Помоги проекту - поделись книгой:
— О, да. Вы хотите сказать, что она никогда не упоминала обо мне?
— Нет. У нее был свой кодекс чести — она была нема как рыба и не раскрывала личности своих клиентов. Но я направил вас к ней более тридцати лет назад. Вы с тех пор все еще ее помните?
— Нет, не совсем. Дело в том, что я тогда сразу же позвонил Молли, и она принялась за дело. Я имею в виду, полностью принялась за дело. Через несколько дней мой дом стал чище, чем он когда-либо был, и с того времени Молли начала заботиться о моих счетах, налогах и обо всех моих делах. Я был ее клиентом вплоть до ее смерти. Я часто говорил Монике, как я вам признателен. Вы перевернули мою жизнь. Вы дали мне так много. Но прежде всего, вы дали мне Молли. Все эти годы, последние тридцать лет, она приходила ко мне домой раз в неделю независимо от обстоятельств и заботилась обо всем, вплоть до того времени, когда ей стало слишком плохо, пару месяцев назад. Она была лучшим, что когда-либо случалось со мной, за исключением, конечно же, Моники и двух моих прекрасных детей.
После нашего разговора в моей голове вертелись мысли о том, что невозможно знать наверняка, как сработает психотерапия. Мы, психотерапевты, так страстно стремимся к определенности в нашей работе и стараемся быть отрегулированными эмпириками, пытаясь придать правильное положение сломанным элементам в историях наших пациентов или выстроить все в логическую последовательность. Однако действительность нашей работы не укладывается в рамки этой модели, и часто нам случается импровизировать, поскольку мы вместе с нашим пациентом оступаемся на пути к выздоровлению. Раньше это отнимало у меня силы, но сейчас, в свои золотые годы, я мысленно присвистываю в восхищении от сложности и непредсказуемости человеческой мысли и поведения. Сейчас, вместо того, чтобы быть обеспокоенным неопределенностью, я осознал, что это чистой воды высокомерие — утверждать однозначность чего бы то ни было. Теперь единственное, что я знаю с уверенностью, — это то, что если я смогу создать подлинную и заботливую обстановку, то мои пациенты сами найдут ту помощь, в которой они нуждаются, зачастую удивительными способами, которые я никогда бы не смог ни предсказать, ни представить себе.
Спасибо, Молли.
Не ограничивайте меня
Три недели спустя Рик Эванс уверенно вошел в мой кабинет. Создавалось впечатление, что он бывал здесь часто. Он выглядел именно так, как, на мой взгляд, и должен выглядеть вышедший на пенсию генеральный директор: худой, привлекательный, спокойный. С его загаром игрока в гольф, королевской осанкой, носом и подбородком с властным рельефом, я разместил бы его на обложке журнала для любого сообщества состоятельных пенсионеров. Его густая копна прямых, аккуратно разделенных и блестящих седых волос вызывала изумление. Я печально провел рукой по своей лысеющей голове. Несмотря на то что я не уловил полностью его взгляд, мне понравились его внимательные и немного печальные глаза. Рик не терял времени, он говорил даже в то время, когда садился на свое место.
— Та ваша книга, «Вглядываясь в солнце: Жизнь без страха смерти», сильная, очень сильная. Особенно для людей моего возраста. Благодаря этой книге я здесь.
Он бросил взгляд на свои часы, как будто проверяя, начинаем ли мы вовремя.
— Позвольте мне перейти сразу к делу. Как я и написал в моем письме, я переехал в Фэалон-Окс год назад. После того, как умерла моя жена, я сначала пытался жить один дома. Я изо всех сил старался в течение восемнадцати месяцев, но не мог справиться, даже имея большую помощь по дому. Просто чертовски много возни со всеми этими покупками, готовкой, уборкой. И мне было крайне одиноко. Поэтому я переехал. Но это не помогает. Я не критикую Фэалон-Окс. Это отличное место. Просто я не могу адаптироваться.
Я был впечатлен всем тем, что Рик не сделал. Он не осмотрелся в моем кабинете — даже ни на секунду и он не сделал никакого общепринятого жеста приветствия. Он преодолел путь через всю страну, чтобы увидеть меня, но даже не бросил взгляд в мою сторону. Возможно, он был более встревоженным, чем выглядел. Возможно, он был полностью ориентирован на решение проблемы и был сосредоточен на том, чтобы его время было максимально эффективным. Я вернусь ко всему этому позже. А сейчас я предложил ему продолжить свою историю.
— Как это, не адаптируетесь?
Он отмахнулся от моего вопроса, встряхнув кистью руки.
— Я расскажу вам. Но сначала я хочу рассказать о психотерапевте, которого я посещал около полутора лет. Она прекрасная женщина. Она помогала мне с моим горем, у меня нет никаких вопросов к этому. Она помогла мне подняться, оправиться, вернуться к жизни, вернуться в мир. Но теперь мы застопорились. Я не обвиняю ее, но в нашей терапии мы теряем время и деньги, хотя она и не берет за свои услуги такую же большую плату, как вы. Мы просто ходим по кругу, возвращаясь к одному и тому же снова и снова. Затем, после прочтения этой вашей книги, кстати, я прочел и некоторые другие ваши книги тоже, неожиданно пришла мысль, что консультация с вами могла бы сдвинуть мою терапию с места.
Даже в этот момент он не смотрел на меня. Это представлялось странным, потому что он определенно не был застенчивым человеком. Он просто продолжал говорить:
— Видите ли, я знаю, что психотерапевты немного собственники и чувствительны к таким вещам, поэтому я решил дипломатично посоветоваться с ней. Не поймите меня не правильно: я не спрашивал ее разрешения. Я собирался обратиться к вам вне зависимости от того, что бы она сказала. Она оказалась очень позитивно настроенной. Ухватилась за эту мысль: «Конечно, конечно, хорошая идея. Свяжитесь с ним и назначьте консультацию. Я поддерживаю это. Калифорния далековато, но что лучше для вас в плане денег и времени? " Она предложила написать вам письмо и описать процесс нашей терапии, но я почувствовал некоторое раздражение и сказал ей, что я взрослый мальчик и смогу сам решить, каким образом посвятить вас в детали.
— Раздраженным? Почему?
Пришла пора мне включиться в этот монолог.
— Я старый, но не беспомощный. Я могу сам разобраться, как связаться с вами.
— И это всё? Что в этом может вывести из себя? Давайте заглянем глубже.
Я чувствовал склонность к тому, чтобы быть более напористым, чем обычно. Голос Рика замедлился. Возможно, сейчас наконец-то он обратит на меня внимание, хотя он все еще не смотрел на меня.
— Ну, я не знаю. Возможно, раздражение на нее появилось, потому что она была уж слишком радостной при возможной мысли избавиться от меня. Возможно, мне бы хотелось, чтобы она немного удерживала меня. Но я вас понял. Я знаю, что мое раздражение нерационально. В конечном счете, и она, и я используем эту консультацию с вами, чтобы продолжить совместную работу. Она не старается избавиться от меня, она так и сказала. Но я искренен с вами. Просто я так чувствовал. Раздраженным. Я не собираюсь что-либо утаивать сегодня. Я хочу, чтобы мои инвестиции окупились. Вы знаете, они складываются как из вашей платы, так и из стоимости авиабилетов.
— Расскажите мне о вашей адаптации в доме престарелых.
— Подождите минутку.
Он опять отмахнулся от моего вопроса.
— Сначала позвольте мне отметить и четко прояснить, что Фэалон-Окс — это отличное место. Это чертовски хорошая организация, и если бы я ею управлял, то не думаю, что я бы там многое изменил. Мои проблемы полностью во мне — и я признаю это. В Фэалон-Окс есть все. Еда хорошая, они предлагают множество превосходных занятий. Занятия по гольфу немного монотонны, но в моем возрасте это то, что нужно. И вот в чем дело: на протяжении всего дня я просто парализован противоречиями. Каждый раз, когда я начинаю что-то делать, мое сознание начинает хотеть делать что-то еще. Сейчас я не делаю ничего по расписанию — по крайней мере, по расписанию других людей — это был бы не я. Расписания, они для других. Почему я должен ходить на занятия в бассейне в четыре часа дня каждый день? Или на занятия в классе в десять утра? Почему я должен каждый раз оставлять ключи от дверей в мешке для почты на двери. И почему я должен принимать пищу в одно и то же время каждый день? Это не я. Настоящий я, настоящий Рик Эванс чтит спонтанность.
Он повернул голову в мою сторону.
— Вы сразу после колледжа поступили в медицинскую школу, так?
— Верно.
— А затем в психиатрию?
— Да.
— Ну, а у меня было девять профессий.
Он показал девять пальцев.
— Девять! И я был чертовски хорош в каждой из девяти. Я начал с нуля в качестве ученика печатника… Затем я стал печатником… потом я основал журнал… затем издательство нескольких журналов… после стал главой небольшой компании, издающей учебники… потом приобрел и развил сеть мест по уходу за больными с психическими расстройствами… после управлял больницей, а затем, хотите верьте, хотите нет, прошел обучение на консультанта и погрузился в работу по развитию организации… а потом стал генеральным директором двух разных компаний.
Он откинулся на спинку своего кресла, выглядя удовлетворенным. Теперь была моя очередь что-нибудь сказать. У меня не было определенного плана в голове, но я начал отвечать в надежде, что моя муза будет меня направлять.
— Много разных направлений. Сложно запомнить их все. Скажите, Рик — будет ли нормально, если мы будем обращаться друг к другу по имени? Зовите меня Ирв.
Рик кивнул головой:
— Мне это подходит.
— Рик, что вы чувствуете сейчас, глядя назад на ваши профессии?
— Будьте уверены, ни один из этих шагов не был вынужденным. Я никогда не терпел неудачу ни в одной из этих профессий. Мне просто не сиделось на месте по прошествии некоторого времени. Я отказываюсь ограничивать себя в какой-либо области жизни. Мне необходимы изменения. Спонтанность. Я повторяю: спонтанность — вот кто я есть!
— И сейчас?
— Сейчас? В этом-то и дело. Спонтанность, будучи такой хорошей для меня, моей силой, моей путеводной звездой, сейчас превратилась в монстра. Смотрите, вот такая картина: когда я собираюсь на какое-либо занятие, будь то фитнес, водная аэробика, йога, мероприятие, неважно, что именно, мое сознание начинает выискивать другие альтернативы. Я слышу внутренний голос, спрашивающий меня: «Почему именно это занятие? Почему не какое-нибудь другое?» Я застрял в нерешительности. И что происходит? Заканчивается всё тем, что я не делаю ничего из этого.
Я обратился к потоку моих мыслей. В то время как говорил Рик, я думал о Буриданове осле, древнем философском парадоксе, рассказывающем об осле, перед которым положили две одинаково благоухающие связки сена и который умер от голода, потому что не мог решить, какую связку выбрать. Но я не видел смысла говорить Рику об этом. Я тогда бы отвечал в его бросающей вызов манере и демонстрировал свою эрудированность. Затем пришла другая мысль, которая могла быть более приемлемой и полезной для него:
— Рик, позвольте мне поделиться тем, что только что пришло мне в голову.
Я знал, что давал волю своим мыслям, но это часто окупалось — пациенты обычно ценят то, что я раскрываю себя, и обычно это помогает стимулировать открытость.
— Возможно, это будет интересно. Это эпизод, который произошел давно. Я писал где-то о нем, но не вспоминал о нем несколько лет. Однажды я заметил, что мои очки перестали хорошо функционировать, и обратился к офтальмологу, человеку намного старше меня. После того как он проверил мое зрение, он спросил о моем возрасте. «Сорок», — ответил я. «Сорок, э-э? — сказал он, снял свои очки, тщательно их протер и сказал: — Ну что же, молодой человек, вы как раз по расписанию. Пресбиопия». Я помню, что был очень раздражен и хотел сказать ему: «По расписанию? Кто по расписанию? Вы и ваши другие пациенты, возможно, и так, но не я! Не я! Я другой!»
— Хорошая история, — ответил Рик. — Я читал ее где-то в ваших книгах. Я вас понял, но это не мой случай. Я уже знаю эту математику. Мне семьдесят семь, и нет нужды тратить наше время на это. Я больше этого не отрицаю. Я не только говорю себе каждый день, что мне семьдесят семь, но и мой психотерапевт упорно продолжает втолковывать мне это. Из-за моего нежелания сталкиваться со своим возрастом мне было так трудно покинуть свой дом и переехать в Фэалон. Но я переехал. Я говорю сейчас о совершенно ином.
Хм, было очевидно, что поделиться моей историей с очками было не очень хорошей идеей. Рик не был тем человеком, с кем я мог бы изъясняться расплывчато и делиться ассоциациями, которые приходят мне в голову. Он больше создавал ситуацию соперничества со мной, нежели желал помощи с моей стороны. Я решил быть более конкретным.
— Рик, ранее вы сказали: «Спонтанность — вот кто я есть».
— Да, это так. Это моя мантра. Это то, кто я есть.
— «Это то, кто я есть», — повторил я. — Если мы перевернем это утверждение, то оно будет выглядеть так: «Если я не спонтанный, то я не есть я».
— Да, полагаю, так. Звучит забавно, я думаю, но… ваша идея?
— Эта мысль имеет скрытые значения. Это родственно тому, чтобы сказать себе: «Если я не спонтанный, я не буду существовать».
— Я не буду существовать как я, как сущность, которой я являюсь.
— Я полагаю, всё это уводит даже глубже. Это как будто вы верите, что ваша спонтанность отгонит вашу смерть.
— Я знаю, такие высказывания должны помогать, но я не понимаю. Вы говорите, что?..
Он развел руками.
— Мне интересно, может ли быть так, что где-то в глубине вы чувствуете, что отказ от спонтанности — это рискованно, это приближает смерть. Я имею в виду, если мы посмотрим на вашу ситуацию рационально, то мы спросим: «В чем реальная угроза того, чтобы делать всё по расписанию». В семьдесят семь лет оставлять ключи в специально отведенном для этого месте имеет смысл. Необходимо это делать. И, конечно же, имеет смысл ходить на занятия и посещать мероприятия в определенное время, потому что групповая работа требует назначенного времени, просто чтобы собраться вместе.
— А я и не утверждаю, что моя мысль рациональна. Я допускаю, что в ней нет смысла.
— Но она как раз имеет смысл, если мы предположим, что она питается каким-то глубоким, не полностью осознаваемым страхом. Я думаю, что жить «по расписанию» символизирует для вас марш нога-в-ногу со всеми остальными навстречу смерти. Фэалон-Окс не может не быть связанным в вашей голове с концом жизни, и ваша неспособность — или скорее нежелание — включаться в программу должно быть, является формой бессознательного протеста.
— Несколько притянуто за уши. Вы преувеличиваете. То, что я не хочу стоять в очереди с полотенцем в руке и делать водные упражнения вместе с теми старыми дуралеями, не означает, что я отказываюсь признавать свою смертность… Я не жду в очередях. Я не намерен стоять в каких-либо очередях.
— «Я не намерен стоять в каких-либо очередях» потому что?.. — спросил я.
— Я создаю очереди, а не стою в них.
— Другими словами, я не стою в очередях, потому что я особенный.
— Чертовски верно. Именно поэтому я рассказывал вам о моих девяти профессиях.
— Развитие и актуализация себя — все эти стремления кажутся верными. Они кажутся подходящими для определенного времени жизни. Но, возможно, они не подходят этому периоду жизни.
— Вы же все еще работаете.
— Поэтому какие вопросы у вас есть ко мне?
— Почему вы работаете? Вы действительно идете в ногу с вашим возрастом?
— Довольно справедливо. Позвольте мне ответить. Мы все встречаемся со старостью разным образом. Я знаю, что я очень стар. Нельзя отрицать, что восемьдесят — это преклонный возраст. Я работаю меньше — я принимаю намного меньше пациентов теперь, только около трех в день, но я продолжаю писать достаточно много в остальное время. Я скажу вам правду: я люблю то, что я делаю. Мне повезло, что я помогаю другим, особенно тем, кто сталкивается с теми же вопросами, что и я, — старение, выход на пенсию, столкновение со смертью супруга или друзей, размышления о собственной смерти.
В первый раз Рик ничего не ответил и молча смотрел в пол.
— Какие у вас чувства на мой ответ? — спросил я более мягким голосом.
— Отдаю вам должное. Вы обращаетесь напрямую к очень трудным вещам: смерть друзей, ваша собственная смерть.
— А ваши мысли о смерти. Вы много об этом думаете?
Рик покачал головой.
— Я не думаю об этом. Для чего мне думать? От этого никакой пользы.
— Иногда мысли приходят в голову непроизвольно, например, в дневных грезах или сновидениях.
— Сновидения? Я редко вижу сны. Ни одного сна на протяжении недель… но странно, у меня было два запоминающихся сна прошлой ночью.
— Расскажите мне всё, что вы помните.
Я взял свой блокнот. Два сновидения как раз перед сессией. У меня было предположение, что они будут проясняющими.
— В первом сне я находился на школьной игровой площадке, окруженной большой сеткой вокруг поля.
— Рик, позвольте, я прерву вас. Вы могли бы описывать сон в настоящем времени как будто вы видите его прямо сейчас.
— Хорошо. Пожалуйста. Я на школьной игровой площадке — возможно, это игровое поле моей средней школы — и там проходит бейсбольная игра. Я смотрю вокруг и вижу, что там все намного младше. Они все дети — подростки — одеты в форму. Я хочу играть — действительно хочу, но я чувствую себя странно, потому что я очень большой. Затем я вижу учителя… Он выглядит знакомым, но я не могу узнать его. Я подхожу к нему, чтобы спросить, что делать, и только тогда замечаю другой участок игровой площадки, где несколько более старших людей — моего возраста — организовывают другую игру — может быть, гольф, может быть, крокет — не уверен точно. Я хочу присоединиться к ним, но не могу перебраться через забор, окружающий бейсбольное поле.
— Каковы ваши предположения об этом сне, Рик? Скажите мне то, что приходит в голову.
— Да, бейсбол. Когда я был ребенком, я любил играть. Мой любимый спорт. У меня хорошо получалось. Я был игроком шорт-стоп8. Я мог бы играть за колледж, а может, даже и в профессиональный бейсбол, но мне нужно было работать. У моих родителей не было денег.
— Продолжайте. Расскажите побольше об этом сне.
— Ну, дети играли, и я хотел играть. Но я уже не ребенок больше.
— Какие у вас чувства об этом? Или другие чувства, которые были в этом, сне?
— Да, мой терапевт никогда не упустит возможность задать этот вопрос. Я не припоминаю каких-либо чувств. Но, позвольте, я попробую — счастье, когда я только увидел бейсбол, — это одно чувство. А затем какое-то переживание и расстройство, когда я понял, что не могу играть. Впрочем, если вам нужны мои чувства, то в другом сне прошлой ночью они были более сильные. Там было много огорчения и разочарования. В том сне я был… Я нахожусь в ванной и смотрю на себя в зеркало, но все очень размыто, как будто зеркало запотевшее. У меня есть флакон со стеклоочистителем, я стараюсь выдавить последние капли из бутылки и продолжаю тереть и чистить зеркало, но оно так и не становится чистым.
— Странно, что вы не видели снов на протяжении месяцев до этого.
— Я сказал: «недель».
— Простите, вы не видели снов на протяжении недель, и затем, прошлой ночью, той самой ночью перед нашей встречей, у вас два таких ярких сна. Такое впечатление, что вы их видели специально для нашей сессии сегодня, как будто ваше бессознательное предлагает какие-то ключи к тайне.
— Боже, судя по тому, как вы, ребята, мыслите, выходит, что мое бессознательное посылает тайные послания моему сознанию для того, чтобы мой психоаналитик мог раскодировать их. Да вы шутите.
— Что же, давайте исследуем это вместе. Подумайте о главной проблеме, которую вы принесли сюда, о том, что вы не можете адаптироваться к вашему окружению, о том, что вас сдерживают альтернативные желания. Все заканчивается тем, что вы застываете и ничего не делаете. Верно?
— Да, согласен.
— Естественно, первый сон говорит об этом. Имейте в виду, что сны практически полностью наглядны и передают смысл только через зрительные образы. Поэтому посмотрите на картину, которую предлагает ваш сон в ответ на вашу дилемму. Вы хотите играть в бейсбол, игру, которую вы любили, будучи ребенком, игру, к которой у вас был большой талант, но вы не можете присоединиться к игре из-за вашего возраста. Но есть другая игра, для людей вашего возраста, но вы не можете к ней присоединиться, потому что вы не можете преодолеть забор вокруг игрового поля. Получается, что вы слишком стары для одной игры и отгорожены от другой. Так?
— Верно. Да, да, я понимаю вашу мысль. Возможно, сон говорит, что я не знаю своего возраста. Он говорит, что я глуп, думая, что вполне молод для игры в бейсбол. Я уже не там.
Поделиться книгой: