Помоги проекту - поделись книгой:
— О да, совсем недавно, и отчасти благодаря вашему докладу. В противном случае я не смог бы нормально работать все эти годы. Я знаю, вы бы не хотели, чтобы ваши рентгенограммы изучал кто-то, кого беспокоит мысль о том, как вы будете себя чувствовать, прочитав его отчет.
— Несомненно. Наши области деятельности отличаются друг от друга, не так ли? Я стараюсь быть ближе, а вы стараетесь соблюдать дистанцию.
Он утвердительно кивнул, и я продолжил:
— Но вы сказали, что изменения произошли «отчасти» благодаря моему докладу. Есть какое-то предположение касательно того, что еще могло этому поспособствовать?
— Больше, чем предположение. Это была смерть моего брата пару месяцев назад. За несколько недель до его смерти он попросил посмотреть его рентгеновские снимки. Рак легких. Заядлый курильщик.
— Расскажите мне о вас и вашем брате.
Как закоренелый психиатр, я был научен проводить высокосистематическое интервью — начинать с выявления запроса и затем следовать по протоколу — история заболевания, за которой следуют изучение семьи пациента, его образование, социальная жизнь, сексуальное развитие и карьера — и затем переходить к замысловатому психиатрическому обследованию. Но у меня не было стремления следовать какой-то схеме; прошли уже десятки лет с того времени, когда я действовал так методично. Как все опытные психотерапевты, в вопросах поиска информации я по большей части опирался на интуицию. Я настолько начал доверять своей интуиции, что уже стал сомневаться, а смогу ли я быть хорошим учителем для новичков, которые нуждаются в методологических рекомендациях на первых порах.
— Когда мой брат, Джэйсон, позвонил мне и попросил посмотреть его рентгеновские снимки, — сказал доктор Кросс, — это был первый раз, когда я услышал его голос, за последние 15 лет. Мы были в ссоре.
Он вздохнул и посмотрел на меня, его губы дрожали. Я не ожидал этого увидеть. Это был первый проблеск уязвимости.
— Расскажите мне об этом, — сказал я более мягко.
— Джэйсон на два года младше меня — был на два года младше меня — и, я полагаю, ему трудно было тягаться со мной. Я был хорошим парнем, всегда лучшим в классе. И непременно всякий раз, когда Джэйсон переходил в новую школу, его встречали учителя, хором хвалившие меня и говорившие, что они надеются, что и он будет таким же, каким был я. В конце концов, он решил не соревноваться, отказаться от участия в этой игре. В старшей школе он редко открывал книгу и основательно налег на наркотики. Возможно, он и не мог соревноваться. Я не думаю, что он на самом деле был таким уж выдающимся.
В конце нашего последнего курса, он связался с девчонкой, которая поставила крест на его будущем. Она была наркоманкой, привлекательной в дешевом смысле, интеллектуально недалекой, и ее жизненным стремлением было стать маникюршей. Вскоре они обручились, и однажды вечером он привел ее домой на ужин. Это была катастрофа библейского масштаба. У меня до сих пор эта картина перед глазами: двое, немытые и нечесаные, постоянно обнимающиеся, выставляя это всем на показ. Моя родня была шокирована и возмущена. Признаться честно, я тоже.
Каждый член семьи испытал отвращение к его подружке, но никто ничего не сказал, потому что все знали, что Джэйсон сделает всё в точности наоборот. Поэтому мои родители поручили мне оберегать его от нее. Они также заставили меня пообещать, что я никогда не упомяну того факта, что они попросили меня вмешаться. После у нас с Джэйсоном был обстоятельный разговор, и я ему все выложил. Я сказал ему, что женитьба — это важное решение, что придет то время, когда он захочет большего, намного большего от жены, и что она его погубит. На следующее утро мы проснулись и обнаружили, что он сбежал со всеми деньгами и столовым серебром. Больше он ни с кем из нас не разговаривал.
— Семья поставила вас в затруднительное положение. Поговори вы с ним — это плохо, и не поговори — тоже плохо. У вас есть еще братья, сестры?
— Нет, только нас двое. Оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, я мог бы быть лучше как старший брат и мне еще давным-давно следовало больше стараться наладить контакт с Джэйсоном.
— Давайте отметим этот факт и вернемся к нему позже. Прежде всего, расскажите мне, что случилось с вашим братом после того, как вы поссорились.
— Он просто пропал. С тех пор всё, что мы знали о нем, это были редкие случайные обрывки информации, которые долетали до нас от его знакомых. Он был строителем, потом каменщиком. Я слышал, что он был достаточно успешен в этом деле и впоследствии занялся строительством каминов и каменных стен. Продолжал злоупотреблять наркотиками. А затем, как гром среди ясного неба, пару месяцев назад раздался телефонный звонок: «Элвин, это Джэйсон. У меня рак легких. Ты можешь посмотреть мои рентгеновские снимки? Мой доктор сказал, будет здорово, если ты их посмотришь».
Естественно, я согласился, узнал имя его доктора и пообещал, что свяжусь с ним в тот же день. Я выяснил, что Джэйсон живет в Северной Каролине и поинтересовался у него, могу ли я его навестить. После паузы, настолько длинной, что я подумал, что он повесил трубку, он согласился.
Я посмотрел на лицо доктора Кросса. Он выглядел таким напряженным, таким печальным, что я подумал, не перебор ли это, не слишком ли рано мы заговорили на эту тему. Мы едва успели поздороваться, как уже нырнули в глубокую и очень темную воду. Я решил дать ему передохнуть и поразмышлять о том, что к этому моменту успело с нами произойти.
— Мой план, как я уже говорил вам по телефону, заключается в том, чтобы провести сегодня консультацию и посмотреть, хорошая ли это идея — начинать психотерапию. Вы до этого были на терапии?
Он покачал головой.
— Нет, я впервые.
— Хорошо, скажите мне, доктор Кросс…
— Если вы не возражаете, можете звать меня Элвин.
— Хорошо, а вы меня — Ирв. Итак, скажите мне, Элвин, что вы можете на данный момент сказать о нашем разговоре? Кажется, что мы быстро погрузились в тяжелые чувства. Возможно, слишком быстро?
Он покачал головой.
— Вовсе нет.
— Мы на правильном пути? Это то, что вы надеялись обсудить?
— Моя реакция на смерть Джэйсона — вот именно то, что я хотел обсудить. Я лишь удивлен, приятно удивлен, что мы уже подошли к этому вопросу.
— Возникли ли у вас на данный момент какие-либо вопросы ко мне? — спросил я, желая сделать нормой возможность взаимного обмена.
Он казался озадаченным, затем он покачал головой и сказал:
— Нет. Что мне хотелось сделать больше всего, так это именно рассказать вам эту историю. Мне нужно было высказаться.
— Пожалуйста, продолжайте.
— После разговора с Джэйсоном я прямиком отправился в аэропорт и полетел в Северную Каролину, чтобы навестить его. Сначала я заехал в Роли7 к его врачу, где посмотрел рентгеновские снимки Джэйсона. Опухоль была злокачественной. Она проникла через его левое легкое и пошла метастазами в ребра, позвоночник и мозг. Надежды не было. Около часа я ехал по скоростной автостраде, а затем три мили книзу от Северной Каролины по грунтовой дороге, ведущей к захудалому домишке, больше похожему на лачугу, хотя и с внушительным каменным камином, построенным им лично. Я был поражен тем, как выглядел Джэйсон. Рак уже сделал большую часть своего дела и превратил моего младшего брата в старика. Джэйсон выглядел изнурённым. Его тело было ссутулено, а лицо было бледным и усталым. И он без остановки курил марихуану. Когда я пожаловался на запах, он перешел на табак. «Не очень хорошая идея при раке легких», — чуть было не сказал я, но вовремя прикусил свой язык. Увидев снимки, я знал, что мои слова будут бессмысленны.
Поэтому я присел и наблюдал, как мой младший братец, снедаемый раком, выкуривает одну сигарету за другой. Пару раз, когда он закуривал, я ловил на себе его взгляд. Я был уверен, это был взгляд пренебрежения. Я никогда не забуду эту картину.
— Немного напоминает мне ту дилемму, с которой вы столкнулись много лет назад, когда не одобрили невесту, которую он выбрал. Поговори вы с ним — это плохо, и не поговори — тоже плохо.
— Я тоже об этом подумал. Продолжать курить было безумием, но еще большим безумием было бы, если бы я ему об этом сказал. И в тот раз говорить ему о том, что я думаю о его невесте, было неверным решением, хотя мои предположения касательно их отношений в точности подтвердились. Мне стыдно признаваться в этом, но на мгновение я испытал чувство удовлетворенности, когда он сказал мне, что несколько лет назад его жена и младшая дочь исчезли вместе со всеми деньгами, которые были спрятаны в доме. Больше про нее он ничего не слышал. Я подозреваю, что они занимались тем, что выращивали и распространяли траву.
— А что произошло потом между вами двумя?
— У меня была последняя попытка проявить себя, как хороший старший брат. Я сделал всё, что мог. Я спросил, что ему сказали о его состоянии. Его доктор был с ним откровенен, он сказал, что лечение особо уже ничем не поможет и что практика показывает, что жить ему осталось всего несколько месяцев. С тяжестью на сердце я подтвердил диагноз доктора и его неутешительный прогноз. Я дал ему несколько медицинских советов касательно того, как справляться с болью. Я сказал ему, что он не один, что я буду с ним. Я хотел обнять его, но время сделало расстояние между нами трудно преодолимым. Я предложил ему денег, но беспокоился, что он потратит их на наркотики. Тем не менее я оставил ему три сотни долларов на кухонном столе перед тем, как уйти. Возможно, он оценил это, но так этого и не признал. Я не знал, что еще я мог сделать. Он даже не стал рассматривать возможность переехать в Калифорнию — предложение, которое я сделал очень вяло. Так же как он не стал рассматривать химиотерапию или любое другое лечение, которое могло бы немного замедлить рак или облегчить его страдания. «Это ничего не изменит, и мне наплевать», — сказал он. Я сделал все возможное для того, чтобы поговорить о нашей семье, о нашей прошлой совместной жизни, но он сказал, что хочет всё это забыть. Возможно, Ирв, вы бы знали, что еще можно было сказать. Но я зашел в тупик. Когда я уезжал, он согласился оставаться со мной на связи, но у него не было телефона. Он сказал, что воспользуется телефоном соседа, чтобы позвонить мне.
— Он позвонил?
— Нет, он так и не позвонил. И я не мог связаться с ним. Спустя несколько недель из госпиталя Северной Каролины пришло известие о том, что он умер. И я поехал обратно на восток, чтобы похоронить его на нашем семейном кладбищенском участке.
— Что вы переживали в этот период?
— Одиночество. Были только уже постаревшие дядя с тетей и пара кузенов, которые едва его знали. Мои родители десять лет назад погибли в автокатастрофе от лобового столкновения. На похоронах я, не переставая, думал о том, что хорошо, что родители мертвы, и им не приходится видеть все это. Что за грустная жизнь, прожитая впустую!
— И тогда-то ваши чувства касательно вашей работы и изменились?
— Да, вскоре после этого. Я приходил в ужас от мысли о том, что нужно идти на работу, просматривать рентгенограммы и писать отчеты, сообщающие пациентам о том, что они скоро умрут. И всё на работе, особенно снимки грудной клетки, напоминало мне о Джэйсоне.
На мгновение я погрузился в размышления. Все выглядело довольно очевидно. Успешный человек травмирован смертью брата, переполнен страхом смерти и получает частые напоминания о ней в своей каждодневной работе. Я был почти уверен в том, что я понимал, что происходит, и что точно знаю, как ему помочь. Поскольку наш час подходил к концу, я сказал ему, что я думаю, что смогу ему помочь, и предложил, чтобы мы встречались каждую неделю. Казалось, он расслабился, так, как будто бы он только что успешно прошел прослушивание.
На следующей сессии я получил некую дополнительную информацию о его биографии. Его отец был семейным врачом в сельской местности Вирджинии, а его мать работала рядом с ним медсестрой в их домашнем кабинете. Элвин прямиком пошел по родительским стопам — поступил на подготовительное отделение в университет Вирджинии, затем в медицинскую школу в Нью-Йорке, а потом в ординатуру по рентгенологии в Калифорнии. Он был холост; часто встречался с женщинами, но все эти отношения были непродолжительными. Более того, он ни разу не был на свидании с тех пор, как позвонил Джэйсон.
Я попросил его детально описать мне его типичный день, начиная со времени отхода ко сну. Это упражнение было оправданным, поскольку во многом пролило свет на жизнь Элвина, в частности я узнал, насколько незначительное место отведено в его жизни близости. Хотя в течение рабочего дня он был полностью занят общением со студентами и коллегами, помимо этого он практически ни с кем не контактировал. Он проводил выходные в уединении, в основном сплавляясь на каяке, и практически все его приемы пищи проходили также в одиночестве: завтрак и ланч — в кафетерии больницы, еда на вынос, чтобы поужинать дома, или перекус в каком-либо ресторане, обычно в суши или устричном баре, за стойкой. Его коллеги давно уже оставили идею свести его с какой-нибудь женщиной и стали считать его убежденным холостяком. А некоторые жены факультетских коллег пытались превратить его в дядю семьи, приглашая на выходные или на семейные праздничные ужины. У него не было близких друзей или приятелей, и хотя у него был непрерывный поток свиданий, который, в большинстве своем (еще до существования Интернета), был результатом размещенных в газете объявлений о знакомствах, отношения всегда сходили на нет после одной-двух встреч. Разумеется, я спросил, занимается ли он самоудовлетворением, но он так и не дал мне ясного ответа, и, что еще более странно, оказалось, что он не проявляет никакого интереса к этому вопросу. Я также взял это себе на заметку для дальнейшего прояснения.
Как правило, у него был хороший сон, обычно по семь-восемь часов в день. И хотя он редко запоминал сны, он вспомнил один повторяющийся ночной кошмар, который снился ему уже несколько раз в течение последнего месяца.
— Я в ванной комнате. Я смотрюсь в зеркало и вдруг вижу, как большая черная птица влетает в комнату. Я не знаю, откуда она прилетела и как она попала внутрь. Огни в доме начинают тускнеть, и затем они полностью гаснут. Все погружается в кромешную темноту. Я испуган и мчусь через другие комнаты, но я слышу и чувствую, как хлопающие крылья преследуют меня. И на этом моменте я просыпаюсь, испуганный, с колотящимся сердцем, и, что удивительно, с электрической эрекцией.
Он усмехнулся получившейся аллитерации.
Я улыбнулся в ответ.
— Электрическая эрекция?
— Гудящая, пульсирующая.
— Какие догадки у вас есть касательно этого сна, Элвин? Просто позвольте вашим мыслям спокойно течь в течение пары минут. Другими словами, попробуйте говорить все, что приходит вам в голову.
— Всё вполне очевидно. Сон о смерти… черная птица… ворон Эдгара По, хищные птицы, стервятники, поедающие животных, сбитых машиной… Я ненавижу стервятников и канюков, и мы с Джэйсоном обычно устраивали вылазки, чтобы пострелять их из двустволки… Я очень отчетливо помню эти охотничьи экспедиции. У нас их было немало. И затем свет в доме тускнел… Я знаю, что это было: это была постепенно затухающая жизнь. Я до смерти боюсь смерти.
— Как часто вы думаете об этом?
— С того времени, как Джэйсон умер, эти мысли терзают меня практически каждый день. До этого почти никогда. Я помню, как меня захлестнула волна мыслей о смерти и одолели страхи после того, как погибли родители. Я уже практически жил в Стэнфорде. И помню этот звонок от тети так, как будто он был вчера. Я смотрел баскетбол по телевизору, игру Warriors — Lakers.
— Как это ужасно, потерять так внезапно обоих родителей!
— Это был такой удар, так внезапно, так неожиданно. Первые две-три недели я ходил словно в густом тумане. Я был слишком потрясен для того, чтобы плакать. А затем, и это странно, спустя некоторое время я пришел в себя и вернулся к своей обычной жизни значительно легче, чем сейчас, после смерти Джэйсона.
— Есть какие-нибудь идеи, почему?
— Я думаю это связано с тем, что у меня нет сожалений по поводу отношений с родителями. Мы любили друг друга. Они мною гордились, и я был хорошим сыном. Они прожили наполненную, стоящую жизнь, они были любимы в своем сообществе, у них был отличный брак, и их миновала участь опустошенной старости. Моя совесть перед ними чиста. Нет сожалений…
— Вы остановились на фразе «Нет сожалений».
— От вас ничего не скроешь. Хотя, я думаю, одно сожаление все же есть. Я жалею о том, что мои родители не дожили до того времени, когда я женюсь и у них появятся внуки.
— Я впервые от вас слышу о браке и детях. Это для вас вероятно?
— Я всегда думал, что да. Даже несмотря на то, что не очень преуспел в этом вопросе.
Я также отметил для себя этот комментарий для дальнейшего исследования и перешел к более насущному вопросу о его печали.
— Я не удивлен, что ваша печаль после смерти Джэйсона сильнее, чем печаль после смерти ваших родителей. Это звучит парадоксально, но мы сильнее печалимся не о потере тех, с кем у нас были наполненные отношения, а о потере тех, в отношениях с кем было много неудовлетворенности и незавершенных дел. После смерти Джэйсона ваши отношения застыли в незавершенном виде, с невозможностью их когда-либо разрешить. Но я настоятельно прошу вас не быть столь требовательным к себе. Джэйсона преследовали его собственные демоны, и совершенно не обязательно, что причиной этого было именно то, что вы не были для него самым лучшим старшим братом.
— Вы имеете в виду, что у Джэйсона была такая участь?
— Несомненно, в этом есть доля правды. Для того, чтобы быть хорошим старшим братом, требуется некоторое участие со стороны младшего брата. Тем не менее, я рад, что у вас была последняя возможность сделать что-то для Джэйсона. Похоже, вы действительно тянулись к нему.
Элвин кивнул:
— Я сделал все, что мог. Было тяжело, когда попытки достучаться до него оставались без ответа. И я чувствовал себя так одиноко на этих похоронах.
— У вас нет никого, с кем бы вы могли разделить эту печаль?
— Только пара кузенов с отцовской стороны, но я никогда не был с ними близок. Мамины родители умерли очень рано, поэтому я с трудом помню своих дядю и тётю.
Поскольку я делал заметки после этой сессии, я перечитал те записи, которые отметил для дальнейшего обсуждения: очевидный страх смерти в ночном кошмаре Элвина, ожидание вступления в брак, его добровольная изоляция как от женщин, так и от мужчин и отсутствие любопытства касательно всего этого. И эта странная «электрическая эрекция» в конце ночного кошмара с черной птицей.
На следующей сессии Элвин по большей части говорил о своей печали по поводу смерти родителей. Он вспомнил тот шок, когда осознал, что стал сиротой. Какое-то время он думал о том, чтобы вернуться обратно в Вирджинию и унаследовать отцовскую практику, но вскоре оставил эту затею.
— Жить жизнью своего отца в Вирджинии было бы равносильно погребению себя заживо. Я предпочел остаться в Калифорнии, но моя печаль не давала мне спать. Этот ужас длился неделями. Как только я выключал свет, мое сердце начинало колотиться, и я уже знал, что спать я сегодня не буду. И так продолжалось каждую ночь.
— Вы, конечно же, пробовали успокоительные?
— Я перепробовал всё, даже такие древние препараты, как секонал, хлоралгидрат, дориден, что угодно. Ничего не помогало.
— Как вы решили эту проблему? Как долго это длилось?
— Со временем… — Он выглядел очень смущенным, и его речь стала очень размеренной.
— Со временем я взял за привычку мастурбировать в постели. Это, ух… это было единственное, что помогало, и с тех пор я мастурбировал каждую ночь. Это стало моим снотворным.
Элвин покраснел, и, казалось, что ему было очень неловко, поэтому я предложил ему перевести дух, чтобы он мог вернуться к процессу, спросив, что происходило между нами.
— Я вижу, как вам неловко об этом говорить.
— «Неловко» — это слишком слабо сказано. Я бы сказал, смущение космического масштаба. Я никогда ни с кем об этом не разговаривал.
— И я хочу вам сказать, что я очень тронут тем, что вы мне доверяете. Но прошу вас, я думаю, это важно — проанализировать ваше смущение более подробно. Вы знаете, что смущение никогда не возникает в одиночестве. Для этого всегда нужен хотя бы еще один человек, в данном случае это я. Я думаю, смущение является результатом вашего ожидания того, как я отнесусь к вашему признанию и какое мнение у меня сложится о вас.
Элвин кивнул.
— Вы можете как-то пояснить ваш кивок?
— Это не так легко. Мне кажется, вы подумаете, что я странный: ребенок, который сосет свой большой палец по ночам, — отвратительный человек, позорящий свою семью. Да, отвратительный человек, это подходит лучше всего. И вас это оттолкнет. И вы скажете: «Не удивительно, что ты не встречаешься с женщинами; ты занимаешься онанизмом каждую ночь».
— Ничего из этого, Элвин. Не додумывайте за меня. Это совсем не то, о чем я думал. Я вас не осуждал. Я был полностью сконцентрирован на том, чтобы попытаться понять. Моя голова гудела от идей. Я думал о том, как после смерти ваших родителей у вас начинало колотиться сердце, когда вы выключали свет и ложились спать, и я пришел к мысли о взаимосвязи сна и смерти. Я знаю, что многие истолковывают сон, потерю сознания как аналог смерти. Вы знаете, что в греческой мифологии Танатос и Гипноз — смерть и сон — братья-близнецы?.
Элвин внимательно слушал.
— Нет, я этого не знал. Любопытно.
— И, — продолжил я, — ваш комментарий касательно того, что вы чувствуете себя сиротой, очень важен. Я слышал, как многие, кто потерял своих родителей, говорили то же. И я знаю, что у меня были точно такие же мысли, когда умерла моя мать, спустя десять лет после того, как умер отец. Когда умирают родители, мы всегда чувствуем себя уязвимыми, не только потому, что мы имеем дело с потерей, но и потому, что мы сталкиваемся с нашей собственной смертностью. Когда мы становимся сиротами, больше нет никого, кто бы отделял нас от могилы. Я не удивлен, что смерть всей вашей семьи заставила вас чувствовать себя незащищенным, напуганным смертью и более уязвимым перед страхом смерти.
— Вы много чего сказали. Вы думаете, что после того, как я выключаю свет, мое сердце начинает колотиться потому, что я испытываю страх смерти?
— Да, я так думаю. Помните, как гасли огни в вашем ночном кошмаре с черной птицей? Наличие темноты закладывает фундамент для осознания собственной смертности. И позвольте мне сказать кое-что, что пришло мне в голову относительно другой части нашей головоломки — о вашем сексуальном возбуждении.
Я знал, что говорю много, слишком много для одного раза, но если уж я начал, то меня было уже не остановить.
— Я думаю, что секс можно назвать витальной противоположностью смерти, ведь разве оргазм не является первым проблеском жизни? Мне известно из множества источников о том, что иногда сексуальные чувства возникали для того, чтобы нейтрализовать страх смерти. Я думаю, что именно этот защитный процесс является причиной «электрической эрекции» в конце вашего ночного кошмара и объясняет использование вами мастурбации для того, чтобы успокоиться и держать на расстоянии страх смерти, чтобы вы могли уснуть.
— Это всё ново для меня, Ирв. Немного многовато для того, чтобы сразу всё понять.
— Я этого от вас и не жду. Важно, чтобы мы возвращались к этому снова и снова. В моей сфере деятельности это называют «проработкой».
В течение последующих сессий я продолжил методично исследовать его озабоченность смертью. Я провел детальный сбор анамнеза тревоги смерти, в котором он воспроизводил все ранние воспоминания о ней. К примеру, я спросил у него, когда он впервые осознал саму идею смерти.
Поделиться книгой: