Жизнь Чака

Джаред кладёт рядом потрёпанный цилиндр (истёртый вельвет, порванная в некоторых местах, шёлковая гросгрейн-лента* (плотная ребристая ткань)), который он купил за семьдесят пять центов в магазине подержанных вещей в Кембридже. Перед цилиндром размещает табличку с надписью: «ЭТО ВОЛШЕБНАЯ ШЛЯПА! НЕ СКУПИСЬ, И ТВОЙ СОБСТВЕННЫЙ ДОХОД УВЕЛИЧИТСЯ ВДВОЕ!». Джаред бросает в шляпу пару долларовых банкнот, чтобы подать людям пример. Для раннего октября погода стояла тёплая, что позволило ему облачиться в свой любимый наряд для выступлений на Бойлстон – футболка без рукавов, на которой красовались слова: «БАРАБАНЫ ФРАНКЛИ», шорты хаки, изношенные высокие кеды от «Конвёрс», ноги без носков – но даже в прохладные дни, если на нём было пальто, Джаред его скидывал, потому что, когда вы ловите хороший ритм, вас непременно бросает в жар.

Джаред раскладывает свой стульчик и задаёт пробный парадидл* (основной рудимент, который барабанщик должен уметь исполнять) по мембранам барабанов. Несколько людей бросило на него взгляд, но большинство проносятся мимо, поглощённые разговорами с друзьями, планированием обедов, обсуждениями, куда бы пойти выпить. И так, в общем-то, и проходит день, чтобы в конце отправиться на мистическую свалку всех прошедших дней.

Между тем, ещё было много времени до восьми вечера, когда к бордюру подкатит полицейский автомобиль и коп, высунувшись из окна с пассажирской стороны, скажет, что пора бы уже и собираться. Тогда Джаред позвонит Маку. Ну а сейчас было время делать деньги. Он устанавливает хай-хэт* (тип тарелок со стойкой, состоит из двух: top – верх, и bottom – низ) и крэш* (тип тарелок, стандартная часть большинства ударных установок; служит для подчёркивание акцентов громким, но относительно коротким звуком), затем добавляет ковбелл* (ударный музыкальный инструмент, имеет фиксированную высоту звучания, зависящую от его размеров и толщины стенок), потому что у Джареда было ощущение, что ковбелл сегодня непременно пригодится.

Джаред и Мак на неполную ставку работали в магазине «Доктор Рекордс», что по Ньюбери Стрит, но даже в самый благоприятный день Джаред мог заработать столько же, сколько и уличным музыкантом. И стучать по тарелками на солнечной Бойлстон Стрит, конечно, было приятнее, чем находиться в атмосфере и окружении вездесущих пачули* (вид кустарниковых тропических растений), заполонивших магазин «Дока». Уж не говоря о беседах с оголтелыми фанатами, рыщущими в поисках Дейва Ван Ронка* (американский фолк-певец, важная фигура Возрождения американского фолка), записанного на «Фолквейвз Рекордс»* (звукозаписывающая компания, основанная Моисеем Ашем, которая документировала народную, мировую и детскую музыку), или давно почивших раритетов на виниле и обязательно покрытых узорами пейсли* (декоративный орнамент каплевидной формы). Джареду всегда хотелось спросить их, где же они были, когда «Тауэр Рекордс»* (международный розничный музыкальный магазин, также онлайн-магазин, располагавшийся ранее в Сакраменто, штат Калифорния) пошла ко дну.

Джареда отчислили из Джульярдской школы* (одно и крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки), которую он называет – извиняясь при этом перед Каем Кайсером* (американский музыкант, создал шоу под названием «Колледж Музыкальных Знаний»), - Колледжем Музыкальных Знаний. Он продержался три семестра, но под конец начал понимать, что в школе ему не место. Там его учили, что музыкант, в данном случае – барабанщик, всегда должен думать, что он делает, а что касается Джареда, то его мнение было таково: твой лучший друг ритм, а не размышления. Он усаживался за установку на концертах, если подворачивался случай, но музыканты не особо были в нём заинтересованы. Хоть он и никогда такого не говорил (ну ладно, может, раз или два, напиваясь в стельку), но думал, что, возможно, музыка сама по себе враг. Но когда Джаред чувствует бит и входит в ритм, он очень редко размышляет на эту тему. Когда Джаред ловит ритм, музыка становится призрачной. Только барабаны имели значение. Только бит.

Он начинает разогреваться, сперва полегоньку, в медленном темпе. Никакого ковбелла, том-тома* (ударный музыкальный инструмент цилиндрической формы, без подструнника), никаких римшотов* (способ звукоизвлечения при игре на барабанах, при котором «головка» палочки бьёт по пластику, а тело палочки – по пластику). Не обращая внимания на то, что Волшебная Шляпа остаётся пустой, за исключением двух смятых долларов, что он сам же и бросил, да четвертака, подкинутого (с презрением) проезжающем мимо парнем на скейтборде. Время есть. Есть и возможности. Как и предвкушение наслаждений в солнечные выходные в Бостоне, найти ритм – это только половина удовольствия. Может, большая половина.

***

Дженис Холлидей держала путь домой после семичасовой смены в «Пейпер Энд Пейдж»* (креативное цифровое агентство, специализирующееся на брендинге, дизайне и цифровом маркетинге). Она брела вниз по Бойлстон, опустив голову и прижав к себе свою сумочку. Она, скорее всего, пройдёт пешком аж до «Фэнуэй Парк»* (бейсбольный стадион в Бостоне), прежде чем начнёт искать ближайшую трамвайную остановку, потому что сейчас ей просто необходимо было пройтись. Её парень, с которым они встречались шестнадцать месяцев, порвал с ней. Просто бросил её, если не заострять внимание. Вышвырнул на обочину. И сделал это весьма по-современному. Через текстовое сообщение.

«Мы не подходим друг другу»

Затем: «Ты навсегда останешься в моём сердце»

А потом: «Друзья навеки, ОК?»

«Не подходим друг другу», вероятно, означало, что он встретил кого-то и собирается со своей новой подружкой провести выходные, собирая яблочки в Нью Гемпшире, а позже трахаясь в какой-нибудь «мини-гостишке». Сегодня вечером он не увидит Дженис – и вообще никогда больше не увидит, - облачённую в шикарную розовую блузку и красную юбку-обёртку, если только она не пришлёт ему фото, сопровождающееся надписью:

«Вот что ты потерял, вонючая куча

Всё это было, конечно, неожиданно. Она даже слегка пошатнулась на своих каблуках, как бывает, когда перед вами резко захлопывается дверь, через которую вы собирались только что пройти. Уик-энд, который ещё утром казался ей полным приятных возможностей, медленно превращался в тёмную бочку, куда ей предстояло заползти. В субботу Дженис не идёт на работу в «Пи-Энд-Пи», но, может, она позвонит Мэйбелин и спросит, не заедет ли та к ней хотя бы в субботу утром. В воскресенье их магазин тоже закрыт. Но про воскресенье пока что лучше вообще не думать.

- Иди-ка ты лучше «навеки» в задницу.

Дженис высказывалась своей сумочке, так как всё время смотрела вниз. У них не было такой уж сильной любви, она никогда не обманывала себя на сей счёт, но это всё равно было весьма неприятное потрясение. Он был хорошим парнем (так она думала, по крайней мере), ещё лучшим любовником, и с ним не заскучаешь, как говорится. Сейчас ей двадцать два, её кинули и это было хреново. Дженис уже планировала, что вернувшись домой, выпьет немного вина и поплачет. Пореветь не помешает. Это окажет терапевтическое действие. Она, возможно, поставит один из своих необъятных плейлистов и будет танцевать, кружась по комнате. Танцуя с собой, как говорится в песне Билли Айдола. Дженис любила танцевать в старшей школе, и то было хорошее время – пятничные вечерние танцы. Возможно, она сможет возродить хоть частицу того веселья.

Нет, думает Дженис, те мелодии – и те воспоминания – только расстроят тебя ещё больше и ты будешь рыдать. Старшая школа осталась далеко позади. А это реальный мир, где парни бросают тебя просто без предупреждения.

Пройдя ещё пару кварталов по Бойлстон, Дженис слышит звук барабанов.

***

Чарльз Кранц – Чак для друзей – шёл по Бойлстон Стрит, облачённый в свои бухгалтерские одеяния: серый костюм, белая рубашка, синий галстук. Его чёрные туфли от Сэмюэла Виндзора были недорогими но прочными. Портфель покачивается на боку. Он не обращает внимание на болтающее, вихрящееся вокруг него скопище народу, состоящее из людей, возвращающихся с работы. Он прибыл в Бостон, чтобы принять участие в конференции, растянувшейся на целую неделю. Конференция носила название: «Банковское дело в Двадцать Первом столетии». Чака послали сюда из его банка, «Мидвест Траст», все расходы оплачены. Очень хорошо, а плюсом ко всему является то, что он никогда раньше не бывал в Бинтауне* (ещё одно название Бостона).

Конференция проходит в отеле, который для бухгалтеров был как раз впору, чистый и без излишеств. Чак воистину наслаждается, слушая докладчиков и рассматривая их панели (он и сам презентовал одну, а по регламенту будет красоваться ещё на одной, прежде чем конференция завершится завтра в полдень), но абсолютно не желает провести свои свободные внеслужебные части в компании ещё семидесяти бухгалтеров. Он говорит на их языке, но любит думать, что может общаться и на других языках. По крайней мере, мог, хотя кое-какой запас слов уже безнадёжно утерян.

Сейчас же его практичные туфли от Сэмюэла Виндзора несли его по улице, залитой послеполуденным светом. Прогулка не была, конечно, захватывающей, но вполне приемлемой. Приемлемо – этого вполне достаточно в наши дни. Жизнь Чака была несколько скромнее, чем он когда-то желал, но он уже смирился с этим. Он понимает, что эта скромность естественна. Приходит время, когда ты понимаешь, что тебе никогда не стать президентом Соединённых Штатов, но ты вместо этого можешь заделаться председателем «Джейси»* (организация по обучению лидерских навыков для людей возрастом от 18 до 40 лет). Но имеется и светлая сторона. У Чака есть жена, которой он безоговорочно верен, и интеллигентный сын с хорошим чувством юмора, который учится в средней школе. Жить, правда, Чаку осталось всего девять месяцев, но он об этом, естественно не знал. Семена его смерти – место, где жизнь сузится в последнюю точку, - посажены так глубоко, что ни один хирургический нож не доберётся, и недавно они дали первые всходы. Совсем скоро они созреют в чёрный плод.

Для тех, кто проходил мимо него – студенток в цветастых юбках, студентов в кепках «Ред Сокс», повёрнутых козырьком назад; безупречно одетых американских азиатов из Чайнатауна; матрон с полными сумками из магазина; вьетнамского ветеринара, держащего огромную керамическую чашку с американским флагом на боку и надписью: «ЭТИ ЦВЕТА НЕ БЕГУТ»* (патриотическая фраза; обычно её клеят на бамперы, стёкла, чашки и т.д. люди с агрессивной привязанностью к национальной гордости), - Чарльз Кранц несомненно выглядел олицетворением белой Америки: одет с иголочки, застёгнут и заправлен, в вечной погоне за долларом. Всё это было про него, да, работящего и катящегося по своей предопределённости сквозь стада ищущих наслаждений саранчи, но в нём живёт также и другой человек. Или раньше жил.

Он думал о маленькой сестричке. Её имя было Рейчел или Регина? Реба? Рене? Точно Чак не мог вспомнить. Только то, что она была младшей сестрой их ведущего гитариста.

Во время своей учёбы в старшей школе, задолго до того, как он стал трудолюбивым муравьём на бугре, известном, как «Мидвест Траст», Чак был вокалистом в группе под названием «Ретрос». Они так себя назвали, потому что играли в основном вещи из шестидесятых и семидесятых – тяжёлых лет для британских групп, таких как: «Роллинг Стоунз», «Сёрчерз» и «Клэш», - и потому что у них были простенькие мелодии. От «Битлз» они держались подальше, так как их песни были полны странных аккордов, типа изменённых седьмых.

Чак стал вокалистом по двум причинам: хоть он и не умел играть ни на одном инструменте, у него был слух, а у его Дедули имелся в наличии старенький SUV* (североамериканский тип автомобиля, классифицируемый, как лёгкий грузовик), который он разрешал брать Чаку, чтобы попасть на концерты, если только эти концерты не проходили слишком далеко. Начинали «Ретрос» весьма плохо, уровня посредственности они достигли уже по истечении своих юношеских лет, и, как однажды выразился отец их ритм-гитариста: «сделали квантовый скачок к качественному исполнению». И действительно, было сложно заставить кого-то скривиться, если вы играете вещи типа – «На кусочки» («Дейв Кларк Файв») или «Рокуэй Бич» («Рамонес»).

Для самого заурядного певца у Чака был достаточно приятный тенор, и он не боялся закричать или сорваться на фальцет, если того требовал случай, но что он действительно любил, так это инструментальные проигрыши в песнях, когда он мог расхаживать по сцене, аки Джаггер, иногда даже помахивая микрофоном между своих ног, изображая что-нибудь неприличное. Также он умел делать лунную дорожку, что всегда сопровождалось аплодисментами.

«Ретрос» были гаражной рок-группой, иногда практиковавшейся в означенном гараже, а бывало и в подвале на звукозаписывающей студии ведущего гитариста. В последних случаях маленькая сестричка ведущего гитариста (Руфь? Риган?) бодрой вызывающей походкой спускалась в подвал в своих бермудских шортах. Она занимала пост меж двумя усилителями «Фендер» и виляла бёдрами и ягодицами слишком уж вызывающим образом, затыкала уши пальцами и высовывала язык. Один раз, когда у них был перерыв, она бочком подкатила к Чаку и прошептала:

- Строго между нами. Твой голос звучит, как скрип трахающихся стариков.

Чарльз Кранц, будущий адвокат, на это ответил:

- Будто ты знаешь, как трахаются старики, обезьянья жопа.

Маленькая сестричка проигнорировала это.

- Впрочем, мне нравится наблюдать, как ты танцуешь. Ты двигаешься, как белый, но вполне себе ничего.

Маленькая сестричка, белая, как и Чак, тоже любила танцевать. Иногда, после практики, она включала одну из своих записанных самопальных аудиокассет и Чак танцевал с ней, пока остальные ребята улюлюкали и вставляли полу-умные ремарки, а они вдвоём двигались, а-ля Майкл Джексон, и хохотали, как умалишённые.

Чак думал о том, как учил маленькую сестричку (Рамона?) лунной походке, когда впервые услышал звук барабанов. Какой-то парень набивал основной рок-ритм, который «Ретрос» играли много лет тому назад, во времена таких хитов, как: «Держись, Слупи» и «Новый Кадиллак». Сперва Чак подумал, что это стучит у него в голове. Возможно, набирающий обороты приступ мигрени, которая терзала его в последнее время, но затем толпа пешеходов на следующем квартале рассосалась достаточно хорошо, чтобы он мог увидеть парня в безрукавке, сидящего на своём маленьком стульчике и выбивающего этот смачный старенький ритм.

Чак думает: «Где же маленькая сестричка для танцев, когда она так нужна?»

***

На своей работе Джаред провёл уже десять минут и всё, что он заработал – это саркастический четвертак, брошенный в Волшебную Шляпу тем пареньком на скейтборде. Копейки, которые были всё равно, что пустым местом; к этому моменту в шляпе Джареда должно было лежать уже как минимум пять долларов, в такой-то радостный день четверга, когда уик-энд уже на носу. Он не нуждался в деньгах, чтобы не помереть голодной смертью, но человек не живёт только поглощением пищи и арендной платой. Ещё человек должен поддерживать свою самооценку на соответствующем уровне, и игра тут, на Бойлстон, была одним из главных способов делать это для Джареда. Он был на сцене. Исполнял номер. Солировал, если уж на то пошло. По тому, что находилось в его шляпе, Джаред мог судить, кто уважает искусство выступлений, а кто нет.

Он вертит палочки между своими пальцами, настраивает себя, и играет интро к песне «Моя Шарона», но тут же понимает, что это не то, что нужно. Звуки замолкают. Джаред видит, как по направлению к нему движется человек, Мистер Бизнесмен, портфель раскачивается, как короткий маятник и что-то в нём – Бог знает, что – заставляет Джареда подыграть ему. Сперва он проскакивает по регги-ритму, затем задаёт что-то более изящное, смесь из «До меня дошли слухи» и «Сьюзи Кью».

Впервые с того момента, как он забарабанил первый парадидл для оценки звука своего оборудования, Джаред чувствует нужную искру и понимает, почему именно сегодня у него было ощущение, что пригодится ковбелл. Он начинает лупить по нему в нестандартном ритме и звуки, которые он издаёт, трансформируются во что-то похожее на ту песню старого коллектива «Чемпс» - «Текилу». Это очень круто. Нужный ритм наконец проявился, и этот ритм – словно дорога, по которой вы не можете не идти. Он мог бы ускорить ритм, подключить том-том, но глядя на Мистера Бизнесмена, Джареду кажется, что это не подойдёт такому парню. Джаред не имеет ни малейшего понятия, почему вдруг Мистер Бизнесмен стал центром, сфокусировавшим на себе его бит, но это не имеет значения. Иногда так просто случается. Ритм превращается в историю. Джаред представляет Мистера Бизнесмена в отпуске в одном из тех мест, где в вашем стаканчике с коктейлем красуется маленький розовый зонтик. Возможно, он со своей женой, а может с личной секретаршей, пепельной блондинкой в бирюзовом бикини. И этот ритм – то, что они слышат. Это разогревается барабанщик перед вечерним концертом, перед тем, как зажгутся факелы.

Джаред предполагает, что Мистер Бизнесмен просто пройдёт мимо него и направится в свой специальный отель для Мистеров Бизнесменов, а шансы, что он пополнит Волшебную Шляпу колеблются где-то между слабой умирающей надеждой и полной безнадёгой. Когда он уйдёт, Джаред переключится на что-нибудь другое, даст отдых ковбеллу. Но прямо сейчас это был правильный ритм.

Но вместо того, чтобы проплыть мимо, Мистер Бизнесмен останавливается. Он улыбается. Джаред ухмыляется в ответ и кивает на цилиндр, стоящий на тротуаре, ни на секунду не теряя ритм. Мистер Бизнесмен, казалось, вовсе этого не замечает и даже не думает пополнить шляпу. Вместо этого он бросает портфель между своих чёрных туфель, предназначенных для Мистеров Бизнесменов, и начинает двигать бёдрами точно в такт барабанному ритму. Только бёдрами: всё остальное тело не движется. Его лицо непроницаемо. Казалось, он уставился в точку где-то над головой Джареда.

- Давай, мужик, - вставляет какой-то парень, бросая в шляпу горсть звонких монет. Не за классный ритм, а для мягко покачивающегося Мистера Бизнесмена, но это ничего.

Джаред начинает быстро и нежно постукивать хай-хэт, дразня его, почти лаская. Другой рукой он выбивает ковбелл всё в том же неординарном ритме, использует педаль, добавляя немного нижней тарелки в хай-хэт. Вот так хорошо. Парень в сером костюме выглядит, как банкир, но вот это раскачивание бёдрами совсем не вяжется с его внешностью. Он поднимает руку и начинает щёлкать пальцами в такт ритму. На тыльной стороне его ладони виднеется маленький серповидный шрам.

***

Чак слышит, что ритм меняется, становится чуть более диковинным, и на мгновение он почти приходит в себя и решает уйти. Затем он думает: «Нахуй это всё, нет такого закона, который запрещал бы немного станцевать на тротуаре». Он отступает от своего портфеля, потому что не хочет споткнуться, кладёт руки на раскачивающиеся бёдра и исполняет джайв* (танец афроамериканского происхождения; является разновидностью свинга с быстрыми и свободными движениями) по часовой стрелке, поворачивается кругом. Так он делал в те дни, когда его группа исполняла «Удовлетворение» (Роллинг Стоунз) или «Прогулку с собакой». Кто-то смеётся, ещё кто-то аплодирует и Чак разворачивается в другую сторону, а его галстук мчится по воздуху вслед за ним. Он думает о танце с маленькой сестричкой. Маленькая сестричка была ещё той соплячкой с дурными манерами, но точно могла полностью отдаться этому. Отдаться танцу.

Сам Чак не отдавался этому – мистическому, дарующему блаженство этому, - годами, но каждое движение чувствуется превосходно. Он поднимает одну ногу и крутится, стоя на каблуке другой. Затем, хлопая ладонями, сцепляет руки за спиной, словно школьник, декламирующий стихотворение, и исполняет лунную походку на тротуаре перед своим портфелем.

Барабанщик удивлённо и восторженно кричит: «Давай, папочка!». Он ускоряет темп, переходя от ковбелла к напольному том-тому, бьёт по нему левой рукой, работает педалью, ни на мгновение не теряя металлический стук хай-хэта. Люди скапливаются, собираются вокруг. Деньги сыплются в Волшебную Шляпу: как монеты, так и банкноты. Тут происходит что-то невероятное.

Два молодых человека в одинаковых беретах с эмблемами «Радужной Коалиции»* (мультикультурное движение, основанное 4 апреля 1969 года в Чикаго, Иллинойс) стоят в первых рядах этой небольшой толпы. Один из них кидает в цилиндр что-то, похожее на пятёрку и вопит: «Давай, мужик, давай!».

Чаку не нужны подбадривания и стимул. Он уже вошёл в раж. «Банковское дело в Двадцать Первом столетии» выскользнуло из его мыслей. Он освобождает от застёжек свой пиджак, машет им за спиной, держа в руках, засовывает большие пальцы за пояс, как матёрый стрелок Дикого Запада, и делает вертикальный шпагат. Проходит быстрыми шагами и поворачивается.

Барабанщик смеётся и кивает. «Ты просто нечто, папочка! – говорит он. – Ты просто нечто!».

Толпа растёт, шляпа наполняется, сердце Чака не просто бьётся в груди, но дрожит и гудит. Отличный способ заработать сердечный приступ, но ему наплевать. Если б его жена увидел, что он тут вытворяет, она бы с ума сошла, но ему плевать и на это. А его сын, скорее всего, смутился бы, но его сына тут не было. Чак прижимает правую туфлю к левой икре, снова проворачивается вокруг своей оси, и когда он выравнивается – видит симпатичную девушку, стоявшую рядом с ребятами в беретах. Она была одета в тонкую розовую блузку и красную юбку-обёртку. Девушка уставилась на него широко раскрытыми, зачарованными глазами.

Чак протягивает к ней руки, улыбается и щёлкает пальцами.

- Давай, - говорит он. – Давай, маленькая сестричка, станцуем.

***

Джаред сомневается, что она согласится – девушка выглядит стеснительной – но она медленно двинулась к мужчине в сером костюме. Возможно, Волшебная Шляпа действительно волшебная.

- Танцуй! – говорит один из ребят в берете, и остальные подхватили призыв, хлопая в такт ритму, который задаёт Джаред: - Танцуй, танцуй, танцуй!

Дженис расплывается в озорной улыбке, бросает свою сумочку рядом с портфелем Чака и берёт его за руки. Джаред прекращает прежний бит и «заводит» настоящего Чарли Уоттса* (барабанщик «Роллинг Стоунз»), молотит, как солдат. Мистер Бизнесмен крутит девушку, кладёт руки на её изящную талию и ведёт быстрым шагом мимо барабанной установки почти до угла здания «Уоллгринс». Дженис вырывается, крутит пальчиком в игривом жесте, затем возвращается и хватает обе руки Чака. Словно они тренировались сотни раз, Чак делает очередной шпагат и она проскальзывает между его ног; смелое движение, задирающее юбку-обёртку и обнажающее аппетитное бедро. Дженис издаёт несколько тяжёлых вдохов, опираясь на одну руку, затем отпрыгивает назад. Она смеётся.

- Всё, хорош, - говорит Чак, хлопая себя по груди. – Я больше не…

Она подскакивает к нему, кладёт руки ему на плечи и деваться ему некуда. Чак ловит её за талию, проворачивает к своему бедру, а затем аккуратно сажает и ловко сажает на тротуар. Он поднимает её левой рукой и она поворачивается под ней, как балерина. Теперь за ними наблюдало, должно быть, не менее ста человек – они заполонили весь тротуар, затопили улицу. Народ то и дело взрывался аплодисментами.

Джаред задаёт один последний ритм, стучит по тарелкам, затем триумфально вздёргивает палочки вверх. Раздаются очередные аплодисменты. Чак и Дженис смотрят друг на друга, запыхавшиеся. Волосы Чака, только начавшие седеть, налипли на потный лоб.

- Что мы делаем? – спрашивает Дженис.

Теперь, когда барабаны замолчали, она выглядит ошеломлённой.

- Не знаю, - говорит Чак, - но это лучшее, что случалось со мной за Бог знает, какой долгий период.

Волшебная Шляпа была переполнена.

- Ещё! – выкрикнул кто-то и толпа подхватила призыв. В воздух поднялось множество телефонов, готовых запечатлеть следующий танец, и девушка выглядела так, словно была не против продолжать, но она всё же была ещё молода. А Чак своё уже оттанцевал. Он смотрит на барабанщика и качает головой. Барабанщик кивает, как бы говоря, что всё понимает. Чак задаётся вопросом, сколько же тут нашлось достаточно прытких людей, чтобы заснять тот, первый танец, и что скажет его жена, если это увидит? Или его сын. И, возможно, это видео «завирусится». Маловероятно, конечно, но ежели такое произойдёт и оно дойдёт до банка – что они подумают, когда увидят человека, которого они послали в Бостон на конференцию, лихо отплясывающего на Бойлстон Стрит на пару с девчонкой, которая ему в дочери годится? Или в маленькие сестрички. О чём он только думал?

- Всё, народ, расходимся, - кричит барабанщик. – Мы должны уйти на победной ноте.

- А мне надо домой, - говорит девушка.

- Погодите, - говорит барабанщик. – Прошу вас.

***

Двадцать минут спустя они уже сидят на скамейке, глядя на утиный пруд в Бостон-Коммон. Джаред вызвал Мака. Чак и Дженис помогли Джареду собрать свою установку и погрузить в кузов грузовичка. Несколько человек ещё немного потусовались рядом, пожимали руки, «давали пять», и добавили ещё несколько баксов к переполненной шляпе. Когда они катили к парку – Чак и Дженис сидели бок о бок на заднем сиденье, их ноги были завалены кучами книг-комиксов, - Мак заявил, что ему ещё никогда не удавалось припарковаться возле Коммон.

- Сегодня припаркуешься, - говорит Джаред. – Сегодня волшебный день.

И у них действительно получилось, прямо напротив гостиницы «Четыре Сезона».

Джаред подсчитывает наличку. Кто-то даже полтинник бросил, возможно, тот парень в берете, перепутав с пятёркой. Всего насобирали более четырёхсот долларов. У Джареда никогда не было такого дня. Он никогда и не ожидал, что такой настанет. Он отсчитал десять процентов для Мака (который в данный момент стоял у края пруда и кормил уток крекерами с арахисовым маслом, которые, случалось, таскал у себя в кармане), а затем начал делить остальное.

- Ох, нет, - говорит Дженис, как только поняла, что он собирается сделать. – Они твои.

Джаред качает головой.

- Не-а, мы всё равно их поделим. Сам бы я и половины от этой суммы не заработал, стучи я там хоть до полуночи, - не то, чтобы копы хоть раз позволили такому случиться. – Иногда я поднимаю тридцать долларов, и это в хорошие дни.

Чак чувствует, что у него начинаются головные боли, которые только усилятся к девяти часам вечера, но искренность этого молодого человека всё же заставляет его рассмеяться.

- Хорошо. Мне не нужны эти деньги, но, полагаю, я их честно заработал.

Он наклоняется и легонько хлопает Дженис по щеке, как иногда он хлопал по щеке одну маленькую сестричку с дурными манерами:

- Как и ты, молодая леди.

- Где ты научился так отплясывать? – спрашивает Чака Джаред.

- Ну, на внеклассных занятиях в средней школе, которые назывались «Вертушки и Волчки», но лучшие движения мне показала моя Бабуля.

- А ты? – обращается Джаред к Дженис.

- Почти так же, - говорит она и заливается краской. – Танцы в старшей школе. А ты-то где научился играть?

- Самоучка. Как ты, - говорит он Чаку. – Ты был крут, мужик, но с этой цыпочкой в паре вы можете ещё круче. Таким образом мы вполне в состоянии зарабатывать себе на жизнь, понимаешь? Я действительно считаю, что мы могли бы пробиться к славе и достатку.

На один безумный момент Чак на самом деле стал раздумывать над этим, и он видел, что девчонка тоже. Не всерьёз, конечно, а так, представляя себя в какой-то альтернативной жизни. Там, где вы играете в Высшей Лиге бейсбола, или покоряете Эверест, или выступаете дуэтом с Брюсом Спрингстином на огромном стадионе. А потом Чак рассмеялся пуще прежнего и покачал головой. Как и девушка, засовывая свою часть заработанного в сумочку.

- А всё ведь произошло только из-за тебя, - говорит Джаред Чаку. – Почему ты остановился тогда передо мной? И что заставило тебя начать танцевать?

Чак размышляет над этим, затем пожимает плечами. Он мог бы сказать, что всё потому, что думал в тот момент об одной старой бестолковой группе, «Ретрос», и как он любил танцевать на сцене, пока идёт инструментальный проигрыш, хорохориться и «мотылять» микрофоном между ног, но это не так. И действительно, разве он когда-нибудь в своей жизни танцевал с таким напором и так свободно? Даже давно, будучи подростком, молодым и гибким, бесшабашным и безо всяких головных болей?

- Это была магия, - говорит Дженис. Она посмеивается. Она и не ожидала, что сегодня из неё вырвутся подобные звуки. Рыдания, да. Но уж точно не хихиканье. – Волшебство, как твоя шляпа.

Возвращается Мак.

- Джар, или мы едем, или ты потратишь все свои кровные на оплату моего парковочного талона.

Джаред поднимается.

- Вы двое, уверены, что не хотите сменить род занятий? Мы могли бы растрясти этот город: от Бикон Хилл до Роксбери. Сделать себе имя.