Все мы творения на день и другие истории

— А другая игра?

— За забором? Эта часть не совсем ясна.

— Вы все еще видите забор в вашем воображении?

— Да.

— Продолжайте смотреть на него и просто позвольте мыслям об этом заборе свободно прийти вам на ум.

— Обыкновенный старый сетчатый забор. Я когда-то смотрел сквозь него, когда был ребенком, наблюдая, как другие дети играют в мяч. Кстати, в нашем городе была команда детской лиги класса Б, и там было небольшое отверстие в заборе центрального поля, где мы наблюдали за играми до тех пор, пока нас не прогоняли. Обычный забор — такой можно увидеть где угодно.

— Если бы забор мог с вами разговаривать, чтобы он сказал?

— Хм, это техника Фрица Перл за, да? Я помню ее из моей программы по консультированию.

— Да, вы правы. Фриц знал кое-что о сновидениях. Продолжайте. Что бы мог сказать забор?

— О, происходят жуткие вещи.

— Что?

— Я слышу мелодию, играющую в моей голове прямо сейчас: «Do not fence me in»9. Вы знаете эту песню?

— Думаю, я немного ее припоминаю.

— Вот в чем дело. На прошлой неделе эта мелодия овладела моим сознанием на часы, и я не мог от нее отделаться. Она постоянно играла как фоновая музыка. Я пытался запомнить слова, но не мог и в конечном счете, посмотрел на YouTube и нашел видео Роя Роджерса, скачущего на своем коне Триггере и поющего эту песню. Отличные слова! Затем я увидел рекламу в Интернете, предлагающую заказать мелодию этой песни в качестве звонка для сотового телефона, я соблазнился приобрести ее и нажал на нее. Но отказался от этой идеи, когда увидел, что они собираются взять за это чертовски возмутительную ежемесячную плату.

— Вы помните что-либо из слов этой песни?

— Еще бы.

Рик закрыл глаза и мягко спел:

О, подарите мне землю, много земель под усыпанным звездами небом. Не ограничивайте меня. Позвольте мне проскакать сквозь всю широкую и просторную страну, которую люблю. Не ограничивайте меня. Позвольте мне быть самим собой во время вечернего бриза И слушать шелест тополей. Прогоните меня навсегда, но я прошу вас, пожалуйста, Не ограничивайте меня.

— Отлично, Рик. Спасибо. Ваше пение очень душевное. Слова этой песни — «не ограничивайте меня» — и вправду соответствуют вашей жизненной ситуации. Мне подумалось, а что, если бы эта мелодия была у вас в качестве телефонного звонка? Интересно, помогло ли бы это?

— Это определенно держало бы мою ситуацию в фокусе внимания. Тем не менее у меня никаких догадок на этот счет.

— Давайте обратимся к другому сну — зеркало, которое вы старались очистить. И последние капли во флаконе со спреем? Есть какие-нибудь предположения?

Рик засветился широкой улыбкой.

— Вы заставляете меня делать всю работу самому.

— Это ваш сон. И вы тот самый человек, единственный человек, кто может понять его.

— Ну, мое отражение в зеркале размытое. Я знаю, что вы собираетесь сказать.

— Что? — Я приподнял подбородок.

— Вы собираетесь сказать, что я не знаю себя, что мое отражение не ясно мне самому.

— Да, возможно, это то, что я бы сказал. А последние капли?

— В этом нет никакой тайны. Мне семьдесят семь.

— Совершенно верно, вы пытаетесь разглядеть себя, но не можете сделать это, не можете сделать изображение четким, а время идет. Я впечатлен вашими стараниями в этом сне и вашими стараниями в преодолении такого большого расстояния, чтобы увидеться со мной. Создается впечатление, что есть сильное желание внутри вас узнать себя, разглядеть себя. Я восхищаюсь этим.

Рик взглянул наверх и наконец-то поймал мой внимательный взгляд.

— Что вы чувствуете в связи с этим? — спросил я.

— С этим, с чем?

— В связи с тем, что вы только что сделали. Вы смотрели на меня. Смотрели мне прямо в глаза.

— Я не понимаю, к чему вы клоните.

— Мне кажется, что это первый раз, когда вы действительно смотрели на меня, первый раз, когда мы действительно соприкоснулись.

— Никогда не думал о терапии как о взаимоотношениях. Почему вы об этом говорите?

— Это было утверждение, которое вы сделали раньше: «Я был крайне одинок». Интересно, насколько одиноко вы себя чувствовали, находясь в этой комнате вместе со мной?

— Я не думаю об этом. Но я допускаю, что вы верно подметили. Вокруг меня так много людей, но я просто не вступаю с ними в контакт.

— Мне бы очень помогло понять больше, если бы вы могли познакомить меня со своим обычным двадцати четырех часовым днем. Возьмите обычный день на прошлой неделе.

— Ну, у меня был завтрак…

— В какое время вы встаете?

— Около шести.

— И сколько спите обычно?

— Возможно, шесть-семь часов. Я ложусь спать около одиннадцати и читаю до одиннадцати тридцати или одиннадцати сорока пяти. Ночью я просыпаюсь два или три раза, чтобы сходить в туалет.

— Вы также отмечали, что не видите снов часто.

— Я редко запоминаю сны. Моя психотерапевт донимает меня этим. Она говорит мне, что все видят сны каждую ночь.

— А завтрак?

— Я иду в столовую рано. Мне это нравится, потому что я могу посидеть один и почитать газету за завтраком. Что касается остального дня — вы знаете о нем.

Я мучаю себя тем, что думаю о том, идти или не идти на занятия. Если погода хорошая, я совершаю минимум часовую прогулку в одиночестве. Затем я обедаю в моей комнате один. На ужине вы не можете сидеть один. Они сажают вас с другими, и я достаточно много общаюсь.

— А вечера?

— Телевизор или иногда просмотр фильма в Фэа-лон. Большинство вечеров я один.

— Расскажите мне о самых значимых людях в вашей жизни сейчас.

— Я провожу гораздо больше времени, избегая людей, чем встречая людей. Там много одиноких женщин, но это щекотливая тема. Если я подружусь с какой-то из них, то она будет смотреть на меня каждый раз во время еды и во время каждого занятия. Если вы спутаетесь с одной, то вы никогда не сможете встречаться с другой, не поплатившись за это.

— А что касается людей, с которыми вы уже были знакомы до того, как вы присоединились к сообществу пенсионеров?

— У меня есть сын. Он банкир, живет в Лондоне, он звонил по телефону, а теперь звонит по скайпу каждое воскресенье утром. Хороший мальчик. Двое внуков — девочка и мальчик. И это всё. Я утратил связь со всеми остальными людьми из моей прошлой жизни. Мы с женой вели социально активную жизнь, но она была заводилой. Она всё организовывала, а я просто был с ней.

— Любопытно, не так ли? Вы говорите, что вы одиноки, но у вас такие хорошие социальные навыки, и вы окружены людьми, которых вы стараетесь избегать.

— Я знаю, это нелепо. Но не уверен, как это все связано с моей проблемой спонтанности и нерешительности.

— Возможно, здесь больше чем одна проблема. Возможно, по мере того как мы будем продвигаться, проявится некоторая связь. То, что производит на меня впечатление, это ваше центрирование на задаче и невнимание к отношениям. Ваше описание дилеммы о выборе занятий в Фэалон-Окс включает в себя только суть этих занятий, но вы не упоминаете о других людях. Кто будет участвовать? Кто будет руководить занятиями? С кем бы вы хотели проводить время? У нас появилось немного понимания об этом здесь сегодня, потому что вы были сфокусированы лишь на том, как быстрее начать и быть эффективным, но вы не искали настоящей встречи со мной. Вы даже не поинтересовались тем, кто я и что я могу вам предложить. До тех пор пока я не пригласил вас спросить меня об этом, вы не продемонстрировали интереса ко мне.

— Я сказал, что прочел вашу книгу и уже имел представление о вас.

— Верно. Но ваше отношение ко мне было частным и никак не учитывало меня.

— Да ладно, это звучит глупо. Я здесь для того, чтобы получить что-то от вас. Я плачу вам за ваши услуги. И весьма вероятно, я не увижу вас снова. Какой смысл притворяться?

— Ранее вы упомянули, что участвовали в тренинговой программе как консультант. Верно?

— Да, в двухгодичной тренинговой программе.

— Вы помните, что в интервью, вот в таком, как у нас сегодня, играют роль и процесс и содержание. С содержанием всё ясно — это информация, которой мы обмениваемся. Процесс — это отношения между интервьюером и интервьюируемым — дает вам даже более важную информацию, процесс дает представление, как клиент ведет себя по отношению к другим. Это важно, потому что ситуация интервью представляет собой микромир поведения клиента с другими людьми. Поэтому, вот что я замечаю. Поэтому я и комментирую отсутствие связи между нами до того момента, пока вы не поймали мой взгляд.

— Так вы говорите, что мое поведение здесь говорит вам о моем поведении с другими.

Я покивал головой.

— Иногда я думаю, что психоаналитики придают слишком большую важность отношениям. Есть и другие вещи в мире. Я не стремлюсь встречаться с другими. Я могу обходиться и сам по себе, без них. Некоторые люди предпочитают одиночество.

— Вы правы. Я действительно делаю предположение, что отношения играют центральную роль. Я верю, что мы существуем в них и нам всем гораздо лучше, когда существуют близкие, питающие нас отношения. Например, как те длительные, хорошие, наполненные любовью отношения, которые были у вас с вашей женой.

— Они закончились, и, если честно, у меня нет сил начинать снова.

— Или, возможно, вы больше не хотите встретиться с такой потерей и болью. Нет отношений — нет боли.

Рик кивнул головой.

— Да, я думал об этом.

— В итоге вы защищаете себя. Но и цена тому велика. Вы лишаете себя слишком многого. И позвольте мне повторить это: даже ваше затруднение, связанное с вопросом «Чем заняться?», может потерять свою силу, если вы уравняете его с вопросом «Какие люди?».

— Верно, я никогда об этом не думаю. Вы подняли актуальный вопрос, но я думаю, вы обходите стороной мою изначальную проблему, мою склонность к спонтанности. Вы просто не принимаете ее во внимание?

— Нет, я думал об этом все время, пока говорил. Лично я бережно отношусь к спонтанности. Я полагаюсь на нее, когда пишу. Я ценю, когда меня направляет что-то неожиданное и уводит в непредсказуемом направлении. На самом деле я люблю это. Но я не думаю, что многое в вашем поведении сейчас обусловлено спонтанностью, то есть чем-то внешним, что влечет вас. Вас не влечет, напротив, вас подталкивает какая-то внутренняя сила, что является попыткой избежать какого-то страха или опасности.

— Вы можете перевести это на более понятный язык?

— Я постараюсь. Позвольте мне объяснить это так. Я думаю, что есть чувство большой опасности, затаившейся внутри вас, которое мешает вашей природной спонтанности. Вы сами сказали, что ваша спонтанность превратилась в монстра. Вас не влечет какая-либо цель. Вместо этого ваши действия кажутся направленными на то, чтобы отразить некую внутреннюю опасность.

— Какую внутреннюю опасность?

— Боюсь, я только лишь повторюсь, но я не знаю, как еще сказать об этом. Опасность — это наша смертность, опасность, с которой мы все встречаемся лицом к лицу. Она подпитывается тем, что вы сталкиваетесь со знанием, что если умерла ваша жена, то и вы умрете. Дом престарелых, каким бы он ни был милым, также дает ощущение приближающейся смерти, и вы воспринимаете его как ловушку, конечную остановку, как тюрьму, ограничивающую вас, и вы не хотите мириться с какими-либо его расписаниями.

Я впервые увидел его еле качающим головой.

— Я никогда не думал о нем как о тюрьме. В нем все чертовски хорошо организовано, и я могу уехать в любое время, которое пожелаю.

Я знал, что мне не удалось до него достучаться. Я взглянул на часы.

— Говоря про расписания, Рик, я боюсь, что наше совместное время уже заканчивается. Я знаю, что вы остаетесь в растерянности, но вы могли бы обдумать всё, что я сказал, написать мне по электронной почте и дать знать, если что-нибудь из этого сработает для вас позднее? Я надеюсь, что наша сессия даст вам пищу для размышлений и даст толчок вашей терапии.

— Хорошо, я подумаю об этом. Сейчас всё немного спутано. Но я все обдумаю, я напишу. У вас будет возможность для следующей сессии, скажем через несколько месяцев, если я решу повторить этот курс?

— Если я буду здесь, то я буду рад видеть вас снова.

Я почувствовал себя уставшим после того, как Рик ушел. Сессия была соперничеством, борьбой, и, размышляя над ней, я так и не смог однозначно разрешить тот парадокс, что он предпринял столько усилий, чтобы увидеть меня и, тем не менее, оказывал сопротивление практически всему, что я предлагал ему.

Всё, что я могу сделать в рамках одной сессии, — это быть настоящим, погрузиться в жизнь пациента, предложить свои наблюдения в надежде, что он сможет раскрыть двери и исследовать новые области в себе в своей продолжающейся терапии. Я ожидал услышать о нем, но не получил ни единого слова в течение долгого времени. Затем, четыре месяца спустя, я получил электронное письмо, в котором говорилось о том, что терапия Рика действительно получила развитие, но неожиданным образом.

Приветствую, доктор Ялом.

Мне лучше. Вы очень помогли мне, и настало время вас поблагодарить. С тех пор как я вернулся, моя терапевт сконцентрировалась полностью на моем духе соперничества и на том, почему я не смог бы (или не стал бы) признавать, что у вас были хорошие наблюдения обо мне во время нашей сессии. Она права, я не желал признать их. Поэтому я хочу признаться сейчас. Когда вы сказали, что я относился к Фэалон-Окс как к тюрьме, вы были совершенно правы. И я знал это даже тогда, когда был с вами, но я просто отказывался признавать это. Вы помните, как я рассказывал ,что был очарован той песней? То, чем следовало поделиться с вами, а я не поделился, — это то, что я спел вам слова из второго куплета песни «Не ограничивайте меня». Но не упомянул строки из первого куплета.

Вот они:

«Дикая Кошка Келли выглядит бледновато, Поддерживая сторону шерифа, И потом тот шериф говорит: «Я отправляю тебя в тюрьму». Дикая Кошка поднял свою голову и заплакал. О, подарите мне землю, много земли под усыпанным звездами небом. Не лишайте меня свободы». Спасибо, Рик.

Покажите своим детям, чего вы стоите

Потому что я не смогла бы

остановиться для Смерти,

Она любезно остановилась для меня.

Эти первые строки поэмы Эмили Дикинсон пришли мне в голову в тот момент, когда телефонный звонок сообщил мне, что Астрид умерла от разрыва аневризмы. Астрид умерла? Невозможно. Жизненные силы Астрид были неиссякаемы, она справлялась с кризисами и трагедиями, следующими одни за другими, и продолжала идти дальше. Такая безгранично бурлящая энергия. И теперь навсегда в покое? Нет, я никак не мог удержать эту мысль в голове.

Астрид была психотерапевтом и более десяти лет обращалась ко мне и как к супервизору, и как к специалисту. Мы выросли неподалеку. Когда её семья прислала электронное сообщение, в котором говорилось, что «празднование жизни» Астрид состоится через две недели в местном общинном центре, я, не раздумывая, его принял. В назначенный день я надел строгий костюм, что случается со мной, истинным уроженцем Калифорнии, крайне редко, и приехал точно в полдень. Как и всех остальных двухсот гостей, меня встретили шампанским и закусками. Никаких цветов и отсутствие черного цвета. Никаких слез или скорбных лиц. За исключением меня, никто не надел костюм и галстук. Вскоре, пробираясь сквозь толпу, появился ребенок с мегафоном в руках, вероятно один из внуков Астрид, и объявил: «Пожалуйста, займите свои места. Прощание начинается».

Затем мы смотрели безупречное видео на сорок пять минут, прославляющее жизнь Астрид. Оно незаметно провело нас по этапам ее жизни. Сначала на экране появился ребенок на руках у отца, она сняла его очки и с ликованием размахивала ими. Затем, в ускоряющейся последовательности, мы видели первые шаги Астрид к матери, вытянувшей навстречу руки; Астрид, играющую в «приколи ослику хвост»; Астрид-подростка, занимающуюся серфингом на солнечном пляже на Гавайях; Астрид на выпускном в колледже Вассара; Астрид-невесту на последней своей свадьбе (она трижды выходила замуж); несколько снимков беременной и лучезарно улыбающейся Астрид; Астрид, играющую с детьми в Фрисби, и затем душераздирающий финал, из-за которого у меня на глаза навернулись слезы: Астрид, весело пританцовывающую с шестилетним внуком в вечер накануне внезапной смерти. Когда фильм закончился, мы тихо сидели в темноте. Мне было жаль, что включили свет, так как теперь никто не знал, что делать. Один самоуверенный смельчак захлопал, и вскоре большая часть присутствующих к нему присоединилась. Я почувствовал, что мне не хватает традиционного религиозного ритуала — очень редкое для меня настроение. Я скучал по успокаивающему знакомому ритму и упорядоченной последовательности событий, проводимых священником и раввинами. Что делать человеку на неудавшихся похоронах, которые начинаются с подачи шампанского и закусок и на которых нет места слезам?

После непродолжительного совещания три ее ребенка и пять внуков все вместе подошли к микрофону, и каждый по очереди, делая значительные паузы, делился воспоминаниями об Астрид. Каждый подготовил хорошую речь, но больше всего меня удивила восьмилетняя внучка, описавшая, как бабушка Астрид, бывало, приглашала их поиграть, бесшумно и медленно проходя у них за спиной и потряхивая коробкой с паззлом или игрой «Эрудит».

Поскольку это было празднование жизни, а не поминки, то я не удивился, когда не упомянули ее четвертого ребенка, Джулиана, которого убило вспышкой молнии на поле для гольфа, когда тому было шестнадцать. Но мы с Астрид больше полугода терапии провели в разговорах об этой смерти.