Помоги проекту - поделись книгой:
Вопрос: как нам научиться быть кроткими и смиренными, чтобы не дергаться, не роптать, не шуметь, не желать зла тем начальникам, которые нас не любят?
Это серьезный вопрос. Если мы научимся быть кроткими и смиренными — то вокруг нас реально спасутся тысячи людей. Для меня это, конечно, большая задача, потому что я человек дерганый, нервный и плохой. Возле меня никто не спасается. Но я понимаю, я не дурак, причем хорошо понимаю, что если я смирюсь и начну творить волю Божию, то вокруг меня спасутся тысячи. Вот я хотел бы эту мысль, это чувство вам передать. Передай, Господи, это чувство всем, кто слышит меня. То есть я убежден в этом я это чувствую и знаю.
Не сомневаюсь ни секунды, что если я смирюсь перед Богом моим и поклонюсь Богу моему в духе и истине, скажу ему по — настоящему: прости меня, я Твой , Ты мой и нам с Тобой никуда не разойтись. Я Твой человек, а Ты Господь мой. И мы с Богом соединимся в молитвенном духе, то тогда я смогу помочь спастись очень многим людям. Тогда люди будут припадать к Богу моему, как я припал однажды к Нему. Мне бы, конечно, очень хотелось бы спасти свою бессмертную душу и хотелось бы, чтобы другие тоже спаслись. Все спаслись. Чтобы народ почувствовал, что есть у нас Господь наш. И чтобы мы припали к Нему и сказали: Господи Боже наш, прости нас, вот мы люди Твои. Мы верим в Тебя, прости нас, прости нас, прости!
Давайте будем веровать и молиться и жить по — Божьему и надеюсь, нас это спасет, и скажет нам Господь: вот ты тоже Мой, входи в Царство Небесное!!! Вот такое хорошее хочется услышать.
Телефонный звонок: — Может быть хоть одно оправдание у православного — например, если он ненавидит человека, воинствующего безбожника? Кроме своей немощи может ли быть у него оправдание? И если человек считает себя правым в своей ненависти, то как ему подходить к Причастию?
А второй вопрос связанный с этим: ненавидел ли кого-то из людей Христос? Не говорю: гневался, а именно ненавидел ли?
И есть ли у православного преимущество перед безбожником, когда апостол Павел говорил, что нет преимущества?
— Ну, вы знаете, что, у нас с вами нет преимуществ. У нас умноженное требование, с нас спросится больше. Никаких преимуществ.
Что касается первого вопроса — нет, не стоит себе разрешать распаляться ненавистью к кому-то. В особенности, если это человек истории, то — есть недальних событий. Вот сегодня живущие рядом могут быть объектом вашей терпимости, любви, молитвы. То есть вы не должны быть молитвенником за всех и вся. Вам не дано это. Злодеи, преступники, убийцы, кровопийцы, наркоманы, развратники — они не есть объект ваших молитв, вы не должны молиться за всех. Не должны. Вы должны на литургии молиться Богу за всех и за вся, вне литургии вы должны понимать, что есть такие-сякие пятые — пятнадцатые и не заставляйте свою душу бедную, слабую, маленькую душу молиться Богу за всех и за вся. Это не ваша задача, это слишком тяжело для вас. Поэтому терпеть людей нужно, прощать людей нужно, не осуждать людей нужно, но любить всех вообще одинаковой любовью — ну, это не ваша мера. Поэтому не лезьте в эти высоты, вы просто там разобьетесь на этой высоте, не нужно.
Поберегите себя. Нужно смиряться, терпеть, жалеть, нисходить, но не терять при этом четкого понимания, что хорошо, что плохо. То — есть можно и гомосексуалистов любить: ну, ладно, ну и шут с ними, пусть дурака валяют. Но нужно понимать, что есть смертный грех и правда Божия. То — есть не осуждаю, но и не оправдываю. Это очень тяжелое занятие. Посему я вам советую не ставить перед собой задач вселенского масштаба — сейчас я напишу себе правило отношения ко всем. Не надо такого делать. Не судите, не лезьте в чужое, не думайте о том, что вас не касается. И хватит с вас. Вы и так замучаетесь. И так будет жизнь такая, что вы волком будете выть.
Не лезьте в жизнь отчаянных грешников. Не пытайтесь любить всех, вы не Господь. Вы просто грешный, слабый, маленький человек. Всё. Больше ничего.
Я хочу всех любить — да не надо! Не надо!
Ты просто не лезь и живи своей правильной жизнью.
Телефонный звонок: — Если отчаянным злодеем является твой родной брат, который пакостит не просто где-то кому-то, а своим племянникам? Вот, можно ли как-то за него молиться, нужно ли? И буду ли я, как родная сестра, отвечать за него, если я не тяну? Я чувствую, что мне не по силам.
— Не ваше это дело из болота тащить бегемота. Мы часто уверены, что мы сейчас все перемолим — перевымолим. Да ничего мы не вымолим! Себя самого не можешь вымолить. Поэтому не надо брать на себя то, что не в вашей силе. Если он — злодей, пьянчуга, отсидел, отвисел — не надо вымаливать! Ограждайте себя от них — милицией, законами. «Сейчас я помолюсь, и он будет хорошим», — да не будет! Он тебе еще и всю кровь выпьет, и ты, не дай Бог, из окна вывалишься. Не надо этого всего. Вы никого не вымолите, кроме себя. И даже себя самих… Да какие ваши молитвы?! Только —Матерь Божия, спаси меня! Архангел Михаил, помогай мне! Вот и всё! Вы — дистрофики духовные, переставайте брать на себя духовные подвиги и смиряйтесь перед Богом и тем, что мы вошли с вами в последнюю стадию истории человечества. Покаяться и смириться — вот и всё!
Habent sua fata libelli. Цикл «Сила книги». Статья 9-я (1 ноября 2016г.)
«У книг есть своя судьба». Это одно из крылатых латинских выражений. Сам по себе похожий на конструктор, по-своему изящный, но все же более строгий и чеканный, латинский язык породил множество крылатых выражений. Крылатых скорее как самолеты, нежели как птицы. Фраза о собственной судьбе книжек одна из таких. За судьбами книг можно следить так же пристально и с таким же удивлением, как за судьбами людей.
Вот «Исповедь» Августина — книга, которую на пути получения знаний совершенно не объедешь. Книга, которую ты обязан прочитать хоть в юношестве на студенческой скамье, хоть в зрелости, зашивая дыры в образовании. В XVIII веке ее переводит игумен Агапит (Скворцов) и она выходит под редакцией митрополита Платона (Левшина). В XIX веке Киевская духовная академия делает свой перевод. Автор — Подгурский. Но самый удивительный перевод, соперничающий с оригиналом по обстоятельствам написания и степени посвящения Богу, — это перевод Марии Ефимовны Сергеенко. Блаженный Августин под ее пером заговорил по-русски в блокадном Ленинграде. Люди сходили с ума от страха, падали в голодные обмороки, забывали вкус самой привычной когда-то пищи и жевали клейстер. Люди умирали массово, а у оставшихся в живых не было сил рыть могилы. И в это время в одной из нетопленых ленинградских квартир 50-летняя женщина кутается в тряпье и дышит на пальцы. Перед ней листы бумаги и латинский текст сердечных терзаний самого плодовитого отца Западной Церкви. Не карай меня, Господи, если я неправ, но думается мне, что блокадный город выжил и враг со временем был отброшен не только благодаря военным усилиям. Просто трудно побеждать осажденные города, в которых голодные люди заняты богословскими переводами.
Такие открытия у каждого свои. Для того чтобы их совершить, нужно не просто прочесть книгу. Нужно прочесть что-то об авторе, об обстоятельствах написания текста, об исторической эпохе. Собственно, нужно вписать текст в контекст или, вернее, сделать контекст для себя очевидным. А тексты вне своего собственного контекста не живут. Это должно быть ясно. Вот попадает мне в руки книга Н. Бердяева «Русская идея». Все мне в ней по душе. Много любви к Родине, много знаний, пропущенных через сердце. Русская жажды свободы, русское рабство, простор и бегство. Жестокость в быту, а рядом — отречение, аскеза, святость. То бегство из истории, то страстные потуги весь мир изменить. Всё это нужно читать и обдумывать. А потом идти по ссылкам и находить в словарях и энциклопедиях неизвестные имена, незнакомые книги…
Но вот в конце книги дата — 1946 год. В 1948 году Бердяев умрет от разрыва сердца. Книга написана за два года до прощания его души с землей и до встречи его же тела всё с той же землей. Автору 72 года. И этот факт делает книгу еще интересней. Вы разговаривали со стариками, которым за 70? Согласитесь, не все из них обладают твердой памятью, жарким сердцем и сложившимся мировоззрением. Бердяев не из иного теста. Но он не очень стандартен. «Я, — говорит престарелый автор, — пережил три войны, из которых две названы мировыми. Пережил две русские революции, кризис европейской культуры, русский коммунизм, переворот в Германии, оккупацию Франции, изгнание. Я сидел четыре раза в тюрьме: два раза при старом режиме и два при новом. Очевидно, я умру в изгнании». Вчитайтесь в эти слова старика, стоящего одной ногой в могиле. Это именно он пишет за два года до смерти проникновенную книгу о русской мысли, о ее блужданиях и озарениях. Скажите, у вас не возникает невольное уважение к этому рыцарю духа, даже если ваши взгляды не совпадают с его мыслями? Мне лично кажется, что достоинство книг такого писателя вырастает по мере умножения скорбей его и по мере приближения к той яме, из которой придется воскреснуть.
Сергеенко и Бердяев. Этих имен много. Книги каждого человека, пишущего их, носят родовые черты. Это больше дети, чем книги. Книги Кафки, не имевшего детей, похожи на творческие зародыши, так и не легшие при жизни отца на прилавки в виде готового продукта. Книги Ф. Достоевского, писанные чуть ли не на колене, но разошедшиеся словно горячие пирожки. Книги В. Розанова, слепленные из статей и взрывающие спящий мозг оплывшего мысленным жиром обывателя. Все эти книги и еще другие такие же — это живые дети, родившиеся от живых родителей. Они носят в себе генотип папаши, даже если на словах декларируют полную дистанцированность от последнего. «Нет, Алеша, ты моя кровь. Ты тоже Карамазов», — имеет полное право сказать старый развратник молодому послушнику.
Если бы Сервантес не был ранен в битве при Лепанто… Если бы Достоевский не отмучил каторгу… Если бы Хемингуэй не был в Испании… Литература была бы иная. И изучать ее в отрыве от судьбы авторов такое же безумие, как и объяснять все повороты сюжетов обстоятельствами жизни писателей. И то, и другое лишь части правды. А вся правда не слагается из соединения первого и второго. Есть еще что-то… Читайте книги и читайте биографии. Но знайте, что есть еще что-то…
Кодифицированный внутренний мир. Цикл «Сила книги». Статья 10-я (7 ноября 2016г.)
Шерлок Холмс умел многое угадать о человеке по сигарному окурку, оставленному в пепельнице, по характеру стоптанности каблука и еще по сотням вещей, ничего не говорящим человеку непосвященному. На том стоит криминалистика, медицина и житейский опыт. А именно — на попытках узнать нашу подноготную, часто скрытую от нас самих, по почерку, по роговице глаза, по реакции на ту или иную музыку… Это оттого, что все вокруг говорит о человеке. На всем человек оставляет оттиск своего «я». У Собакевича в «Мертвых душах» все предметы в доме своей мощью и угловатостью словно говорили: «Я Собакевич!» — «И я Собакевич!». Говорили стулья, шкафы и тумбочки. Отовсюду через них глядел хозяин. И если так много и так громко о человеке говорят предметы, с ним связанные, то что сказать о книгах, которые читает человек? Не есть ли и они тоже, и в гораздо большей степени, выразители сокровенного мира своего хозяина?
Покажи мне свою книжную полку. Кто ты? Что у тебя внутри? Книги, кстати, здесь могут стоять в ряду с еще некоторыми носителями информации. Например, покажи мне свою коллекцию пластинок — можно было сказать еще совсем недавно. Или — покажи мне полку с твоими DVD? И понятно без дополнительных рассуждений: пластинки и кассеты много, очень много скажут о своем хозяине. Как проводит досуг, о чем думает и думает ли вообще. Можно ли давать ему в долг или идти с ним в горы. Всю эту роскошь предметов, собиравших когда-то на полках пыль (кассеты, пластинки), сегодня заменили всякие жесткие диски. То есть компьютерная память. Информация ужалась в размерах, перешла, как говорят, «в цифру», но не перестала выдавать подноготную своих хозяев или пользователей. В «цифре» та же музыка, те же фильмы, плюс много чего другого. Это кодифицированный внутренний мир. Это изнанка человека. «Отдай мне свой компьютер и скажи пароль для входа, а я скажу, кто ты». Формула выглядит железобетонно.
Но мы о книгах, о книгах. Мы о корнях, а не о листьях. Когда Онегин нелепо убил Ленского и исчез, чтобы спастись от себя самого в перемене мест, Татьяна осталась со своей неразделенной любовью и кучей вопросов. Кто он такой, тот, в кого она влюбилась? И ничего лучшего Татьяна не нашла, как только посетить пустующее жилище своего исчезнувшего кумира. А там, что там? Бильярдный стол, камин потухший, «и лорда Байрона портрет, и столбик с куклою чугунной». И куча книг. Сюда Татьяна испрашивает у экономки позволенье приходить регулярно. «Пустынный замок навещать, чтоб книжки здесь одной читать».
Сперва ей было не до книг. Сперва ей было просто сладко плакать в одиночестве. Но прошло какое-то время, и «чтенью предалася /Татьяна жадною душой/ и ей открылся мир иной». Она увидела по книгам, чем внутренне жил случайный и недавний мучитель ее сердца. А он был банально горд, как Наполеон (та самая чугунная кукла), и устало-развратен, пресыщен и себялюбив, как лорд Байрон. Ей о том сказали те два-три романа в доме Онегина, «в которых отразился век и современный человек».
Татьяна не ищет писем, переписки Онегина, как могла бы поступить на ее месте другая девушка, мучимая тоской и любопытством. Она никаких тайн не вытягивает из прислуги. Она только читает, и ей этого довольно. 23-ю строфу седьмой книги придется привести полностью.
Хранили многие страницы
отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
устремлены на них живей.
Татьяна видит с трепетаньем,
какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражен,
в чем молча соглашался он.
На их полях она встречает
черты его карандаша.
Везде Онегина душа
себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
то вопросительным крючком.
И правда. Она ж совсем его не знала. О чем вздыхал, о чем думал? Над какими мыслями его сердце билось учащенно? Все это ей сказали книги. Его душа с ней заговорила. Заговорила отметками ногтя, вопросительными значками на полях, прочими пометками. Татьяна в этом случае достойна великого удивления — такие девушки встречаются нечасто. Вон Ольга, та ни одной книги в библиотеке погибшего Ленского не прочла. Ей не надо. И Онегин действительно прошел с презрительной миной мимо своего счастья. Книги Татьяне все сказали. Они остудили ее, уцеломудрили. Так вот кто он, ее кумир вчерашний! Здесь тоже не обойдешься без цитаты:
Чудак печальный и опасный,
созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Да, он подражанье. Подражанье Байрону в пресыщенной тоске и Наполеону — в холодной гордыне. Он — истолкование чужих причуд и лексикон модных словечек. И все… Так и все мы на неизвестный, но изрядный процент состоим из модных словечек и чужих причуд, что кажется поначалу таким «крутым» и современным, а после оказывается таким пустым и бесполезным. К тому же мода, реклама, массовая культура, если только это культура…
Итак, книги остудили Таню. Онегин по утрам имел привычку садиться в ледяную ванну. Для Татьяны такой ледяной ванной стала библиотека несостоявшегося возлюбленного. Жили бы они в веке XX-м, все было бы быстрее и проще. «Дай мне твой ноутбук и скажи пароль». Там не следы ногтей и не карандашные заметки на полях. Там все проще. Кликнул, лайкнул, скачал, сохранил. Потом показал. Так вот ты какой! А я думала! И холодный душ (уже не ванна) навсегда смывает незрелую привязанность.
Итак, книжная полка говорит о человеке больше и лучше, чем подробная автобиография. Отсутствие книжной полки все так же глубоко и сильно говорит о человеке. И вот почему.
То, что вмещается во чрево, во чреве навсегда не останется. Выйдет неизбежно. Об этом и Евангелие говорит ясно. Но то, что вмещается в сердце, рискует остаться там навсегда. Потом оно, правда, будет искать пути наружу через различные конкретные слова и дела. А мы будем недоумевать: откуда у этого хорошего человека такие странные желания и действия? Да как откуда? От прочитанного и увиденного. От подуманного и сохраненного в сердечной клети. И прежде чем совершит что-то человек, можно, не будучи провидцем, угадать черты будущих его поступков по книгам и фильмам, по музыке и прочим интересам. Поскольку, пока глаза пробегают по строчкам, а ноготь отчеркивает запавшее в душу словцо, в душе формируются мотивы будущих действий и цели будущих усилий. Это совершенно неизбежный и таинственный процесс, от которого зависит жизнь мира. И совершенно неясно, почему борьба за экологически чистую еду всем понятна, а продлить эту мысль до аналогии с чтением и мысленным питанием не удается.
О запретах (7 ноября 2016г.)
Отец Андрей: Добрый вечер, дорогие братья и сестры! С вами протоиерей Андрей Ткачёв. Я хочу поговорить с вами сегодня о запретах. Современная жизнь очень революционная, люди бунтуют против запретов — религиозных, гражданских, всяких. Когда говоришь человеку «нельзя» — он говорит: почему нельзя, кто сказал, что нельзя, где написано, что нельзя? А вот я хочу!
Существует конфликт между «я хочу» и «нельзя». Как правило, мы часто хотим то, что нельзя. И в этом конфликте «нельзя» и «хочу» побеждает «хочу». Я говорю об этом вполне в конкретной привязке, потому что в ближайшее воскресенья 23 числа сего текущего месяца на Суворовской площади прошло стояние против абортов. Нельзя убивать детей, нельзя. Да, есть показания врачей, есть опасность жизни матери, есть факты беременности в случаи изнасилования. Есть ещё отягощенные психологические, религиозные ситуации, с личными событиями. Но в принципе правило очень простое: детей убивать нельзя. Не виноваты они ни в чём, за что их убивать? Убивайте грешников, которые во всем виноваты. Что же вы убиваете детей, которые не виноваты? Это очень простая тема на самом деле, которая осложнена и запутана, напущено очень много разными болтунами, духовными злодеями. Они кричат про права и свободу, наводя тень на плетень, чтобы продолжать Молохову жертву, чтобы выскоблить из материнских чрев детей, зачатых в разных ситуациях: по любви, по случайной встрече, по залёту — по всякому. Но, тем не менее, ни в чем не виноватых, невинных детей. Вот, нельзя. И говорят: что вы одними запретами с нами общаетесь, с нами нельзя так, мы такие — сякие, мы сами с усами.
Я хотел вам сказать, что запрет — это очень хорошая вещь, неприятная, но хорошая. Например, у нас в России запретили продавать алкоголь после 23 часов вечера. Вы знаете, статистика хулиганства и преступлений резко пошла на спад. Т.е. раньше можно было купить в наливайке — забегайке сколько хочешь, а водка — продукт такой, сколько не купи — её всё мало, всё равно два раза бежать. Те, которые под шофе, выбегают на улицу в ближайшую наливайку купить себе лишний пузырь и по дороге успевают побить друг другу морды, сунуть ножик под ребро кому-нибудь или ещё что — нибудь откаблучить, потому что люди не в себе. Вот запрет пришел — преступность упала. Потом — запрет продажи алкоголя на заправках, т.е. раньше можно было купить на заправке водку и коньяк, шампанское и пиво. Сейчас ничего не купишь, только минеральную воду. Вы знаете, это прекрасно.
Некоторые фантазеры говорят, понимаете, если я хочу выпить — то я себе куплю, где хочу, запретами ничего не сделаешь. Надо, чтобы я не хотел покупать. Нет, это иллюзии и фантазии. Вот здесь покупать нельзя, здесь заправляются водители и не зачем им перед собою созерцать брендовые разные напитки, выстроенные ряды бутылок. Они соблазняют человека, т.е. не показывай мне этого, я соблазняюсь. Так что можно сказать, что можно голыми ходить, а ты не блуди. Иди на пляж нудистовм, там голые все ходят, а ты не распаляйся, смотри, но не распаляйся. Это же глупость, сумасшествие. Оно же есть в человеке, а человек невольно зажигается нехорошим огнем и потом совершает разные нехорошие дела. Потом жизнь вся портится, т.е. удалите соблазн с глаз человека. Запрет полезен в этом случае.
Потом была шумная история с казино и игральными клубами, когда сказали: надо закрыть, это гадость, сумасшедший народ творит, не поймешь что. Я когда-то смотрел документальный фильм, поразивший меня, когда доктор шел на ночное дежурство и по дороге зашел в игральный салон. А там хитро всё, там окон нет, т.е. там непонятно — за окном ночь или день, там искусственный свет, красные стены. Там непонятно, сколько сидишь — час или три, семь или десять. Часов нигде нет на стенах. Народ зашел вчера вечером, а вышел послезавтра утром. Он не знает, сколько там был день или полдня. Он, конечно, может узнать потом по часам, по телефону, но в принципе он не чувствует времени, оно летит, как пух от уст Эола. Вот, доктор зашел поиграть — и прилип к рулетке или к карточному столу. Играл-играл — а там обязательно разносят разное пойло, там они пьют. Денег массу оставляют, что-то выигрывают, что-то проигрывают. Он там сидел, ел, пил, играл, продул всё, что имел в карманах. Злой вышел оттуда спустя много часов и пошёл в больницу. Руки дрожат, душа не на месте.
И привезли больного, срочная операция. Он его зарезал. Руки дрожат, ночь без сна, коньяк, виски, плюс проигрыш, расстройство — он зарезал человека. Потом исповедь: я убийца, я убил, но убил не потому, что я убийца, а потому, что я игрок. И вот возник вопрос: закрывать эту гадость надо — не закрывать? Поднялся шум: слушайте, мы кормим бюджет, мы наполняем Пенсионный фонд, без нас вообще экономика загнется. Закрыли, экономика не сдохла, бюджет наполняется. Пенсионный фонд если страдает, то страдает по другим причинам, а не от отсутствия игрового капитала. Игроманы всё ушли в тень, их можно ловить, сажать, казнить, наказывать штрафами — но влияния на жизнь это закрытие не произвело. Можно закрывать — и ничего не будет, потому что все эти крики: мы нужны экономике — это всё чепуха. Публичные дома, игральные дома, казино, ночные клубы по интересам — это все точки распространения наркотиков. Они ничего не наполняют, кроме ада преисподней, куда сходят души людей, туда ходящих. Все остальное не наполняется — ни бюджет, ни национальная экономика.
В общем, крики за свободу могут быть самыми разными. Я хочу то — сё, хоти на здоровье, но есть вещи, которые нельзя делать, запрещается.
Недавно мне случилось быть в Краснодаре, там есть федеральная инициатива, там запрещают детям несовершеннолетним до 16 лет или до 14, может быть чуть ниже порог до паспортного возраста — быть на улице после 22 часов без взрослых. И сразу заговорили: как это, что это, почему это, что вы себе позволяете, это полицейское государство! — Нет, статистику проверили — упало количество драк, краж, похищений людей и исчезновений детей из семьи. Упало, была такая — а стала в два раза меньше. В принципе запреты — это хорошо. Запрет — это нормальная вещь для любой культуры. Для того, чтобы эту ситуацию проиллюстрировать, подтвердить, закрепить божественными словами, я хотел бы напомнить, что заповеди есть повелительные и запретительные. Есть заповеди обязывающие. Например: помни день субботний, т.е. это приказ со знаком плюс, сделай это. Или: чти отца и матерь — это приказ. А есть запрет: не прелюбодействуй, не нарушай святыню брака. Не укради, не присваивай себе ничего чужого. Частица «не» отрицательная здесь, она очень важна. Прощу вас, всех слушающих нас сегодня и вообще слушающих в принципе и думающих о жизни, понять, что без запретов нет цивилизации. Любая цивилизация — это система приказов и запретов. Там, где запретов не будет, там жизнь закончится. Написано же: «не влезай — убьёт» на любой трансформаторной будке. Это запрет. Ты скажешь: да что за наглость такая, как можно мне запрещать лезть в трансформаторную будку?
Я всю жизнь хотел залезть в трансформаторную будку. Эта мечта всей моей жизни. Я хочу залезть. Естественное право любого человека — залезть в трансформаторную будку. Можно снять табличку — ну, залазь. Потом будет видно, что с тобой случится.
Допустим, на вокзал приходишь, написано там: не ходите по путям, не переходите с пути на путь по рельсам, пользуйтесь переходами, берегись поезда. Такие вещи пишут. Зачем?
Да потому, что каждый год поезда наматывают на колеса сотни идиотов, которые не умеют читать или читают, но не понимают, что они читают. Они бегут, чтобы было быстрее. Потом спотыкаются об эти рельсы, потому что ты думаешь, ты молодой — а ты уже старенький. Ты думаешь, что ты быстрее побежишь, а ты споткнулся. Думаешь: сейчас поднимусь — а не получается. Думаешь: сейчас перебегу, а там ещё сумка осталась, сумку заберу — и в это время тебя намотало на колеса, как в фильме ужасов. Всё, приехали.
А написано там было: не лезь сюда, не бегай через пути или не стой под стрелой, когда кран едет. Это запреты, зачем они нужны? Чтобы жить.
Вся песня этих злодеев, врагов и всего святого, которые кричат: перестаньте нами командовать, нам нельзя жить под гнетом запретов, мы делаем то, что хотим. Хочу делать аборт — делаю, хочу то, хочу это. Хочу сменить пол — меняю пол. Хочу — самоубьюсь, сбросившись с крыши — не мешайте мне.
Цивилизации стоят на запретах. Там, где нет запрета — нет цивилизации. Потому что наши любят: цивилизация, цивилизация — магическое слово. Под цивилизацией понимают ровные асфальтированные дороги, вежливых полицейских, свободное перемещение товаров, денег и людей, рабочей силы, но ведь эти все цивилизации живут на системе запретов. Вот это нельзя. Вот этим можно торговать, а этим нельзя. Надо понять, что слова «нет», «нельзя» — это основа цивилизации. И там, где люди бунтуют якобы за свободу против запретов — они бунтуют за грех и за самоубийство. Они хотят прыгать по проводам, совать пальцы в розетку, спать на проезжей части, плясать на железнодорожных путях и при этом хотят быть живы, здоровы, счастливы. Так не бывает, это всё будет наказываться.
У евреев, которые раньше нас получили Божий закон и дольше нас о нем думали, говорили, что люди, которые не знают слово «нет» — это вообще не люди. Например, есть критические вещи: нельзя матери спать с сыном, нельзя отцу спать с дочерью. Говорят: почему? Это без почему, это табу. Слово «табу» — это слово полинезийского происхождения. Это языческий термин, который обозначает строжайший запрет на некоторые действия, которые не объясняются. Говорит: почему нельзя? Это нельзя объяснять, это просто нельзя. Например, нельзя человеку есть человека. Вот умер, например, человек, его нельзя расчленить, сварить и съесть. Современные дураки спрашивают: почему нельзя? А табу предполагает — это не объясняется, это просто нельзя. Это нельзя, это касается кровосмешения, инцеста, т.е. нельзя спать с матерью, нельзя спать с дочерью. Сегодняшние люди совсем как бы отупели, они стали чудовищами. Они говорят: объясните, докажите. Им говорят: это не доказывают, это табу. Табу не доказывают, это аксиома. Как в математике есть геометрия, точка и прямая — это аксиомы. Параллельные прямые не пересекаются — это аксиомы, не нужно доказывать. Вот, исходя из этого, уже дальше поехали. А наши сегодняшние фокусники говорят: расскажите, докажите, объясните, убедите. В чём тебя убеждать? В том, что нельзя отгрызть палец у человека и сварить из него суп? В этом тебя надо убеждать? Цивилизация есть там, где нельзя, т.е. не трогай это, это чужое. Уважай чужую собственность, покой. Например, после 11 музыку выключи, потому что за стеной спят люди. Это и есть цивилизация. Цивилизация есть там, где есть слово «нельзя». А нас убеждают в том, что цивилизация есть там, где вообще всё можно.
Хочешь — ходи голый? — Да, конечно, можно. Нет, нельзя. Он говорит: почему нельзя? Она природа, я природа, мы полюбили друг друга. Нам все время приходится доказывать некоторые вещи, которые в принципе недоказуемы. Я сегодня говорю об этом и в контексте и без контекста, как бы в принципе говорю об этом, потому что многим из нас это непонятно. Считается, что мы абсолютно свободны. Ничего подобного, раз ты забеременела, ты не свободна. Ты должна выносить ребенка и родить его. Ты не должна превращать свою утробу в гроб. Утроба должна быть домиком, т.е. утроба — это первый домик человека, уютный, теплый, маленький домик, как монашеская келья. Ты один там, больше никого нет, ты там живешь. Нельзя утробу превращать в пыточную камеру. Тебя раскромсали, расчленили, вытащили, выскоблили, окровавили — и всё, до свиданья. А это нельзя. Наши говорят: почему нельзя, что такое? Я хотел вам сегодня сказать, дорогие друзья, что религиозный закон, и нравственный закон, и государственный закон стоят на твердом основании повелений и запретов, т.е. есть вещи, которые нельзя. Если таких вещей нет — то это самоубийственное сообщество, которое не является цивилизацией. Таких обществ до сих пор не было. Они только начинают появляться. Это на наших глазах разрастающаяся раковая опухоль человечества, которая не знает слова «нельзя».
Нельзя плясать на могилах, нельзя смеяться над калекой, нельзя подставлять ножку слепому, нельзя бить слабого, нельзя бросать беременную женщину, а тем более от тебя забеременевшую, нельзя убивать детей во чреве и т.д. нельзя, нельзя — это цивилизация. Заберите слово «нельзя» — это будет собачатня, в которой все загрызут друг друга насмерть. Вот к этому и ведет нас эта пресловутая тема якобы свободы. Мы к свободе идем, к свободе. К какой свободе, болваны? Вы в концлагерь идете. Революционеры перед 17-м годом всех звали к свободе. Зашли болваны, и все — в концлагерь и там отдали Богу душу — в концлагере, а не на свободе. А звали всех на баррикады, на демонстрации: свобода, царизм нас замучил, так тяжело жить, свобода нужна. Вот тебе свобода — кайло в руки, телогреечка — и на Колыму! Годик помахал кайлом и упокоился. Вот такая свобода ждет всех любителей воевать с запретами.
Телефонный звонок: — Добрый вечер! Батюшка, спасибо вам большое, как вы всё хорошо говорите. Одна моя знакомая с улыбкой сказала, что никогда аборты не отменят. Мне так стало обидно, больно! Понимаете, это советское внушение. Кстати, впервые в мире аборты кто узаконил? Вот, по заветам Ильича это всё и делается. Батюшка, я хочу задать вам вопрос. Всё что вы перечисляли — это уже в действии. Я страны точно не помню, но Голландия впереди планеты всей, т.е. для зоофилов существуют публичные дома. Обсуждается сейчас вопрос такой. У них же раньше эвтаназия была, вот уже до детей добрались, т.е. ребенка уже умертвили одного. А теперь у них новая тема. Они сейчас обсуждают вопрос о том, чтобы человек по желанию, т.е. когда он решил: всё, я нажился, с меня хватит — чтобы он имел возможность быть умерщвлённым с помощью других людей, т.е. этой самой эвтаназии. И я не знаю, можете ли вы в рамках сегодняшней программы про Оригена сказать, я что-то там совсем запуталась в этих ересях, хотя бы вкратце.
Отец Андрей: Я не знаю причем здесь Ориген. Во времена Оригена даже язычники были добродетельны, как сегодняшние христиане. Я искренне не знаю о чем здесь говорить про Оригена. На самом деле Иоанн Павел II, папа Римский, который был перед Бенедиктом XVI, он говорил западным людям: мы построили культуру наслаждений и смерти. Культура говорит человеку: наслаждайся, а потом быстрее сдохни и исчезни, чтоб тобой не воняло. Т.е. сожгись, испепелись, очисть пространство — и пусть наслаждаются другие. Наслаждение и человекоубийство — это явления, идущие параллельно. Зачем им нужен аскетизм? Когда люди воздерживаются, смиряются, постятся, кладут поклоны — оказывается, это человеколюбивое явление, потому что аскеты и воздержанники учатся любить других и смиряют себя. Люди, которые наслаждаются, ищут цель жизни только в наслаждениях, они никого не жалеют. Все маньяки, как правило, сладострастники. Они жадно ищут удовольствий и наслаждаются всем, чем хочешь, в том числе — и чужими страданьями. Это вопрос практической антропологии. Я не хочу про эту Голландию говорить особо. Я, честно говоря, там не был. Я их вблизи не видал, в глаза не смотрел. Если они желают жить так, кто их заставит жить иначе? — никто. Важно, чтоб мы для себя решили важные вопросы и не боялись говорить про них и заявлять о них вслух. Говорить, что это плохо, это хорошо, т.е. нельзя путать хорошее и плохое. Нельзя путать хлеб и грязь, небо и землю, это разные вещи. Нельзя их называть одним и тем же именем, это разные вещи.
Мы должны для себя всё решить, а то, что у них — да шут с ними, пускай сходят с ума, лишь бы мы ими не заразились. Иначе не получится, мы не должны их исцелять. Они должны сами исцеляться, а мы не должны болеть их болезнями. Так мне кажется. Оригена трогать не будем сегодня.
Телефонный звонок: Здравствуйте, уважаемый батюшка Андрей! Александр вас беспокоит. У вас очень хорошая тема, правильная и нужная. Насчет абортов здесь всё понятно. Конечно я мужчина, об этом больше права имеет говорить женщины. Я считаю, что нельзя допускать, чтоб дети не рождались любые, больные, какие угодно. Это Бог дал жизнь, и крест родителей — нести это всё, с любовью нести.
Я немножко о другом хотел сказать. Вот у вас тема насчет запретов. У нас засилье разных иностранных слов, которые люди даже не понимают. Речь русская ужасная стала. Говорят о патриотизме, а язык русский, великий, могучий, как говорили, он пропадает, он просто исчезает и поэтому грозят, что даже государство исчезнет, в конце концов. Знаете, как страшно об этом говорить, подумать даже! Вот в одно прекрасное время зайдешь в церковную лавочку, купить Библию — и там будет написано, как сейчас говорят: Библия в натуре. Или будут читать, в отличие от Шаргунова и Ларичева — как прекрасно они читают Евангельское чтение! — там будет такое, что будут другие люди говорить, что зависли апостолы, круто распяли Христа, и подобные такие вещи. Это же будет ужасно! Вот В. В. Путина уважали бы наверно, больше. Намного уважать стали бы за то, что запретил в эфире читать иностранную рекламу, хотя бы начать с Москвы. Убрать все гнусные передачи с телевиденья. Потому что люди слушают только радио «Радонеж». Это единственный источник русского правильного языка и правильной жизни. Спасибо, батюшка Андрей.
Отец Андрей: Смотрите, русский язык пережил несколько волн сильнейших влияний. Вообще, язык — это очень живое явление, он живет. Например, у нас есть масса татарских, тюркских или персидских слов. Например: диван, кулак, халат, башмак, халва, дурак, бардак, стакан, и много других слов. Они вошли органически в нашу речь, никому не мешают. Потом, в послепетровское время, мы впустили в себя много французских слов, например: шофер, монтер, антрепренёр, актер — это слова французского происхождения. У нас же актер по-русски «хорошила», театр — это «позорище». Так, это место зрелищ — позорище. Эти актрисы — позорищные женщины. Но мы называем не позорищные, позорищная актриса Васильева — мы так не говорим. Говорим: актриса. Язык впитал в себя, вобрал — живой язык умеет вбирать в себя эти инвазии, нападения чужих языков — татарских, французского, английского. Сейчас мы в себя впитали много слов и терминов английского языка, например, в бизнесе, ребрендинг, франчайзинг, мерчандайзинг. Это, конечно, все чепуха, всё баловство, но язык это всё переваривает. Хиппи, например, они в 70-80 годы, они говорили на англо — русском. Допустим, один другому говорит: слушай у меня флэта здесь своего нет, говорит, где я буду найтовать? Найду, только у меня бэт один. Говорит: а где я буду слиповать? Говорит, на флоре послипуешь. Понимаете, квартира, спать, кровать — и у них было слип, бэт, шуз. А где ты шузы такие купил? — Да вот, в этом флоре, в смысле магазине. Это всё было, в живом языке это всё есть. Поэтому за русский язык не бойтесь. Вот за что, что, а за русский язык не бойтесь. Он очень живучий, гибкий, он флективный, это вам не английский и не латынь, который забронзовел и стоит. Русский язык вбирает в себя немецкие термины всякие — и английский, и китайский, арабские, персидские, тюркские — и останется русским. Поэтому за язык не бойтесь, он живой со всеми жаргонами, сленгами, со всеми странностями, языковыми нишами, потому что один язык у байкеров, другой язык у музыкантов. Допустим, балетные люди — у них совершенно свой язык. Послушаешь, они что-то говорят — а ты не понимаешь ни одного слова. Так что у языка есть ниши, просторечья, кластерные языковые явления. Я вообще не боюсь за это. Русский язык настолько могучий, такой мощный, что он всё это переварит, перемелет. Допустим, на флоте полундра кричат, например, моряки: полундра. Откуда полундра взялась, что такое полундра? Полундра — это голландская нахундра, команда: «Все наверх». Вот тебе и всё, однако, наши морячки кричат с утра до вечера, когда тренируются. Это не наше слово, но оно уже стало наше. Как, допустим, наши брали пленных в Крымскую войну, говорят: какую вы там Алену зовете? А французы когда вперед идут — кричат: allons — nous, т.е. идем. И наши эту Алену трансформировали и живут с этим, и нормально. В этом нет ничего страшного. Это нормальная жизнь языка, языковой стихии. Поэтому не бойтесь — и блатняк этот весь перемелется, и мука будет. И всякие термины экономического характера, допустим, я учусь на менеджера по маркетингу, или я работаю в клининговой компании, т.е. значит я уборщица по — современному. Я живу в пентхаусе, это на чердаке, т.е. я как карлсон на крыше. Это всё замазывание действительности, да пускание дыма, но русский мужик всё поймет, так же и женщины. Говорит: ты где живешь, на чердаке что ль? — понятно, ты нищий. — Да нет, я перемещенное лицо. Понятно, иммигрантка, короче, на чердаке живешь. Где работаешь? В клининговой компании, т.е. полы моешь? — Да. Ты поломойка, т.е. ты уборщица. Говорит: в принципе — да, но всё-таки клининговая компания, я сотрудница клининговой компании. Это всё перемелется, это всё ерунда. Наш народ это всё расшифрует, раскусит и поймет. Поэтому я за язык не переживаю. Мне это всё близко и понятно. Поэтому я считаю, что господин президент не должен махать шашкой там, где не нужно. Если бы сказал: давайте прекратим, в конце концов, называть хоккей хоккеем, назовем палка-шайба на льду. Но это будет дурость. Так делали чехи. Они называли футбол, например: копанный мяч. Они пытались всё перевести. Гандбол — ручной мяч, но мы так называем, кстати. Но перевод всех терминов на свой язык это тоже смешным бывает, поэтому не стоит этого делать. Например, русские слова — спутник есть во всех языках. Наши первый спутник пустили, по идее это сателлит, но англичане называют его спутник, а не сетилайт, потому что наши первые сделали, они и завели себе в словарь слово иностранного происхождения. Так поступают везде, не переживайте об этом, я вас умоляю. Об этом можно в последнюю очередь переживать. У русских есть одно великое преимущество, у них есть язык настолько богатый, которого, в принципе, нет нигде. Об этом писал Ломоносов, Мандельштам, Бродский, об этом говорила Ахматова. Русский язык — за него не переживайте. Это великий язык, который все перемелет, и на нем ещё будут говорить полмира.
Телефонный звонок: Добрый вечер батюшка! Добрый вечер радиослушатели! Я согласна с сегодняшней темой. Закон — это то, что делает людей цивилизованным сообществом, потому что без закона это были бы дикари, бегающие по лесу. Вот по поводу системы запретов, как раз, в общем-то, может, и не по этой теме, но вопрос о Моисее. Господь запретил Моисею войти в землю обетованную и сказал он ему об этом тогда, когда народ жаждал воды, и Господь сказал: подойди к скале, ударь посохом — и прольется вода. Моисей всё это так и сделал, насколько я правильно понимаю этот отрывок из Библии. И он исполнил всё, что Господь сказал. Он подошел, ударил, вода потекла, народ напился. После этого Господь изрек: за это ты не войдешь. А почему, я так и не поняла, что Моисей сделал не так? Это первое. И я слышала, что как бы два таких проступка Моисей совершил, на что Господь ему сказал: ты не войдешь в землю. Почему не вошли все остальные — это понятно, т.е. нужно было, чтобы пораженное поколение исчезло, выродилось, чтобы новые нарождённые морально чистые люди вошли. Это понятно. А почему сам Моисей, Боговидец, кротчайший Божий человек, почему? Объясните, пожалуйста.
Отец Андрей: С большим удовольствием. Моисей — это пророческая фигура. Он символизирует вообще весь Ветхий завет. А земля обетования символизирует Царство Небесное и конечное бытие человеческое, т.е. путешествие к цели, дорога к небесному дому. Закон, который олицетворяется Моисеем, не заводит людей в Царствие Божье, а только лишь доводит до границ его. Кому передал Моисей свои полномочия? Иисусу Навину, которого звали до этого Осия, сын Нона. Моисей переименовал его в Иисуса Гошу Обинон, и этот Иисус, сын Навина, ввел людей в землю, т.е. Моисей довел до границ, а Иисус ввёл их в землю. Что означало на языке пророчества, что закон олицетворённый Моисеем, может довести людей только до границ земли обетования, до границ блаженств, до порога, а ввести внутрь блаженства не может. А кто же введет нас в эту землю блаженства, счастья? Кто-то, которого зовут Иисус, сын Навина завел евреев в эту землю. Причем звали его раньше по — другому, напоминаю, Осием, Гоша. Моисей переименовал его в Егошу, т.е. был Гоша, а стал Егоша, т.е. Иисус, сын Навина заведет, т.е. я умру, а ты заведешь. Это и было некое пророчество, явленное не в словах, а на самом деле. О Моисее — ты не сможешь войти в землю и ты не введешь людей в землю, а введёт другой, и звать его нужно Иисус. Он даст настоящее блаженство. Вот пророческая причина того, что Моисей не вошел в землю, потому что закон не дает людям счастья. Он дает им обязанности, рождает страх, воспитывает их, дает целый ряд предписаний, приказаний, но не дает им конечного блаженства. Нужно что-то большее. Как мы читаем в прологе Евангелия от Иоанна, что закон Моисеем дан быть, благодать же и истина Иисусом Христом. Мы получили благодать и истину через Иисуса Христа. И это пророчествовалось именно передачей полномочий от Моисея к Иисусу Навину для входа народа в землю обетованную. Всё это знаки для нас. Для них это была конкретная жизнь, а для нас это знаки. Вот так расшифровываются с Божьей помощью эти знаки.
Телефонный звонок: Здравствуйте, отец Андрей! Моё имя Борис. У меня вопрос о начале главы 8 Евангелия от Иоанна. Хотел спросить. Тут Господь, тут апостол Иоанн пишет, что был близь праздник, и братья Его не веровали в Него. И дальше Господь говорит о времени, что ваше время всегда готово, есть, а моё время ещё не исполнилось, и при этом говорит два раза. Вот у меня следующий вопрос, во-первых, о празднике. И кто такие были братья его? Как правильно понимать время? Для меня время это какой-то отрезок от начала до конца. Наверное, здесь другой символический смысл. Спасибо вам.
Отец Андрей: Поставленные или почтенные этот праздник — воспоминание о даровании закона. Потому что когда Тора даровалось евреям — они жили в палатках и путешествовали, были странниками. Поэтому раз в год в течение недели у них есть праздник Кущей. Кущи — это палатки, каждый еврей должен в принципе жить в палатке. Не у себя дома под потолком, а под открытым небом, так, чтобы сквозь палатку было видно небо. Напоминается им, что они были странниками и пришельцами, во-первых. Во-вторых, им дается возможность в течение одной недели в году забыть про цивилизацию, когда ты живешь не под потолком с электрической лампочкой, а под звездами. Когда понимаете мысль о том, что Бог есть, она ощущается гораздо живее, чем в нашей цивилизации с электрическим светом, телевизором, телефоном, холодильником, микроволновкой и прочим. Поэтому Господь их выгоняет раз год на неделю за пределы домов: стройте палатки и в них живите. В небо смотрите и знайте, что я хозяин. Не цивилизация правит миром, а Я, говорит Господь. Это и есть день поставления Сеней. Воспоминание о жизни в палатках. Получение Божьего закона на Синае и от Моисея.
Братья Иисуса — очевидно, это родственники Христа, двоюродные братья, более дальние родственники, а так же дети Иосифа от первого брака. Потому что предание говорит нам, что Иосиф был пожилым человеком. Поэтому после 12 лет возраста Христа и его на страницах Евангелия не встречаем. У него были дети от первого брака, которые были старше Иисуса Христа и воспринимали Его как младшего брата от новой жены. Единственного ребенка от брака Иосифа и Марии. И ясно, что Иосиф не был мужем Марии в полном смысле слова. Он был хранителем Её, но все остальные думали, что это их сын. И он когда объявился Мессией — они с ним разговаривали, конечно, но они меньше всего в Него верили: больше знаешь — меньше чтишь. А похваляются те, которые знали Его, любили Его и верили в Него. Например, Иаков, брат Господень. Так что дети Иосифа от первого брака — это братья Иисусовы: Иаков, Симон, Иосия, и там девочек было достаточно, и плюс ещё двоюродные. Там была целая, большая семья. У евреев семейственность на первом месте.
Что касается третьего вопроса. Время — это непонятная категория, у него нет определения, и оно вполне возможно, неодномерно и течет с перерывами. Течет то быстрее, то медленнее и протекает время не просто холодным протеканьем, как река течет мимо зрителя, но через знаковые события. Времена и сроки — это узелки завязанные в истории. Есть историческое течение, оно существует и есть узелки, завязанные в истории, скажем — убийство Царской семьи или избрание Алексея Романова на царство, или изгнание поляков из Москвы, или рождение Моисея. Это узелки на длинном поясе исторического течения. Об этих событиях мы говорим, что времена исполнились, т.е. нечто уже исполнилось. Уже, скажем, родился Моисей или уже евреи пришли из плена обратно, строили храм. Это узелки, и Христос говорил, что ваше время пустое. А Моё время не пустое, и оно завязано, т.е. Я должен буду выйти — и Я выйду, а пока не должен, Я не выхожу. У Него время осознанное, а у нас, у шалопутных людей, что вчера, что сегодня, что понедельник, что суббота — у нас все одно и тоже. А Христос знал, что делает. Поэтому Его дни должны были быть, настало время, пришел час. Он говорит: пришел час, всё. Слово такое: пришел час, т.е. пришло время страдать или пришло время исцелять, или пришло время судить. Это осмысленное время. Христос жил в осмысленном времени. А мы, болваны, живем просто во времени. Здесь нужно почувствовать разницу и стараться жить в осмысленном времени.
Телефонный звонок: Добрый вечер, дорогой отец Андрей! Это звонит Георгий. Дорожу вашими словами и мыслями, поэтому буду коротко. Недавно приобрел среди прочих книг в Донском монастыре, в книжной лавке. Были книги, из которых я приобрел «Бесконечный прогресс». Мне кажется, к рассматриваемой теме это имеет большое отношение. Вспомню случай 25-летней давности из моей практики. Я присутствовал на лекции. Лекцию читал доктор медицинских наук отец — иезуит в колледже теологии, философии, истории. Он показывал нам, как проходит — тогда ещё прогресса такого не было — как механическим путем удаляли плод. Среди слушателей были: вчерашняя аспирантка Московского Университета, преподавательница Свято-Тихоновского Богословского института, вчерашняя школьница. Мы смотрели на экран, как уворачивается дитя, и как щипцы неуклонно следят за ним и хватают его. Через некоторое время мы смотреть не могли, мы ничего не видели, слезы застилали наши глаза. О чем тут говорить дальше? Скажите свое слово.
Отец Андрей: Я понимаю, о чем вы говорите. На самом деле это всё фактаж нашей жизни. За кулисами нашего комфортного бытия, в которых мы переживаем о пенсиях, зарплатах, тепле в батареях, вовремя пришедшем транспорте, переживаем о себе, о своем комфорте. За кулисами нашего теплого безбожного свинарника постоянно убивают детей. Поэтому мы не можем иметь право на счастье, если мы хотя бы не скажем правду об этом. Действительно, ребенок чувствует всё, он уворачивается, он кричит. Даже есть такой фильм «Безмолвный крик». Он не может кричать, он в воде. Полость пребывания нерожденного ребенка — она водяная, т.е. он находится в воде. Он не может разговаривать, он не может кричать, т.е. его крик неслышен. Он пытается кричать, потому что ему страшно. Ему сейчас раздавят голову щипцами, вытащат по частям, и он знает, что его убьют. Поэтому делать вид, что это всё нормально — это просто свинство высшей пробы. Человек недостоин имени человека, если он к этому спокойно относится и считает, что так и надо, что я буду совокупляться со всем, что шевелится и убивать все, что захочу и буду иметь претензию на то, чтобы быть счастливым. Нет, друг мой, ты пойдешь в ад на веки вечные. Но ты еще в этой жизни узнаешь, почему фунт лиха, потому что такие вещи не прощают, в смысле — если не покаешься. Это должно быть все совершенно прозрачно и понятно для любого человека, который имеет совесть, согрешившего грехом аборта или не согрешившего. Это все понятно для нас. Конечно, особая тяжесть на тех, кто вляпался в это дело. Тут еще надо мужиков прошерстить, потому что мы как-то постоянно женщин тревожим, тормошим. Как ты смела, почему ты сделала? Подождите, она же не сама зачала, она же не из пробирки зачала, она с кем-то спала, кто-то спал с ней, извините. Кто-то делил с ней ложе, кто-то зачал ей этого ребенка. Он где, где этот негодяй, который сделал её женщиной или дал ей семя, а потом дал ей 300 долларов на аборт? Где эта сволочь, она же тоже виновата! Это же убийца, развратник. Поэтому здесь мужиков надо трясти вовсю. Вы чего, с ума посходили, что ли? Вы что думаете — вам простится что ль, забудется? Никто не забыт, ничто не забыто. Ничего не забыто. Попользовался бабой, дал ей деньги на аборт — потом на Страшном суде будешь с убийцами рядом стоять. Выть будешь, как собака последняя, и тебя никто не простит. Поэтому покайся сегодня. Мужик виноват не меньше женщины. Женщина — страдающее существо. Бывают развратные, дурные, кровожадные — всякие бывают. Но большинство из них страдалицы, их просто использовали и бросили. Они с перепугу пошли и легли в кресло, и убили человека. Поэтому что скажешь? Уже и так много сказано.
Не точка, но многоточие. Цикл «Сила книги». Статья 11-я (14 ноября 2016г.)
Ремонт невозможно окончить, говорят шутники. Его лишь можно приостановить. То же справедливо в разговоре о книгах. Никуда мы, к счастью, от них не денемся. Разговор о них не прекращается, но лишь на время замолкает. И даже следующие слова, выражающие мысль противоположную, — не более чем молодежное хулиганство. Талантливое, но хулиганство:
Славьте меня!
Я великим не чета.
Я над всем, что сделано,
ставлю «nihil».
Никогда
ничего не хочу читать.
Книги?
Что книги!
Что книги? — спрашиваешь. А ведь сам книги пишешь! Говоришь — не хочешь читать? Хочешь — не хочешь, а читать будешь. И еще как! Что история и доказывает, хотя бы на том же Маяковском. Есть, правда, такое явление, как добровольное умолкание, когда откладывают в сторону слова вообще, в том числе и написанные. Но это что-то из разряда неведомых для нас озарений и погружений в иную реальность. Есть китайский афоризм на эту тему. «Слова подобны силкам, а смысл подобен зайцу. Поймав зайца, отбрасывают силки. Найдя смысл всего, уже не пользуются словами». И в конце: где бы мне найти мудреца, уже не нуждающегося в словах? Я бы поговорил с ним…
Да, друзья. И разговор о книгах, и чтение их действительно уводят нас в молчаливые пустыни и на вершины молчаливых гор. Чтобы думать. И молиться. Не только старцы молчат. И великие ученые отказываются от интервью. И великие писатели прячутся от мира в своеобразных затворах. Великое знание, как и великая скорбь, требуют одиночества. А где одиночество, там и тишина. Туда и ведут нас книги. И если ты читаешь, но не думаешь; читаешь, но не молишься, то зачем все это? Ведь «составлять много книг — конца не будет, и много читать утомительно для тела» (Екклесиаст).
Прочь от шума уводят книги. Потому замирает барышня на картине с томиком стихов у заросшего пруда. Потому с книгой на лавочке сидит человек в пустынной аллее. Потому тихо в залах библиотек. А где еще сегодня тихо? Разве на кладбище, но разговоров на эту тему, как бес ладана, избегает современный человек. А мы, пожалуй, поговорим на прощанье о кладбище. Ну, не на прощанье даже, а просто в конце этого замыкающегося цикла коротких бесед о книжном слове.
У Данте в «Раю» есть длинный перечень святых, которые наслаждаются блаженной жизнью. Среди них поминается некий Петр, прозванный «Едок», от слова «есть». По латыни Petrus Comestor. Это французский богослов 12-го века, названный «едоком» за любовь к книгам. Жил и преподавал в Париже. Он буквально питался книгами, и его от них было не оторвать, как гурмана — от вкусной пищи. Есть у книжных монахов такая ненасытимая любовь к келье и книге. Кто знает, вспомните нашего Нестора Летописца и его похвальные слова книжной учености. Кто не знаком с Нестором и «Печерским патериком», вспомните хотя бы Пимена из «Бориса Годунова». Что и зачем он там пишет?
Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу,
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро —
А за грехи, за темные деянья
Спасителя смиренно умоляют.
Вот такие же Несторы и Пимены были по всему христианскому миру и за стенами келий вели летописи, изучали богословие, занимались переводами. Таким был и Петр Едок. Он интересен тем, что составил себе заранее эпитафию. Вот она:
Я Петр (камень) — лежу под камнем
Назван «едоком», но ныне сам съеден
Живым учил, учу и по смерти
Вам говорю, а вы повторите:
Я тот, кто жил, и я буду живущим.
Это, по сути, гимн духовному писательству. Все здесь есть: ирония и игра слов (Петр — лежу под камнем); смелый взгляд в могилу (сам съеден); вера в вечную жизнь (жил и буду живущим); преодоление смерти через духовное знание (учил — учу и по смерти). Эпитафия — это же целый жанр словесного искусства. Рожденная в античности, она была чаще всего двух смысловых направленностей. Обращаясь к проходящему читателю от лица усопшего, текст говорил либо «поскорби обо мне, воздохни, вспомни», либо «не трать времени, живи в полную силу (с разными пониманиями «полноты»), скоро сам таким станешь». Христианство внесло в эпитафию смелость, надежду на милость Бога, нравственное увещание живым. И Петр Едок пятью своими строчками, написанными прежде пришествия смертного часа, оставляет назидание всем пишущим и читающим.
Горе тем, кто и по смерти не перестает совращать, соблазнять, сбивать с толку. Горе тем, кто был уверен, что со смертью прекращаются все земные счеты, тогда как они лишь только проясняются и усиливаются. Благо тем, кто учил добру при жизни и продолжает учить по смерти. Горе одним и благо другим. И тут я ловлю себя на мысли, что пересказываю мораль басни Крылова «Сочинитель и разбойник». Самую сильную, без преувеличения, басню Крылова, которую можно вместо «Мартышки и очки» или «Слона и Моськи» включить во все хрестоматии. Я ловлю себя на этой мысли и, значит, разговор о книгах таки не хочет заканчиваться. Он Крылова к себе тянет, а там и Эзопа, а там и еще кого… Он хочет заходить на новые круги и новые виражи, не оставляя возможности для ленивого отдыха.
Но, нет. Этот цикл мы, все-таки, замыкаем. Ради других тем и иных разговоров. Ради самостоятельного поиска, открытого для многочисленных любителей книжного слова. В добрый путь все, кого не нужно убеждать в том, что чтение — это богатство! Спускайтесь пчелами в цветочные бутоны за пыльцой. Открывайте неизведанные страны, что в двух шагах от вас. Узнавайте новое о себе самих и о Господе Боге, Чье имя благословенно во веки. И дай вам Бог на этом пути больше таких авторов, которые через все творчество говорят «я тот, кто жил, и я буду живущим». Если это верно в отношении написавших, то столь же верно и в отношении читающих.
Иди и говори (18 ноября 2016г.)
Как говорить о вере с подростками? Такой вопрос на повестке. Многие его задают. Но не все, кто должен. Слышишь, бывает, в церкви «Вот вышел Сеятель сеять…» и плакать хочется. Потому что есть много мест, где Сеятеля забыли, как Он выглядит, и где семя из руки Его не падает ни на дорогу, ни в терние, ни, тем более, на почву вспаханную и жирную. Без слова Божия людям смерть. И не Христу же опять с небес на землю приходить, чтобы возобновлять проповедь! Он нам это повелел и заповедовал. И мы обязаны сеять молодым и старым, ученым и простым. Отсюда локальный вопрос: как говорить о вере с подростками?
Для начала нужно просто говорить. Даже если не знаешь как. Иди. Ошибись. Пойми, что ты никакой. Приобретешь опыт неудач, почувствуешь, что парашют не раскрылся… Смиреннее станешь. Учиться захочешь. Ведь многие думают: говорить — не мешки ворочать. А ты пойди, да поговори. Потом охотнее вагон разгрузишь, нежели в учителя пойдешь.
Итак, нужно идти к подросткам. Не для триумфальных выступлений, не за победой. Просто идти. Благо, их не надо собирать по подворотням и вокзалам. Они уже собраны: в школах, спортивных секциях и т.п. Оцените великое благо — государство уже собрало множество подростков в определенных местах для разных благих целей. Слава Богу за это! И вот вас пригласили. Не смейте придумывать отговорки, причины сойти с дистанции. Идите. Не за похвалами и рукоплесканиями. Ради Христа двигайтесь.
Они не будут слушать вас с открытым ртом. Или будут, но только первые десять минут — от непривычности. Потом рты закроются и скептически скривятся. Их ведь ничем уже не удивишь. Некоторые в шестьдесят лет от роду не видали того, что нынешний подросток с двенадцати лет в интернете смотрит регулярно. И они отравлены верой в то, что деньги решают все. Что деньги — это главная сила и ценность в жизни. И еще они слышали от взрослых, что вера — это разновидность бизнеса, и попам верить нельзя. Вообще все, что они скажут или подумают, подслушано у взрослых. Поэтому, встретившись лицом к лицу с цинизмом, дерзостью, наглостью и глупостью подростков, умножьте мысленно все это на пять или на шесть. Только представьте, какова степень цинизма, наглости и глупости у взрослых, среди которых живут дети! А ведь это наша паства. Мы их крестим. Мы их отпеваем. Мы освящаем их жилища. И они же считают нас непонятно кем, а мы, общаясь с богомольными бабушками, даже думать не хотим, как и чем заражены наши люди. Поэтому, пока не поздно, идите в школы. Депутатский «Мерседес» можете не спешить освящать. А в школу идите. На дворе уже скоро 2017. Отнимите сто от указанного числа и вспомните, что было тогда.
Вспоминая себя, пытаюсь встать на место нынешних подростков. К нам во времена Московской Олимпиады священники в школу не ходили. К нам в школу приходили ветераны, спортсмены, военные, милиционеры, инженеры и т.д. Все делились опытом. Подобных встреч было много. Я помню, как сейчас, несколько. Первая — с офицером-спецназовцем, вторая — с участковым милиционером. Первый зажигал звезды рассказами о суровой и мужественной жизни. Второй описывал в деталях жизнь городских подворотен, в которых многие из нас уже получали «по репе». Второй был интересней. Статистика преступлений, сколько за что дают, чем грешат малолетки в нашем возрасте, как киоски обкрадывают, и так далее. Мы слушали, открывши рты. Мы слушали людей дела! Просоленных, прожженных. Не чистоплюев и сказочников. Пришел бы чиновник министерства образования, я бы спал. Потому что любой здравомыслящий человек спит во время проповеди чиновника.
Людям, с чиновничьим складом души, в школе делать нечего. Даже не пробуйте. Либо они — ученики — заснут. Либо засыплют лектора провокационными вопросами, от которых чиновник перепугается. Идти нужно тем, у кого душа молодая. Не бумажная. Вот придет Федор Конюхов, и все. В смысле — все хорошо. Народ не фарисея слушать будет, а странного мужичка, пересекавшего Тихий океан в каком-то медном тазу и летавшего на воздушном шаре вокруг экватора. Это же настоящий Жюль Верн! Причем живой и с епитрахилью. Разве его можно не слушать? Ну, конечно, лентяи и дезертиры тут же скажут: мы, мол, не путешественники. Пусть, мол, ваш Жюль Верн теперь и проповедует. А мы им скажем: стоп! А у нас масса священников с высшим образованием и неординарной судьбой. Это не то что до революции: «Сын дьячка — протоиерей; сын священника — архиерей». У нас нынче фейерверк возможностей. По первой профессии вы без труда найдете среди священников и физиков-ядерщиков, и офицеров-подводников, и специалистов по компьютерной графике… Вот эти-то люди и должны идти в школу, к подросткам. Их будут слушать, открывши рот.
И прежде, чем вы объясните им третий или четвертый член Символа веры, расскажите им просто о себе. Нет ничего интереснее, чем искренний рассказ человека о своем обретении веры, о своей жизни до веры и уже с ней. Вот тут-то рты раскроются и до конца встречи не закроются. Подросткам же нужно однажды узнать, что в Церкви служат не сухие чиновники, нудно вещающие о моральных истинах, которые сами чиновники не шибко соблюдают. А в Церкви служат интересные люди со своей тяжелой и уникальной судьбой, знающие подноготную обычной жизни. Покаявшиеся грешники, одним словом.
А дальше работают слова Тихона Задонского. «Любовь подыщет слова». Вы расскажете — они вдохновятся. Но потом, если визиты станут более-менее регулярными, нужно будет не только о себе говорить, но и учиться: готовить темы, проговаривать их, учиться владеть аудиторией… О, это целое искусство! На сегодня мы подводим черту. А именно: не идти к подросткам — преступление. А если идешь по заповеди — не будь скучен. Заинтересуй их. Сможешь — начнется следующий этап. Этап трудов, о котором не стоит говорить, пока первый этап не пройден.
Как бороться с гневом (23 ноября 2016г.)
О. Андрей Ткачёв — Добрый вечер, братья и сестры! У микрофона протоиерей Андрей Ткачёв. Сегодня мы поговорим с вами о разных вещах. В частности, о том, что мы живем в бумажном веке. Канцелярщина душит всё святое, и ты ходишь всю жизнь со справками и за справками.
Канцеляризм душит и церковную жизнь тоже, к сожалению. Представьте мне эту справку о том, что вам дали вон ту справку. И вот мы ходим со справками и представляем всякие бумажки, и носим эти бумажки, как будто бы в этом заключается жизнь Церкви. Я себе с трудом представляю апостола Петра, ходящего со справками. Дайте мне справку, что вы реально были на озере, на котором вас Господь позвал на апостольство — вас, или Андрея, или Иоанна, или Павла. Дайте мне справку, что вы видели Христа, Который вас ослепил Своим пришествием на пути в Дамаск. Но мы даем справки, т.е. мы реально все замучены справками. Эта канцелярщина нас убивает.
Нам нужно воскресить душу народа. Но мы сами не можем воскресить её, потому что мы убиты справками. Что нужно священнику? Поднять людей, чтобы они стали помогать бедным в рамках прихода. Одиноким женщинам, у которых мужик был, да сплыл, дитё сделал и исчез, а она родила и все теперь сама. Надо как-то помогать человеку.
Масса разных вопросов. Нам же храмы строить нужно, Сорок Сороков. А что это значит? Значит нужно, чтоб батюшка, назначенный в данный приход, пошел по всем домам и звонил во все двери. Здрасьте, вы кто? Я священник. Я назначен сюда к вам настоятелем, и я буду строить храм. Можно мне к вам на чай? Зашел, говорит: понимаете, мы бы хотели, чтоб у вас был храм. Там будет площадка детская, озерцо, деревья. Всё будет красиво. Вы не против? Не против. Расписались, пошел дальше. Здрастье, я будущий батюшка. Пошел вон отсюда, знать тебя не хочу. Говорит: хорошо. Потом, здрасьте, ты кто? Я батюшка ваш. Говорит: заходи. А я иначе верю, чем ты веришь. Ну, давайте поспорим. Поспорили. На это нужно потратить массу времени, сил, энергии. Потом, глядишь — и храм построится, потому что батюшка пошел, поговорил, поспорил, поругался, полюбили его, отвергли его, но узнали его. Узнали — и всё, храм построили. Жизнь требует вторжения в действительность. Те, которые убегают от вторжения — проигрывают. Они не могут ничего никому объяснить. Исходя из этого, мы говорим, что с нашим человеком сегодняшним нужно общаться. Потому что человек сегодняшний — он с одной стороны атеист. Вот сейчас была борьба против абортов. ВЦИОМ опубликовал данный опрос. Оказывается 70% наших граждан — за аборты. Представляете, мы собираемся бороться, потому что нельзя убивать детей. И оказывается, что 7 из 10 — за аборты, т.е. нельзя запрещать, пускай делают, это их личное дело. Вот наш народ, вот его портрет, т.е. 7 из 10 — за убийства. Они считают, что это нормально, и они же считают, что им нужно быть счастливыми.
Я, мол, имею право на счастье, т.е. я сплю, с кем хочу; я из себя скоблю, кого хочу — и я должна быть счастлива. Так они считают, и как ты им мозги поменяешь? Вот это наш сегодняшний народ. Семь десятых нашего народа считают, что убивать детей можно, даже нужно. Раз мешает ребенок карьере, фигуре — да, пожалуйста, вперед, скоблись, до свидания, пусть собака съест твоего ребеночка на мусорнике, их же в кулечке в мусорник выносят. И вы, мужчина или женщина — не важно, потом будешь счастлив или счастлива после всего этого? Но они даже не берут себе в голову.
Мы живем в таком обществе и пытаемся воевать с очевидными вещами, но у нас не очень получается, потому что народ у нас очень заражен. Мы пытаемся сохранить нравственный код нашего народа. Он говорит: ортодоксы, ретрограды, люди средневекового сознания — да, всё это мы. Но, тем не менее, братья и сестры, имейте в виду, что жизнь будет длиться дальше, и Содом и Гоморра, которые были уничтожены однажды — были уничтожены не просто за личные грехи, а в наказ будущему человечеству. И те, кто не хочет так жить, будут помилованы. Кроме Церкви, никто вам этого не скажет. По сути, Церковь — единственное явление в мире, которое вас спасает от будущего гнева. Когда гнев Божий возгорится — а это будет жуткое явление, когда он загорится — и не потушишь его, потому что он будет гореть, гнев Божий. Тогда спасутся все те, кто знает Бога и хоть как-то с Богом связан, и всё это будет плодом проповеди Церкви. Поэтому Церковь является единственным нашим сокровищем. Если у нашей страны есть будущее, то оно есть только благодаря Церкви, т.е. Церковь будет — будущее будет. Не будет Церкви — будущего не будет. Будет казнь, наказание, разрушение и прочие неприятности. Будет Церковь — всё остальное будет. Но Церковь будет Церковью, говорящей правду и зовущей к небу. Церковь — это единственное наше сокровище.
Некто сказал недавно из политиков, что Россия — страна странная, парадоксальная, и что она, Россия, рассыплется в прах, как только православная Церковь в ней исчезнет. Это сказали американские аналитики. Они сказали, что единственная сила, как-то держащая нас всех вместе, так сказать, осоляющая солью мудрости нашей мысли — это Церковь.
Поделиться книгой: