Помоги проекту - поделись книгой:
Он задумался на мину ту-другую.
— Я думаю, мне было пять или шесть, когда нашу колли, Макса, сбила машина. Я помню, как в слезах вбежал в офис моего отца, находящийся в гостиной нашего дома. Мой отец схватил свою черную сумку, выбежал на улицу и наклонился, чтобы осмотреть Макса, который лежал на обочине. Он покачал головой и сказал, что ничего уже не сможет сделать. Вот тогда я это и понял. Я понял, что смерть не может быть улажена. Даже моим отцом, который может уладить практически всё.
В другой раз, несколько лет спустя, наверное, в седьмом классе, моя учительница, миссис Терстоун, сказала нам, что Ральф, мой одноклассник — парень моего возраста, вроде меня, умер от полиомиелита. До сих пор отчетливо вижу лицо Ральфа, его оттопыренные уши, растрёпанные волосы, вечно сияющие карие глаза, полные любопытства. Но удивительная штука: мы с Ральфом не были особо близки. Мы никогда не виделись с ним за пределами школы. Он жил далеко, и его мама привозила в школу на машине. А я ходил пешком с несколькими одноклассниками. И все время играл с теми ребятами. Но из всех них я до сих пор помню именно лицо Ральфа, а лиц остальных своих одноклассников я не помню.
— Интересно, — сказал я. — Я полагаю, что лицо Ральфа остается настолько ярко врезавшимся в вашу память образом, потому что оно связано с весьма сильной скрытой идеей о смерти.
Элвин кивнул.
— С этим трудно поспорить. Я уверен, что так оно и есть. В воскресной школе взрослые разговаривали о рае, и я помню, как спросил об этом отца. Он отвергал эту идею, считал всё это сказками. Он был материалистом, как большинство врачей, я думаю. Он считал, что, когда перестает работать мозг, перестает существовать и сознание и восприятие, абсолютно всё. Смерть отключает все. Вы согласны?
Я кивнул.
— В этом я согласен с вашим отцом: я не могу себе представить сознание в отрыве от тела.
Некоторое время мы сидели молча. Это был хороший момент. Я чувствовал некую близость с Элвином.
— Что значил для вас ответ вашего отца? Он уменьшил ваше беспокойство касательно смерти?
— Нет, его ответ не принес мне никакого утешения. Идея о том, что всё конечно или что все конечно хотя бы для меня, была чем-то, что мой ум был просто не в состоянии постигнуть.
Мы с Элвином работали над этими вопросами в течение нескольких сессий. Мы рассмотрели их с разных сторон, обсудили дополнительные воспоминания, которые подтверждали наши соображения, проанализировали несколько новых значимых снов и, таким образом, закрепили наш успех. Однако постепенно темп терапии начал снижаться. Я всегда думал, что психотерапия удается, когда пациенты берут на себя риски на каждой сессии, но Элвин больше не брал на себя дополнительных рисков, и мы не могли взяться за новое дело. И вскоре, как по расписанию, Элвин начал спрашивать, что мы делаем.
— Я озадачен вашим подходом. Я упускаю из вида то, в каком именно направлении мы движемся. Мы пытаемся помочь мне устранить мой страх смерти? В конце концов, разве не все мы боимся смерти? Разве вы не боитесь?
— Естественно, я боюсь. Страх смерти заложен в каждом из нас. Он необходим, чтобы выжить. Те, кто был послан сюда без этой черты, отсеялись еще тысячи лет назад. Поэтому нет, моей целью не является устранить страх, но для вас, Элвин, этот страх перерос во что-то большее, в ужас, который преследует вас в повторяющихся ночных кошмарах и вторгается в вашу повседневную работу. Я прав?
— Ну, не совсем. Я заметил, что я немного изменился. Возможно, мне стало лучше. Мне больше не снятся ночные кошмары, у меня всё наладилось на работе, я теперь редко думаю о Джэйсоне. И что теперь? Интересно знать, мы на этом заканчиваем?
Этот вопрос часто возникает в терапии, когда симптомы ослабевают и пациенты снова обретают равновесие. На самом ли деле пришло время остановиться? Достаточно ли только лишь убрать симптом? Или нам следует стремиться к большему? Следует ли нам даже не пытаться менять лежащий в основе всего характер пациента и его стиль жизни, которые породили все эти симптомы? Я старался быть тактичным, пытаясь подвести Элвина к следующему объяснению: «В конечном счете решение о том, завершили ли вы терапевтический процесс и готовы ли остановиться, остается за вами. Но я думаю, что нам не следует упускать возможности поближе посмотреть на то, что помогло вам сделать успехи. Если мы сможем определить, какие факторы оказались полезными, то вы сможете самостоятельно прибегать к ним в будущем».
— Что нам помогло? Сложный вопрос. Несомненно, помогают беседы с вами. Но как? Мне остается только догадываться. Может быть, именно раскрытие сути вещей, их обнаружение, возможно, впервые в жизни. Несомненно, осознание того, что вам искренне интересно, помогало мне. Я не испытывал подобного чувства ни с кем с тех пор, как умер мой отец.
— Да, я ощущал это. И чувствовал, что вы берете на себя реальные риски и с пользой проводите наше совместное время.
Я подумал в этот момент, что пока все идет хорошо, и тогда я попытался пойти дальше.
— Но сейчас, я думаю, мы готовы к большему. Я думаю, важно выяснить, почему вы устраиваете свою жизнь именно таким образом. Вы обладаете хорошими социальными навыками, кажется, что вам комфортно в своем теле, и вы сказали, что извлекли пользу из близкого общения со мной. В связи с этим у меня возникает вопрос: почему вы отказываетесь от возможной близости с другими? В чем заключается выгода жизни в такой изоляции?
Элвин, по всей видимости, не оценил моего вопроса и, покачав головой, сказал:
— Смотрите, есть континуум между личным и общественным. Некоторые являются экстравертами по природе, а некоторые просто предпочитают оставаться закрытыми. Я думаю, что я нахожусь на отметке континуума «закрытый». Мне нравится быть одному.
Вот! На терапевтическом жаргоне сопротивление дало о себе знать. Я упорно продолжал, хотя знал, что он будет стоять на своем.
— Только что, несколько минут назад, вы говорили о том, насколько вам было комфортно говорить со мной по душам и видеть мой интерес к вам.
— Это правда, но я не нуждаюсь в этом постоянно.
Время сессии подошло к концу, и, как только мы остановились, Элвин сказал:
— Я думаю, что так мы далеко не уйдем.
Когда я думал о нашей сессии, я удивлялся, как быстро все может измениться. До этой сессии мы с Элвином были союзниками во всем, а теперь, внезапно, оказалось, что мы находимся по разные стороны. Нет, чем больше я думал о том, что произошло, я понимал, что сильное сопротивление Элвина не было для меня полной неожиданностью. И что я предрекал это раньше, когда мое исследование его отношений с женщинами постоянно сходило на нет. Я помню, как он отказывался отвечать на этот вопрос, а я все возвращался к нему, недоумевая, почему у него отсутствует интерес к тому, чтобы понять себя лучше. Как правило, бросающееся в глаза отсутствие интереса обычно является знаком, сообщающим психотерапевту, что пациент не хочет идти глубже. Я знал, что будет не просто.
Борьба продолжалась и на последующих сессиях. Сила, с которой он отказывался смотреть на свою социальную самоизоляцию, убедила меня в том, что в игре задействованы очень мощные силы. Я успел повидать достаточно изолированных, замкнутых индивидов, но я редко встречал кого-либо с такими компетентными социальными навыками и с такой способностью к близости. Я был сбит с толку. Творилось что-то странное.
— Позвольте мне поделиться с вами кое-чем, Элвин. На одной из наших первых встреч, когда вы мне рассказывали о вашем двадцатичетырехчасовом расписании, мне было немного грустно за вас. Казалось, что в вашей жизни так мало тепла и человеческих взаимоотношений. И это совершенно не вяжется с тем Элвином, которого я знаю, ни с вашей искренностью, ни со способностью к близости. И это совершенно не подходит тому образу семейной жизни, в которой вы выросли. Я знаю, что у вас были проблемы с вашим братом; тем не менее вы описывали своих родителей как заботливых и воспитанных, построивших отношения на любви и партнерстве. Люди с основой подобной вашей, не изолируют себя от других в зрелом возрасте.
— Я допускаю, что мне есть еще куда меняться, и я попытаюсь это сделать.
Я продолжал пытаться ослабить его сопротивление.
— Я вспоминаю, что вы говорили, как десять лет назад, когда ваши родители умерли, вы жалели о том, что они никогда не увидят ваш брак и своих внуков. Что теперь с этими сожалениями? И какие у вас есть сожаления касательно себя? Вы сейчас живете именно той жизнью, которую надеялись прожить?
— Как я уже сказал, я попытаюсь измениться. Но это не является для меня первоочередной и центральной проблемой. Вы помните, почему я к вам пришел? Я пришел из-за беспокойства, которое меня одолевало после смерти моего брата. И моя социальная жизнь не имеет никакого отношения к этому.
Я вытащил последнюю стрелу из своего колчана:
— Я не согласен. Есть прочная связь между двумя этими вещами. Позвольте мне попробовать ее объяснить. Я то и дело замечаю, что величина испытываемого страха смерти имеет непосредственное отношение к величине жизни, которая остается непрожитой. И именно это является причиной, по которой я пытаюсь сфокусироваться на качестве вашей жизни сейчас.
Поскольку я ударил по резонирующей струне, Элвин на минуту глубоко задумался, но потом ответил:
— Возможно, когда-нибудь в будущем. В данный момент я чувствую себя хорошо, и у меня нет желания заниматься этим вопросом сейчас.
«Анализируй сопротивление, анализируй сопротивление», — повторяю я свою мантру, когда сталкиваюсь с подобного рода тупиковой ситуацией. Я упорно продолжал:
— В течение нескольких первых часов, проведенных вместе, я был впечатлен вашим желанием исследовать свои ответы, касающиеся смерти вашего брата, и вашим мужеством, с которым вы делились со мной интимными аспектами вашей жизни. Но на наших последних сессиях мы на самом деле бьемся о стену. Вы отказываетесь идти дальше, но я абсолютно убежден, что вы сами знаете, что здесь есть еще над чем поработать. Такое впечатление, что вы мне больше не доверяете.
— Нет, вот последняя часть — это неправда.
— Тогда помогите мне понять, что происходит. Где у нас что не так?
— Дело не в вас, Ирв, дело во мне. Видите ли, есть некоторые вещи, которые я еще не готов обсуждать.
— Я знаю, это выглядит так, как будто я вас извожу, но не откажите мне в одной любезности. Позвольте мне задать вам последний вопрос. У меня есть подозрение, что то препятствие, с которым вы сталкиваетесь, связано с вашими взаимоотношениями с женщинами. Ранее вы не описывали ваши отношения как сходящие на нет. Мне хотелось бы знать: то, что вы не готовы обсуждать, относится к сексуальной стороне этих взаимоотношений?
— Нет, дело не в этом.
— Тогда в чем дело? — Я знал, что это было что-то из ряда вон выходящее. Я измучил своего пациента, но не мог остановиться. Я был снедаем любопытством, и оно взяло надо мной верх.
К моему удивлению, Элвин таки с грохотом открыл дверь:
— Я встречался со многими потрясающими женщинами, и всякий раз происходило одно и то же. Мы встречались, ужинали, у нас был отличный секс, мы нравились друг другу, а затем, рано или поздно, после нескольких свиданий, женщины приходили ко мне домой. И на этом всё заканчивалось.
— Почему? Что происходило?
— Стоило им только увидеть мою квартиру, как я их больше не видел.
— Почему? Что такого они увидели?
До меня все еще не доходило, и я необычайно медленно соображал.
— Они расстраивались. Им не нравилось то, что они видели. Не нравилось то, как я слежу за домом.
Мы с Элвином одновременно посмотрели на часы. Мы на несколько минут задержались. Ему не терпелось уйти, а я тянул время. Я решил рискнуть.
— Я по-настоящему рад, что вы доверили мне это. И собираюсь предложить вам нечто необычное, что может быть чрезвычайно важно для вашей терапии. Я предлагаю провести нашу следующую сессию у вас дома. Что вы скажете насчет того, чтобы встретиться ровно через неделю в шесть вечера?
Элвин глубоко вздохнул и постарался успокоиться.
— Я не уверен. Я должен подумать об этом. Дайте мне подумать до утра, и завтра я вам позвоню.
— Конечно, звоните мне с семи до десяти утра.
Это было то время, когда меня никто не беспокоил и я мог писать. Но это было действительно важно.
На следующее утро, когда на часах была одна минута восьмого, Элвин позвонил:
— Ирв, я не справлюсь с этим. Я всю ночь не спал и был как на иголках. Я просто не хочу, чтобы вы приходили ко мне домой, и не хочу проводить бессонные ночи в ожидании следующей недели. Я хочу прекратить терапию.
Много всего пронеслось в моей голове. Я уже был довольно опытным для того, чтобы знать, что многие пациенты могут возвращаться к психотерапии позже. Они выполняют некоторую работу, меняются, а затем прерывают ее. После того как терапия прекращена, они закрепляют свои успехи месяцами или годами, а потом, в отдаленном будущем, они возвращаются для дальнейшей и зачастую более всеобъемлющей работы. Любой зрелый терапевт знает об этом и проявит сдержанность. Но я не чувствовал себя настолько зрелым.
— Элвин, я уверен, что вы расстраиваетесь, представляя мою реакцию на ваш дом. Возможно, вам очень стыдно, возможно вы беспокоитесь о моем отношении к вам?
— Не могу отрицать, что отчасти так оно и есть.
— У меня есть ощущение, что ваши мысли разобщены. Вы ссылались на одну часть — часть, переполненную стыдом. Но есть еще и другая часть, которая жаждет изменений. Это та часть, которая решила поделиться со мной природой вашей проблемы, часть, которая действительно хочет жить по-другому. И именно эту вашу часть я и хочу привлечь. Вам не придется ждать целую неделю, давайте встретимся сегодня. Какое у вас расписание на сегодняшнее утро? Я могу приехать прямо сейчас.
— Нет, это для меня слишком.
— Элвин, вы отказываетесь от возможности устроить вашу жизнь иным, более удовлетворительным образом, и я думаю, вы отвергаете этот вариант, потому что боитесь моего осуждения. Но вам уже известно, что все эти страхи необоснованны. И, во-вторых, позвольте показать вам перспективу космического масштаба: вы позволяете страху какого-то моего мимолетного мнения о вас повлиять на всё направление вашей единственной и неповторимой жизни. Это имеет смысл?
— Хорошо, Ирв. Вы меня убедили. Но я не могу сделать это прямо сейчас. Я уже ухожу на работу, и весь день у меня плотно расписан.
— В котором часу вы освобождаетесь?
— Около семи вечера.
— Как вы смотрите на то, чтобы я заехал к вам в семь тридцать и мы бы провели сессию?
— Вы уверены, что мы поступаем правильно?
— Поверьте мне. Я уверен.
Ровно в семь тридцать я подъехал к его привлекательному небольшому дому в Саннивейл, в нескольких милях от моего кабинета в Пало-Альто. Входная дверь была приоткрыта, и к ней скотчем была приклеена записка «Входите». Я позвонил в дверь и вошел. В самом конце гостиной в большом кресле сидел Элвин, повернувшись лицом к окну. Мне был виден только его затылок. Он не оборачивался.
Я хотел пройти к Элвину, но не совсем понимал, как именно я могу это сделать. Пол был практически не виден, за исключением нескольких маленьких участков. Почти вся его поверхность была закрыта высокими стопками старых телефонных книг (где он их все нашел?), большими книгами по искусству, книгами с железнодорожным расписанием, стопками пожелтевших газет и грудой старых научно-фантастических книг. Мне нравится научная фантастика, поэтому мне пришлось сдерживать себя, чтобы не забраться на холм из New York Times и не начать просматривать их.
Единственным местом, где можно было увидеть деревянный пол, были узкие, всего десять дюймов в ширину, тропинки, одна из которых вела в прилегающую кухню, другая — к креслу, в котором сидел Элвин, и третья — к большой софе, покрытой другими пыльными книгами, а также кучей старых рентгеновских снимков и медицинских карт.
На дворе был 1982 год, и патологическое накопительство все еще являлось привычной темой психиатрии или дневного телеэфира. До этого я ни разу не видел и даже не представлял себе ничего подобного тому, что увидел у Элвина дома. Мне было вполне достаточно, чтобы не стремиться проникнуть в другие комнаты, и я осторожно направился к креслу, стоящему рядом с креслом Элвина, и опустился в него, упершись глазами в его спину.
— Элвин, — сказал я громко, поскольку кресла были высотой более пятнадцати футов, — спасибо вам за то, что встретились со мной здесь. Это важно, что вы позволили мне увидеть ваш дом, и сейчас я более чем когда-либо чувствую, что нам необходимо продолжить наши встречи. Я знаю, насколько это для вас тяжело, и я ценю, что вы впустили меня в свою жизнь и в свой дом.
Элвин кивнул в ответ, но продолжал хранить молчание.
Я не мог сказать ни слова. Я знал, что в конечном итоге мы постараемся разобраться с патологическим накопительством, работая над его значением и его происхождением, но на данный момент было необходимо, чтобы мы испытали на прочность наши взаимоотношения, которые сейчас были замутнены унижением и гневом.
— Элвин, мне жаль, что вам приходится через это проходить, но другого пути нет. Мы должны вместе посмотреть правде в глаза. Я знаю, это для вас трудно, но это большой шаг вперед, огромный шаг, и нам нужно тщательно это обсудить. Есть ли здесь место, где мы могли бы сесть поближе и поговорить?
Элвин покачал головой.
— Или, возможно, мы могли бы прогуляться по кварталу?
— Не сейчас, Ирв. Это всё, на что я сегодня способен, и я хочу остановиться.
— Ладно, тогда завтра. Мы можем встретиться завтра в это же время, в семь тридцать, в моем кабинете?
Элвин кивнул.
— Первым делом я позвоню вам утром.
Еще некоторое время я посидел молча, а затем ушел.
На следующее утро Элвин позвонил. Его слова меня не удивили:
— Ирв, мне жаль, но я попросту не могу этого сделать. Не думайте, что я не ценю то, что вы делали, но я не могу больше с вами видеться. По крайней мере, сейчас.
— Элвин, я знаю, что сильно на вас надавил, возможно, слишком сильно, но посмотрите на то, что мы сделали. Мы на пороге некоего переломного момента.
— Нет. Не сейчас. Мы закончили. Возможно, я вам потом позвоню. На данный момент я могу справиться с этим самостоятельно. Я начну приводить в порядок свой дом.
Я закрыл папку Элвина. После того визита к нему домой я больше его не видел и ничего не слышал о нем, до тех пор пока мы накануне не встретились на похоронах у Молли. Но что он там делал? Что связывало его с Молли? Я вспомнил, что в течение некоторого времени после той нашей последней встречи я думал об Элвине, и мне было интересно, что с ним случилось, и, прогуливаясь по коридорам или сидя в кафетерии больницы, я вглядывался в окружающих меня людей, ища его глазами. Я также помню, как после моего последнего сеанса с ним я какое-то время разговаривал со своим старым близким другом, тоже психотерапевтом, чтобы помочь себе справиться со своим собственным смятением от мысли о том, как сильно я испортил этот случай. Но сейчас, после нашей вчерашней встречи на панихиде по Молли, мне пришлось заново его пересмотреть. Действительно ли я его провалил? Элвин выглядел отлично, у него двое детей и прекрасная жена, которая сказала, что их брак — это моя заслуга. Как это всё могло случиться? Должно быть, я был более эффективен, чем я думал. Я был снова охвачен любопытством.
Мы встретились за чашкой кофе в маленьком кафе неподалеку от больницы, заняв угловой столик для большего уединения.
— Прошу меня извинить, — начал я, — что мне потребовалось время, чтобы вспомнить вас. Как я уже говорил, с возрастом моя память на лица только ухудшается. Но не думайте, что я не думал о вас, Элвин. Я часто размышлял о том, как вы поживаете, особенно после того, как я думал, что наша работа закончилась преждевременно, оставив вас наедине с проблемами, над которыми еще нужно было работать. Мне бы хотелось довести это дело до конца. Вы знаете, я думаю, что я сразу вас вчера не узнал, потому что не ожидал увидеть вас на похоронах Молли. Откуда вы ее знаете?
На лице Элвина появилось удивление.
— Вы не помните? Спустя один или два дня после нашей последней сессии вы позвонили мне, сказали ее имя и посоветовали связаться с ней для того, чтобы она помогла мне привести в порядок мой дом.
— Ну и ну, я совершенно про это забыл. И вы все-таки с ней связались?
Элвин энергично кивнул.
Поделиться книгой: