хотел бы, чтобы вы нашли — в Интернете, на книжных лавках — лирику, избранное, «Малютка жизнь» Тарковского, и познакомились с этой поэзией, потому что этот современник Ахматовой, в каком-то смысле ученик Мандельштама, великий поэт.
Живите в доме — и не рухнет дом.
Я вызову любое из столетий,
Войду в него и дом построю в нем.
Вот почему со мною ваши дети
И жены ваши за одним столом…
Гарвардская речь (1 декабря 2016г.)
Поделиться книгой: