Все мы творения на день и другие истории

Затем множество друзей Астрид по желанию вставали и занимали место у микрофона, делились своими воспоминаниями о ней. Спустя два часа на какое-то мгновенье воцарилось молчание, и я ждал, когда кто-нибудь даст знак, что мероприятие окончено. Однако, к моему удивлению, поднялся третий и последний муж Астрид, Уолл и, чтобы обратиться к присутствующим. Я был поражен его самообладанием. Я попытался представить себя выступающим по такому поводу спустя лишь неделю после смерти моей жены и знал, что не смог бы так держаться. Я бы не смог даже поднять голову и встретить взгляды окружающих. Я внимательно разглядывал Уолли. Годами я слушал истории Астрид о нем и сейчас столкнулся со странной задачей, когда Уолли, из плоти и крови, сопоставлялся с образом, который давала мне Астрид. Каждый раз, когда я сталкивался с супругами своих пациентов, я поражался. Почти всегда я мысленно восклицаю: «Неужели возможно, чтобы это был тот же человек, о котором я так много слышал?»

К моему удивлению, Уолли был статным мужчиной, намного выше и привлекательнее, изящнее, чем я ожидал. И куда более настоящий. Часто Астрид изображала его постоянно отсутствующим человеком, который даже в семьдесят лет был помешан на своем хедж-фонде и работе, куда он всегда приходил в шесть утра, чтобы подготовиться к открытию торгов на рынке акций. На выходных его также не было дома, он либо отправлялся в плаванье, либо ремонтировал свою двадцатисемифутовую яхту. Астрид рассказывала мне, что ее нога никогда не ступала на палубу этой яхты. Я вспомнил, как мы шутили: она сказала мне, что у нее начинается морская болезнь, как только она видит лодку, а я в ответ сказал, что у меня морская болезнь уже от изображения лодки на картине.

— Спасибо всем за то, что пришли попрощаться с нашей Астрид, — начал Уолли. — Я знаю, что здесь присутствует много её коллег-психиатров, и, как вы все знаете, она всегда любила учить. Поэтому я уверен, что она бы не возражала против того, чтобы я поделился с вами ее наследием, ее самым секретным оружием против тревог — это сэндвичи с яичной заправкой!

Я съежился от страха. О, нет. Не делай этого, Уолли. Бедняжка Астрид умерла всего десять дней назад, а ты уже примеряешь образ Джея Лено10.

— Когда Астрид была ребенком, — продолжал Уолли невозмутимо, — и расстраивалась из-за чего-нибудь, например школы, споров с друзьями, проблем с бойфрендом и тому подобного, мать всегда успокаивала её, готовя для нее сэндвич с яичной заправкой. Просто нарезала яйца, добавляла майонез, сельдерей и немного душистого перца, выкладывала все это на поджаренный кусок белого хлеба. Без латука. Астрид называла этот сэндвич своим валиумом и заявляла, что его эффективность в четыре с половиной раза выше, чем у куриного бульона. Как бы поздно вечером я ни возвращался домой, проходя из гаража через кухню, я всегда заглядывал в раковину, и если видел там яичную скорлупу, то готовился к худшему.

Я оглянулся. Улыбающиеся лица! Все, кроме меня, были воодушевлены попытками Уолли рассмешить нас. На какое-то мгновение я почувствовал себя очень одиноким, как если бы был единственным человеком, который воспринимал всё это серьезно. Потом я напомнил себе, что я не сторонний наблюдатель, я свой, один из тех, кто действительно знал Астрид. На протяжении всего вечера мои чувства менялись. Сначала, когда выступающие описывали их особое отношение и свои истории об Астрид, я испытывал самодовольство от того, что занимал привилегированное место в её жизни. Не я ли являлся тем единственным человеком, который знал правду, кто знал истинную, настоящую Астрид? Но спустя какое-то время, слушая одного выступающего за другим, моей самоуверенности поубавилось. Возможно, моя уверенность в своем привилегированном положении в её жизни была только иллюзией. Да, на протяжении многих лет мы каждую неделю беседовали по часу. И я имел доступ к важным деталям: особым знаниям о её страхах и страстях, о внутренних противоречиях, фантазиях и мечтах.

Но было ли это более реальным, более настоящим, особым, чем знание того, что могло заставить её улыбаться? Какие люди ей нравились больше всего? Что она любила есть, её любимые фильмы, книги, магазины, позы йоги, музыка, журналы, игры, закуски и ТВ-сериалы? Внутренние шутки с мужем и друзьями, сексуальные тайны, известные только влюбленным? Особенно меня интересовало, знал ли я её лучше, чем эта внучка, которая слышала её шаги, когда Астрид тихонько кралась за диваном, потряхивая деталями игры «Эрудит» или кусочками паззла? Да, я думаю, что именно этот ребенок поставил меня на место. Он дал мне понять, что, несмотря на то, что я знал некоторые подробности её жизни, существовало намного больше вещей, которых я никогда не знал об Астрид.

Впервые я встретил Астрид десять лет назад, когда она попросила стать её супервизором при работе с несколькими пациентами. Ей было пятьдесят, и хотя она имела многолетнюю врачебную практику, она всегда стремилась оттачивать свои навыки. Она была прекрасным учеником — грамотным, сопереживающим, умным. Следующие два года мы встречались на один час в неделю. Работать с ней было одно удовольствие. Очень редко встречал я студентов с такими прекрасными клиническими инстинктами. Но к концу второго года между нами все изменилось, когда она начала рассказывать о своей работе с одним из пациентов, молодым человеком по имени Рой, который был дезорганизованным алкоголиком, в проблемы которого она слишком погрузилось, что было нехарактерно. Она дала ему номер домашнего телефона, и тот звонил Астрид в любое время дня и ночи. Зачастую на протяжении дня она была одержима его проблемами, даже работая с другими пациентами. Она заняла ему несколько тысяч долларов, которые он однозначно бы никогда не вернул. Когда Астрид начала обсуждать со мной Роя, она перешла из разряда учеников в мои пациенты. Когда становится очевидным, что у ученика возникают сильные и иррациональные чувства к какому-нибудь пациенту («контрперенос» на профессиональном жаргоне), су-первизия должна изменить форму.

Никакой тайны в истоках ее сильных чувств к Рою не было: у Астрид был брат Мартин, старше ее на шесть лет. Он был ее спасителем после смерти матери от рака груди, когда Астрид была подростком. Мартин защищал ее от их жестокого отца, и она помнила, как по дороге с похорон матери брат положил руку на ее плечо, прижался и прошептал ей на ухо: «Всю оставшуюся жизнь, Астрид, ты можешь на меня рассчитывать. Я всегда буду рядом, чтобы помочь». Мартин держал слово до тех пор, пока не поступил на службу на Флот, а после участия в войне в Персидском заливе в 1991 году он вернулся с «синдромом войны в заливе» и мультинаркотической зависимостью. Несмотря на то что она изо всех сил старалась спасти его, она была неважной заменой героину и не смогла защитить его от смертельной передозировки в 2005 году. Астрид так никогда и не смогла себя простить за то, что не смогла спасти Мартина. Ее сверхвовлеченность в жизнь молодого Роя была лишь самым последним воплощением идеи вновь спасти своего брата.

Через два года после смерти Мартина молния попала в её шестнадцати летнего сына, еще раз разрушив иллюзию о том, что она может защитить кого-либо или себя. Горе после смерти ребенка — самое безжалостное из всех существующих. Это, говоря словами Йейтса, «трагедия за пределами возможного», и, кроме слез, ничего не существует. Астрид рыдала без остановки на каждом нашем сеансе, которые проходили дважды в неделю на протяжении всего следующего года. Постепенно она восстановилась, один раз даже показав свою заразительную жизнерадостность. Затем мы вернулись к сеансам раз в неделю, на которых мы опять общались и как супервизор с супервизируемым, и как психотерапевт с пациентом. Наконец Астрид восстановила свое душевное спокойствие, и я поднял вопрос о прекращении наших встреч, но фактически мы никогда не прекращали общаться. Она находила утешение в моем присутствии и звонила каждые несколько недель за консультацией. А год назад вечером выходного дня Астрид оставила телефонное сообщение, что чуть ранее она упала с велосипеда, получив незначительную травму, но сейчас ее синяки становятся больше, принимая угрожающие размеры. Она не могла дозвониться до своего врача и спрашивала меня, следует ли ей обратиться в пункт неотложной помощи. Я перезвонил ей и сказал, что вероятность внутреннего кровотечения определенно требует похода в больницу.

Не получив в последующие несколько дней от нее никаких новостей, я оставил несколько сообщений на ее автоответчике, поинтересовавшись результатами визита в пункт неотложной помощи. Ее сын перезвонил мне и сказал, что его мать не может принимать звонки — она находится в критическом состоянии в отделении интенсивной терапии с диагнозом аутоиммунное заболевание печени. Я ничего не знал об этом диагнозе. Когда я учился в медицинском институте пятьдесят лет назад, в то время он еще не был описан. Быстро пробежав по медицинским справочникам, я понял, что это очень серьезный диагноз, часто с летальным исходом, единственным шансом на выздоровление является трансплантация печени. Еще две недели спустя ее сын позвонил мне и сообщил, что состояние его матери резко ухудшилось, у нее развилась желтуха на фоне острой печеночной недостаточности. А еще через несколько дней он перезвонил с отличной новостью — каким-то невероятным образом больница получила необходимую печень, Астрид перенесла трансплантацию, и сейчас её состояние хоть и тяжелое, но стабильное.

Три недели спустя я немного поговорил с Астрид по телефону. Она рассказала, что ее состояние улучшается и ее скоро выпишут. Я навестил её дома, и мы провели пару сеансов, а вскоре Астрид окрепла настолько, что смогла самостоятельно приезжать ко мне в кабинет.

— В ад и обратно, — сказала она мне. — Самое ужасное, пугающее, мучительное время в моей жизни, а, как вы знаете, у меня таких периодов было немного. Целыми днями в больнице я не могла остановиться и рыдала. Я была уверена, что умру. Я не могла поговорить с вами… ни с кем не могла говорить. А потом, неожиданно, я справилась.

— Как вам это удалось? Был какой-то особый поворотный момент?

— Действительно особенный. Это был разговор с медицинской сестрой, грубой и строгой, но у неё доброе сердце. Разговор произошел как раз перед тем, как вошли мои дети, чтобы меня навестить. Я целыми днями находилась в ужасном состоянии. Была абсолютно напугана самой мыслью о смерти, не могла остановить дрожь и все время сдерживала слезы. А потом, непосредственно перед тем как моя семья вошла в палату, медсестра наклонилась ко мне и прошептала на ухо: «Покажите своим детям, чего вы стоите». Это изменило всё.

— Расскажите мне, как именно это все изменило.

— Я сама точно не знаю. Но это был чертовски мощный толчок. Каким-то образом это дало мне возможность выйти за пределы самой себя. До того момента я просто не могла не бояться. Я была близка к смерти так много раз. Я не могла говорить. Не могла совладать с собой, не могла даже поднять телефонную трубку и побеседовать с вами. Всё, что я делала, — я рыдала. Это высказывание «Покажите своим детям, чего вы стоите» встряхнуло меня, заставив подумать о ком-то, кроме себя, и дало возможность увидеть, что я все еще могу что-то сделать для своей семьи, что я могу подать им пример. Эта медсестра — просто нечто. Жесткая, но любящая.

Астрид выписали из больницы, она полностью вернулась к прежней жизни и вскоре начала опять принимать своих пациентов. Но ненадолго сбежала она от смерти. Спустя несколько месяцев она резко наклонилась вперед в парикмахерском кресле и мгновенно умерла от разрыва аневризмы сосуда головного мозга. Обо всем этом я думал, пока шел из общинного центра вместе с прочими приглашенными. Вся эта драма, тяжелая жизнь, экстраординарное усилие: работа с горем от потери матери, освобождение от контроля отца, восстановление после смерти брата и более всего после смерти сына. Она прошла столько тяжелых ситуаций со своими пациентами, собственное лечение со мной.

Она смогла справиться с тяжелейшим заболеванием благодаря пересадки печени от молодого человека, погибшего в аварии на мотоцикле. И потом, все составляющие этой необычайной драмы исчезли в одно мгновение из-за разрыва небольшой артерии головного мозга. Всё исчезло в один момент: та её удивительная вселенная, тот цветущий, многослойный клад чувственности, многочисленные жизненные воспоминания, вся та боль, смелость, борьба и превосходство, та армия хирургов-трансплантологов и медицинских сестер; весь тот ужас, тот стон, те дерзкие выздоровления. И для чего? Для чего?

Я ушел с мероприятия и подходил к машине, которую оставил за полквартала от центра, когда почувствовал легкое похлопывание по плечу, резко выдернувшее меня из мрачных мыслей. Я повернулся и увидел незнакомку: угрюмая женщина пятидесяти лет с густыми желтыми волосами, одетая в простой, старомодный черный костюм. Она помолчала, очевидно, сомневаясь, стоит ли со мной заговаривать.

— Простите, но это вы Ирвин Ялом?

Я кивнул, и она продолжила:

— Думаю, что узнала вас по фотографии на обложке вашей книги.

Желая вернуться к своим мыслям об Астрид, я почувствовал нежелание вступать в разговор, поэтому я просто улыбнулся и кивнул.

— Астрид дала мне копию вашей книги. Я Жустин Кейси. Я была медицинской сестрой Астрид в хирургическом отделении и… хм, я… я хотела узнать, вы все еще принимаете пациентов?

«Все еще принимаю пациентов?» Уже много лет, не менее десяти или пятнадцати, а может и больше, никто так просто не спрашивал меня, принимаю ли я пациентов. Это неизбежно. «Принимаете ли вы все еще пациентов?» — одно из бесконечных, необязательных и теперь — немного раздражающих напоминаний о моем возрасте. Я сказал ей, что с радостью приму её, протянул свою визитку и попросил позвонить мне, чтобы записаться на консультацию.

Когда я смотрел, как она уходит прочь, мне было интересно, не об этой ли медсестре мне рассказывала Астрид. Не она ли прошептала на ухо Астрид: «Покажите своим детям, чего вы стоите»?

Когда Жустин вошла в мой кабинет несколькими днями позже, меня поразило, насколько поскупилась природа для этой женщины. У нее полностью отсутствовали пропорции. Ее сильно суженное лицо было слишком маленьким для большой головы, и её круглые формы совершенно не сочетались с солдафонской манерой держать себя. Она напомнила мне равнодушную, неприветливую мисс Маркум, главную медсестру моего стационарного отделения, когда я работал в больнице «Джонс Хопкинс» полвека назад. Я улыбнулся своему выражению «мое стационарное отделение», так как во всех смыслах было совершенно очевидно, что это было отделение мисс Маркум. Ох уж эта вечная борьба врачей с медсестрами! Быстро выбросив из головы свои воспоминания, я молча сидел некоторое время, пока Жустин медленно оглядывалась, изучая мой кабинет. Её взгляд задержался на книжной полке, стоявшей вдоль одной из стен.

— Я вижу здесь несколько знакомых заголовков, доктор Ялом…

— Как вы отнесетесь, если мы будем обращаться друг к другу по имени? Ирв и Жустин? — Я почти всегда говорю это пациентам, но редко произношу это так быстро. Возможно, мне надо было выбросить мисс Маркум из головы.

— Хорошо, я не возражаю, но это немного необычно: вы — выдающийся профессор психиатрии, а я — главная медсестра.

— Спасибо, что не сказали «досточтимый профессор».

Она улыбнулась очень быстро.

— Я постараюсь, но могу забыть. Я консервативна в отношении должностей. — Она опять взглянула на мою книжную полку. — Я прочла несколько ваших книг. Они оказали на меня влияние.

— Именно книги стали причиной, по которой вы решили обратиться ко мне?

— Отчасти. Другой причиной была наша пациентка, Астрид, которая очень часто говорила о том, как вы ей помогали. Она много о вас говорила.

«Наша пациентка» — мне это понравилось. Это может помочь нам найти общий язык.

— Я довольно долго знаком с нашей пациенткой. Хорошая женщина. И терапевт хороший. Но скажите мне, было ли в этих книгах что-то, что вам особенно понравилось?

— Может быть, в книге, которую Астрид дала мне, — «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти». В моем экземпляре масса пометок. Я прочла ее несколько раз. Я операционная сестра и провожу все время с тяжелобольными онкологическими пациентами и теми, которым требуется трансплантация. На работе я имею дело со смертью каждый божий день. Также мне нравится ваш роман «Шопенгауэр как лекарство». Главный герой, который борется со злокачественной меланомой, я никак не могу выбросить его из головы.

— У меня есть догадка, даже больше чем догадка, что вы уже ответили на этот вопрос, но давайте я задам его еще раз напрямую: скажите, почему вы решили обратиться ко мне? С какой проблемой вы столкнулись сейчас?

Жустин громко выдохнула, опустила руки и откинулась на спинку кресла.

— С чем я только не сталкиваюсь? Так много всего происходит, — она замолчала, её тревога была осязаема.

— Попытайтесь рассказать подробнее, Жустин. Здесь вы в безопасности.

Она казалась удивленной, возможно, не привыкла к моему обращению по имени. Она посмотрела прямо на меня. Я представил, как мало людей говорили ей когда бы то ни было, что она в безопасности.

— Хорошо, — она вздохнула, — давайте начнем. Начну с самого тяжелого. Около месяца назад я удалила родинку с ноги, и результаты анализов показали, что у меня злокачественная опухоль. Отсюда, как вы понимаете, мой интерес к персонажу книги «Шопенгауэр как лекарство». Джулиус, верно? Я постоянно перечитывала часть, где он умирает, и каждый раз плакала.

— Мне очень жаль, Жустин. Расскажите, что сказал ваш врач.

— Это нехорошо, но могло быть хуже. Очаг был немного изъязвлённый и располагался относительно глубоко, около четырех миллиметров, но первая лимфодренажная локализация — сигнальный лимфоузел был чистым. Вы понимаете, о чем я говорю? Паховые лимфатические узлы? Когда говоришь с психиатром, всегда не понятно, насколько много он помнит из медицины.

— Я соглашусь, что у меня существует пробел в знаниях современной медицины. Но я много работал с пациентами, имеющими онкологические заболевания, поэтому я понимаю, о чем вы говорите.

— Отлично. Конечно, отсутствие связи с лимфатическими узлами вселяет надежду, но глубина очага — это все же плохой признак. Я не так плоха, как Джулиус, но у меня сохраняются высокие шансы на повторное появление опухоли. Патолог говорит, что вероятность около пятидесяти процентов. Поэтому сейчас я пытаюсь сжиться с этой мыслью.

Какое-то время мы сидели в тишине. Я всем сердцем сочувствовал ей. Пятьдесят процентов вероятности на повторное появление! И если опухоль появится снова, мы оба знали, что никакого эффективного лечения не будет. Я пытался представить себя на ее месте и почувствовал, как весь вспотел.

— Это очень тяжело, Жустин. Но очень часто становится легче, если поделиться с кем-то своими проблемами.

— Подождите, это еще не всё.

— Да. Я отметил ваше выказывание: «С чем я только не сталкиваюсь?» Что еще происходит в вашей жизни?

— Моя работа занимает большую часть жизни, и работа эта наполнена болью. Взять, к примеру, Астрид. Я заботилась о ней неделями, хорошо ее узнала, действительно хорошо, и вот сейчас она умерла. Мы так старались. Она была так больна, так близка к смерти, её показатели билирубина и протромбиновый индекс просто зашкаливали; разлитие желчи было настолько серьезным, что я никогда такого раньше не встречала у других пациентов; каким-то волшебным образом мы получили трансплантат печени, и мы спасли ее, вернули ей здоровье. И вот сейчас, спустя несколько месяцев, внезапно, без малейшей причины, она умерла. И она лишь одна из многих, многих пациентов. Такое происходит с большинством моих пациентов: с фиброзно-кистозными трансплантациями легких, с распространёнными злокачественными опухолями яичников, или шейки матки, или поджелудочной железы. Я становлюсь близким для них человеком, работаю на износ, чтобы спасти их, и всё это для чего? Чаще всего в скором времени они умирают. А я — только сопровождающий в долину смерти. У меня огромная дилемма: если я сохраняю дистанцию, то я плохая медсестра и плохо выполняю свою работу, а если я хорошо делаю свою работу, то обжигаюсь.

— Звучит знакомо, Жустин. Очень знакомо. Позвольте мне поделиться с вами. Когда вы постучали мне по плечу на поминках Астрид, я был не очень отзывчив, так как затерялся в тех же самых мыслях, именно об этом же я думал. Так много работы, моей работы, Астрид, вашей, а потом в одно мгновение она ушла. Очень сложно осознавать всё это.

— Я сомневалась, стоило ли окликать вас тогда. У меня было чувство, что я прерываю что-то.

— Я рад, что вы воспользовались случаем. Но давайте продолжим. Осталось ли еще что-то в вашей жизни, что нам следует обсудить?

Жустин медленно кивнула.

— Оставшаяся часть жизни… это проблема. Всего остального просто немного. Моя жизнь слишком маленькая. Я развелась с мужем более двадцати лет назад. — Она глубоко вздохнула. — А теперь самая трудная часть. У меня есть ребенок… был ребенок… героиновый наркоман. Он сейчас в тюрьме Сан-Квентин отбывает десятилетний срок за покушение на убийство, продажу наркотиков и кражу со взломом.

— Когда вы вначале обронили «был ребенок», я сначала решил, что вы говорите о том, что он умер.

— Это именно то, что я имела в виду. Он действительно умер для меня. Я молюсь о том, чтобы никогда больше его не видеть. Я вычеркнула его из жизни. Полностью. У меня нет детей. Я одинока.

— В ваших словах слышится очень много боли.

— Было бы больно, если бы я позволила себе подумать об этом, но, как я сказала, я вычеркнула его из жизни. Все эти годы боль была просто невыносимой. Он оскорблял меня всеми возможными способами, и в конце он украл у меня всё, что только мог, и даже больше.

— Вы искали помощи в решении этих проблем: ваших чувств в отношении работы, опухоли, проблем с мужем и сыном?

Жустин покачала головой.

— Никогда. Я грубая стерва. Это моя репутация, и я полагаю, что мне это нравится. Я могу позаботиться о себе сама. Давайте заметим, что даже сейчас с вами я не прошу многого. Двух, может трёх, сеансов будет достаточно, чтобы я пришла в себя. Кроме того, у меня сохраняются такие большие долги по моей кредитной карте из-за кражи, которую совершил мой сын, что вряд ли я смогу позволить себе больше. И если опухоль появится снова и будет разрастаться, кто знает, как долго я еще смогу ходить. — Она остановилась и посмотрела прямо на меня. — Вы не возражаете против такого короткого курса? Я хочу, чтобы вы были откровенны со мной. Астрид говорила мне, что вы не ловкач.

— Я не возражаю против непродолжительного курса. Давайте составим план на три посещения: сегодняшнее и еще два. Если вы поймете, что вам понадобятся дополнительные сеансы в будущем, мы можем обсудить этот вопрос. И я буду с вами откровенен: есть что-то успокаивающее в непродолжительном курсе. Ваше определение «обжигаться» задело меня за живое — смерть Астрид обожгла меня. Да, определенно, непродолжительный курс для меня вполне приемлем. Я думаю, что в таком случае я не обожгусь.

— Да уж. Она была права — вы не ловкач. Я к такому не привыкла. Психиатры в больнице всегда виляют.

— Я буду старательно избегать виляния. А сейчас разрешите задать вам вопрос, который вы, может быть, не ожидали услышать. Как вы себя чувствуете во время нашей беседы? Я знаю, что мы только начали работу, но вы уже рассказали много о своей личной жизни, и у меня есть подозрение, что это вам не свойственно.

— Совсем не свойственно. Но вы сделали эту процедуру максимально безболезненной. Я могу раскрыться только двум своим хорошим друзьям, Конни и Джекки, с которыми дружу еще с колледжа. Мы живем в разных частях страны, но общаемся по скайпу или телефону хотя бы раз в неделю. У родных Конни есть прекрасный загородный летний дом на озере Мичиган, и каждое лето мы воссоединяемся.

— И они близкие, задушевные друзья?

Жустин кивнула.

— Да, они знают практически всё. Даже о моем сыне. Только они.

— Не считая меня?

— Верно. Но им я не сказала о меланоме. Об этом я рассказала только вам.

— Потому что?..

— Думаю, вы знаете. Рак — это слишком тяжелое испытание. Если люди не близкие родственники, то они убегают как можно дальше от этого диагноза.

— Они бы убежали? Конни и Джекки?

— Хмм, не уверена. Возможно, нет.

— Значит, вы не рассказываете им потому что?..

— Эй, дайте отдышаться.

— Я слишком напираю? Простите.

— Нет-нет. Не останавливайтесь. Возможно, это пойдет мне на пользу. Я грубая стерва, которая всегда поторапливает других. Этот урок поможет мне побывать на другой стороне. Более того, вы двигаетесь в правильном направлении. У вас отличный нюх, поскольку моя встреча с подругами произойдет в следующем месяце, и последние несколько недель я размышляю о том, как им сообщить эту новость. Сказать по правде, вероятно, это и есть главная причина, почему я к вам обратилась.

— Давайте копнем чуть глубже. Что вас пугает больше всего в мысли о том, чтобы рассказать им правду?

— Жалость, я полагаю, жалость и отказ от общения. Моя связь с ними — это место, которое мне кажется самым настоящим, и я не хочу подвергать его риску. Я боюсь потерять их. Когда я была ребенком в Нью-Йорке, моя бабушка каждое лето наскребала денег, чтобы отправить меня в лагерь в Адирондак. Большая часть детей ехали на два месяца, но некоторые только на один. Я помню, что к концу первого месяца я отдалялась от тех, кто уезжал из лагеря раньше, и проводила время с теми, кто оставался. Нет будущего в поддержании отношений с умирающим человеком.

— Вы воспользовались случаем и рассказали мне о меланоме. Может быть, у вас есть ко мне вопросы?

Жустин с недоверием посмотрела на меня:

— Вот это поворот. Я не думала, что психиатры отвечают на вопросы, — она задумалась на мгновение и затем сказала: — Да, у меня есть один вопрос, если вы сможете на него ответить. Вы меня жалеете?

— Я честно не пытаюсь уклониться от ответа на ваш вопрос, но это слово «жалость» приводит меня в замешательство. Вы должны более четко сформулировать, что вы подразумеваете под словом «жалость».

— Почему же мне кажется, что на самом деле вы уклоняетесь от ответа? Тогда давайте я задам его иначе. Опишите, что вы почувствовали, когда я рассказала о меланоме?

— Печаль, сочувствие, участие — это были мои первые чувства. Потом я представил, что это мне сообщили об опухоли, и я почувствовал страх, я практически почувствовал, как вспотел. Сложность с вашим словом «жалость» была в том, что оно имеет коннотацию кого-то «другого» или даже «меньшего по размеру», чем вы. Я жалею голодающую собаку или раненого котёнка. Но, Жустин, вы не «другая». Вы не отличаетесь от меня. Вы столкнулись с тем, с чем всем нам рано или поздно предстоит столкнуться. У меня нет какого-то особого заболевания, но мой преклонный возраст заставляет меня задумываться о конце жизни постоянно. Я подозреваю, что ваши хорошие друзья ответят вам практически то же самое. Уже сейчас я лично не могу представить, как брошу вас, и я не могу представить, как они вас оставят.

На второй нашей встрече Жустин поблагодарила меня за совет. Она рассказала своим двум подругам об опухоли, и они ответили ей благородно и с любовью. Она, казалось, смягчилась, благодарила меня мимолетной улыбкой, и затем мы вернулись к обсуждению ее отношений с сыном. На протяжении всего оставшегося времени сеанса она рассказывала кошмарные истории о своем единственном ребенке.

— Возможно, мне вообще не следовало никогда выходить замуж. Я никогда не ожидала, что выйду замуж. Я родилась корявой и неуклюжей. Я никогда не была привлекательной, не обладала врожденной женской хитростью, и у меня не было женщины, с которой можно было бы брать пример. Моя мать умерла от рака шейки матки, когда мне было девять лет. У меня не было родных братьев и сестер, и был постоянно отсутствовавший отец, грубый необразованный мужчина, водитель грузовика, который появлялся дома только на выходные. Меня вырастила бабушка по линии отца, иммигрантка из Югославии. Она была несчастной женщиной, которая едва могла говорить по-английски. Мужчины никогда на меня не заглядывались и, хотя у меня случались романы на одну ночь, у меня никогда не было хороших отношений с каким-либо мужчиной. Я бы, возможно, никогда и не вышла замуж, если бы не забеременела и, с бабушкиной поддержкой, не заставила отца ребенка жениться на себе. Это произошло спустя приблизительно пять лет после окончания колледжа для медсестер. Замужество было ошибкой: он был грубым алкоголиком-деревенщиной, который так жестоко обращался со мной и Джеймсом, что однажды, когда он был на работе, я собрала чемоданы и сбежала с сыном, ему тогда было три года. Мы проехали несколько сотен миль в сторону от Чикаго, где мне предложили работу в больнице Майкл Риз. Я никогда не оглядывалась назад. Я никогда не общалась больше со своим мужем. Очень сомневаюсь, что он пытался найти нас когда-нибудь. Возможно, он вздохнул с облегчением, когда мы ушли.

— Продолжайте. Расскажите мне о ваших отношениях с Джеймсом.

— Я старалась делать для него все возможное. Я работала сорок часов в неделю медсестрой и матерью все оставшееся время. У меня не было больше времени ни на что. Ноль. И с Джеймсом было очень тяжело: у него были проблемы со сном, походкой, речью, общением с другими детьми. И огромные проблемы с дисциплиной на протяжении всей жизни. Сейчас я уже прочла много книг и думаю, что он был рожден социопатом, было в нем что-то глубоко засевшее, являющееся его частью, что нельзя было изменить. Также у него были проблемы с учебой. Он просто не мог концентрироваться, так и не научился хорошо читать, всегда ходил в спецшколы. Я подозреваю, что в наше время ему бы поставили диагноз тяжелой формы синдрома нарушенного внимания.

Жустин еще больше часа продолжала рассказывать мне подробно о медицинских и психологических проблемах Джеймса и всех попытках его вылечить.

— Мы принимали множество препаратов, включая риталин, противосудорожные препараты и даже нейролептические средства. Ничего не помогало. Я тратила все деньги на медицинскую и психологическую помощь. Всё напрасно.

— Когда наступил подростковый возраст, он увлекся легкими наркотиками по полной и использовал всё, что только мог найти. Я отправляла его в клиники по лечению наркомании, центры реабилитации и в глушь, подальше от цивилизации. Он сбегал отовсюду. Он воевал со всеми. Потом, когда ему было лет шестнадцать или семнадцать, и он начал употреблять сильно действующие наркотики, особенно героин, его уже было не вернуть. Он украл у меня всё, что только мог, включая тысячи долларов с моих кредитных карт. Он обокрал моих соседей и друзей, и я, наконец, вышвырнула его из дома и отреклась от него. В следующий и последний раз я слышала о нем только, что он в тюрьме Сан-Квентин. Вот и весь рассказ. И я опустошена, поведав вам эту историю. — Жустин откинулась на спинку своего кресла и смахнула слезы платком.

Через некоторое время она взглянула на меня и добавила:

— Я всю неделю представляла, как расскажу вам эту историю. Я репетировала этот разговор с вами и представляла, что вы ответите.