Помоги проекту - поделись книгой:
— Попробуйте представить себе, — продолжил я. — Вы продолжаете молчать здесь сегодня, пока наше время не истечет. Представьте, что вы уже уходите из моего кабинета. Как тогда вы бы себя чувствовали?
— Хорошо! Я скажу это! Конечно, моя жизнь в опасности! Мне шестьдесят девять лет. Сколько у меня впереди? Моя жизнь в прошлом. Моя настоящая жизнь!
— Ваша настоящая жизнь? Вы имеете в виду на сцене, танцуя с Сергеем?
— Вы когда-нибудь танцевали?
— Только чечетку. Я пробовал подражать Фреду Астеру иногда дома, иногда на улице.
Глаза Наташи распахнулись, и она смотрела на меня с удивлением.
— Шучу. Я один из худших танцоров в мире, но я заядлый зритель и могу себе представить, как это замечательно было для вас выступать перед большой аплодирующей аудиторией.
— Вы знаете, вы довольно игривы для психиатра. И немного соблазнительны.
— Как это для вас?
— То, что надо.
— Хорошо. Тогда расскажите мне, почему прошлая жизнь была настоящей.
— Жизнь была настолько волнующей. Толпы людей, фотографы, небесная музыка, костюмы, и Сергей — поверьте мне, один из самых красивых мужчин в мире, — и алкоголь, и интоксикация танцем, и, да, дикий секс. Всё, что было потом, бледнеет в сравнении.
Наташа сидела на краешке стула, пока говорила, сейчас обмякла и откинулась назад.
— Где ваши мысли сейчас?
— Вот что я должна сказать вам: в последнее время у меня появилась странная мысль, что каждый день, что я живу сейчас, даже очень хороший день, — также и день печали, потому что он отдаляет меня все дальше и дальше от моей настоящей жизни. Разве это не странно?
— Это то, что я говорил ранее. Это как будто настоящая жизнь все еще находится в замороженном состоянии. И если бы у нас был подходящий транспорт, мы могли бы добраться до нее, и все знакомые вещи раскроются, и вы сможете к ним вернуться. Вы понимаете, что я имею в виду?
Когда Наташа кивнула, я пошел дальше:
— И таким образом, эта идея является ключом к пониманию вашего похода в музей. Вы не просто искали Сергея; вы искали свою потерянную жизнь, хотя взрослая часть вашего ума знает, что всё преходяще, что прошлое существует только в уме, и ваш прежний мир сейчас — это только память, электрический или химический сигнал, хранящийся где-то в вашем мозгу.
— Наташа, — я продолжал, — я понимаю вашу ситуацию. Я намного старше, чем вы, и имею дело с теми же проблемами. Для меня одна из самых мрачных вещей в смерти заключается в том, что, когда я умру, весь мой мир, — мир моих воспоминаний, богатый мир, населенный людьми, которых я когда-либо знал, этот мир, кажущийся таким прочным, гранитным, — исчезнет вместе со мной. Пуф! Как вот это: последнюю пару недель я разбирал коробки со старыми документами и фотографиями, и я смотрел на них, особенно на фотографии каких-то улиц из моего детства, или друга, или родственника, которого никто из ныне живущих уже не знает, и я выбрасывал эти фотографии, и всякий раз, когда я это делаю, что-то вздрагивает внутри, когда я вижу, как отшелушиваются куски моего прошлого реального мира.
Наташа сделала глубокий вдох и с мягкостью в голосе сказала:
— Я понимаю все, что вы говорите. Спасибо, что рассказали мне это. Это очень много значит, когда вы говорите о таких личных вещах. Я знаю, вы говорите правду, но трудно принять такую правду. Я скажу вам кое-что: прямо сейчас, в этот самый момент, я чувствую, что Сергей дрожит в моем сознании. Я знаю, что он борется, чтобы остаться там, остаться, чтобы быть навсегда танцующим.
— Я хочу сказать нечто большее о Сергее, — сказал я ей. — Я знаю много людей, которые после праздничных встреч с однокурсниками сразу же влюбляются, иногда в своих старых друзей, часто в тех, кого они толком и не знали. Многие вступают в поздние браки, некоторые успешно, но некоторые с катастрофическими последствиями. Я верю, что многие из них влюбились через ассоциации, это значит, что они любили полную радости юность, их ранние школьные годы, их мечтательные предвосхищения интересной жизни, волшебно и безмерно простирающуюся перед ними. Но это не влюбленность в конкретного человека. Они делали этого человека символом всего, что было радостным в их молодости. То, что я пытаюсь сказать, — Сергей был частью этой волшебной молодости и за то, что он был там в это время, вы наделяете его любовью — вы вкладываете свою любовь в него.
Наташа молчала. Через пару минут я спросил:
— Что сейчас у вас в голове во время этого молчания?
— Я думала о названии вашей книги «Палач Любви5».
— И вы чувствуете, что с вами я был палачом любви?
— Вы же не можете отрицать это?
— Вспомните, вы сказали мне, что влюбились в Павла и была изумительная жизнь с ним, и, когда вы это говорили, я ничего не чувствовал, кроме радости за вас и за него. Так что я не устраиваю облаву на любовь. Мой добыча — мираж любви.
Молчание.
— Немного громче.
— Я слышу такой мягкий голос, шепот внутри.
— И что он говорит?
— Он говорит: «Черта с два, я не откажусь от Сергея».
— Это требует времени, и вы должны двигаться в своем темпе. Позвольте мне задать вам другой вопрос. Мне интересно, есть ли у вас какие-либо изменения с того момента, как мы начали?
— Изменения? Что вы имеете в виду?
— Вчера вы описывали ужасное ощущение от того, что вы оказались за пределами жизни, не испытываете ничего, не присутствуете в настоящем. Этот симптом как-то изменился? Мне кажется, когда вы здесь, вас много на наших сессиях.
— Я не могу отрицать, что вы правы. Я не могу быть больше «здесь», чем это происходит сейчас. Опускание моих ног в кипящее масло сильно помогает моей голове сосредоточиться.
— Вы думаете, я жестокий?
— «Жестокий»? Не то, чтобы жестокий, но жесткий, на самом деле жесткий.
Я взглянул на часы. Оставалось всего несколько минут. Как наиболее эффективно их использовать?
— Наташа, может быть, у вас есть вопросы, которые вы хотите задать?
— Хм, это необычно. Да, у меня есть вопрос. Как вы это делаете? Как вы справляетесь с тем, что вам восемьдесят и вы чувствуете, что конец все ближе и ближе?
Пока я думал над ответом, она сказала:
— Нет, я была жестока. Простите меня, я не должна была об этом спрашивать.
— Там нет ничего жестокого в этом вопросе. Мне нравится, что вы спросили об этом. Я пытаюсь сформулировать, чтобы дать полный и честный ответ. У Шопенгауэра есть цитата, где он сравнивает любовную страсть со слепящим солнцем. Когда оно тускнеет в более позднем возрасте, мы вдруг узнаем о существовании чудесного звездного неба, которое было закрыто или спрятано солнцем. Так что для меня исчезновение юношеских, в чем-то тиранических, страстей позволило мне больше ценить звездное небо и чудо быть живым, и те чудеса, что я раньше упускал из виду. Мне восемьдесят, и я вам скажу что-то невероятное: я никогда не чувствовал себя лучше или больше в мире с самим собой. Да, я знаю, что мое существование близится к концу, но конец был всегда, с самого начала. Разница в том, что сейчас я дорожу удовольствием точной осведомленности об этом, и мне посчастливилось делиться этим с моей женой, которую я знаю почти всю мою жизнь.
— Спасибо. Еще раз скажу вам, как это важно, когда вы говорите мне такие личные вещи. Это забавно, но, пока вы говорили, мне вспомнился сон, который я видела раньше на этой неделе. Я забыла его, но он как раз сейчас вернулся, и очень отчетливо. Я шла по пустынной дороге и как-то так я знала, что последним, кто по этой дороге шел, была моя собака Балу. Потом я увидела Балу на обочине дороги, подошла к нему, наклонилась и посмотрела прямо в глаза. И подумала: «Мы с тобой живые души», а потом я подумала: «Я не лучше, чем он».
— И какие у вас чувства по отношении к этому сну?
— Сначала я была так рада видеть свою собаку снова. Вы знаете, Балу умер за три недели до этого нашего приезда в США. Он был моим другом шестнадцать лет, и мне было трудно пережить эту потерю. На самом деле я рада была моей поездке в США, потому что я думала, что это может помочь преодолеть мое горе. У вас есть собака? Если нет, то вы не поймете.
— Нет, я любитель кошек, тем не менее я думаю, что могу оценить глубину вашей боли.
Она призадумалась и кивнула, как будто была удовлетворена моим ответом.
— Да, это было очень тяжело. Мой муж говорит, слишком глубоко. Он думает, что я была чрезмерно привязана к Балу и что он заменял мне ребенка. Я, кажется, не говорила, что у меня нет детей.
— Таким образом, во сне вы шли по той же дороге, что и Балу неделями раньше, а затем вы посмотрели глубоко в его глаза и сказали: «Мы живые души, и я не лучше, чем ты». Как вы думаете, о чем этот сон пытается сообщить?
— Я знаю, что вы подумали.
— Скажите мне.
— То, что я знаю, что я иду по дороге к смерти, как и Балу.
— Как и все живые души.
— Да, как и все живые души.
— А вы, что вы думаете?
— Я думаю, весь этот разговор всё ухудшает для меня.
— Только то, что для вас является наиболее неудобным.
— Еще несколько исцеляющих сеансов, как этот, и мне понадобится ехать домой на машине скорой помощи.
— Все симптомы, описанные вами вчера, — вытес-ненность из жизни, ощущение изолированности, неприсутствия в собственной жизни — всё служило вам анестезией от боли, присущей живым душам. Давайте посмотрим, с чего мы начали. Вы вошли в кабинет со своей фотографией.
— О, нет, только не это!
— Я знаю, вы запретили мне это обсуждать, но я не послушаюсь вас, потому что это слишком важно. Пожалуйста, послушайте, что я собираюсь сказать. Всё, о чем мы говорили, вы знали. Я не сказал вам ни чего такого, о чем бы вы не знали. Просто легче давать отпор чему-то сказанному извне, чем когда это рождается из собственных глубин. Я верю, что какая-то часть вас уже пришла к тому же выводу, что предлагал вам я. Это всё есть во сне о путешествии по той же дороге, по которой шел Балу. Я поражен, что этот сон, который является ключом к нашей головоломке, вернулся к вам именно тогда, когда мы собирались остановиться. И фотография, которую вы дали мне вначале, была намеком о том направлении, в котором мы должны были идти.
— Вы говорите, что я все это знала? Вы слишком хорошего обо мне мнения.
— Я так не думаю. Я просто был с той частью вас, где пребывает мудрость.
Мы оба посмотрели на часы. Мы должны были закончить в течение нескольких минут.
Когда Наташа поднялась и собрала свои вещи, она сказала:
— Можно я вернусь к вам по электронной почте или скайпу, если у меня появятся еще вопросы?
— Конечно. Но помните: я стар. Так что не откладывайте надолго.
Спасибо, Молли
Несколько месяцев назад я был на похоронах Молли. В течение очень долгого времени она была моим бухгалтером и вообще мастером на все руки, работала на меня не один десяток лет и одновременно была и находкой, и больным мозолем. Впервые я нанял ее в 1980 году для того, чтобы она получала мои письма и оплачивала мои счета, в то время как я жил и писал в Азии и Европе, находясь в годовом творческом отпуске. После того как я вернулся, Молли довольно быстро перестала довольствоваться своей незначительной ролью, и мало-помалу она начала внедряться во все мои домашние дела. Вскоре она стала решать все наши финансовые и бытовые вопросы, платить по счетам, следить за перепиской, вести учет бумаг, рукописей и контрактов. Она уволила моего садовника и вместо него наняла свою команду садоводов, а позднее еще и свою команду маляров, уборщиков и разнорабочих, однако, когда работы было немного, она настаивала на том, чтобы сделать ее самой.
Ее было не остановить. Как-то раз, приехав домой, я обнаружил на своей подъездной дорожке несколько тележек и увидел, как Молли стояла у основания огромного дуба и руководила парнем, сидевшим на дереве, какие ветви ему отпиливать. Удивительно, что она сама не забралась на это дерево. При этом она настаивала на том, что обсуждала со мной этот вопрос, в то время как я был уверен, что нет. Это было последней каплей, и я без промедления уволил ее и потом увольнял ее по меньшей мере трижды по разным поводам, но она всякий раз возвращалась. И когда я протестовал против ее гонорара, она довольно корректно напоминала мне о том, сколько мучительных вечеров мы с моей женой тратили, занимаясь оплатой счетов и подводя баланс чековых книг, пока она не взялась за это. И затем, убежденный этими доводами, я работал на несколько пациенто-часов больше каждый месяц, чтобы платить ей жалованье. Она утверждала, что была необходима и что все эти увольнения и возражения никогда не делались мною от всего сердца, потому что в глубине души я знал, что она была права. Я был глубоко опечален, узнав о ее смерти от рака поджелудочной железы, и знал, что никогда не найду ей замены. Поминки Молли проходили славным солнечным днем на большом заднем дворе в доме ее сына. Я был удивлен, встретив здесь нескольких коллег из Стэнфорда. Я и понятия не имел, что они тоже были ее работодателями, но потом вспомнил, как она соблюдала строгий кодекс конфиденциальности и напрочь отказывалась раскрывать личности тех, на кого работала.
Как только закончилась поминальная служба, я в тот же час встал, поскольку мне нужно было уезжать, чтобы успеть забрать друзей из аэропорта, но только я открыл калитку, как услышал, что меня окликают, и, повернувшись, увидел величавого пожилого человека в великолепной широкополой шляпе, который приближался ко мне в сопровождении очень привлекательной женщины. Видя, что я не сразу узнал его, он представился:
— Элвин Кросс, а это моя жена Моника. Я приходил к вам на терапию полжизни назад.
Терпеть не могу эти неловкие ситуации. Память на лица никогда не была моей сильной стороной, и по мере того, как я старел, она становилась еще хуже. В то же время я подумал, что моего бывшего пациента может ранить тот факт, что я его не помню, поэтому я тянул время в надежде на то, что воспоминания о нем всплывут в моей голове.
— Элвин, рад вас видеть. Приятно познакомиться с вами, Моника.
— Ирв Ялом, — сказала она, — очень рада познакомиться с вами. Я так много слышала о вас от Эла. Я думаю, нашей с ним встречей, нашим браком и двумя нашими замечательными детьми я обязана именно вам.
— Это очень приятно слышать. Простите, что я так медленно всё вспоминаю, Элвин, но в течение нескольких минут я вспомню всё о том времени, которые мы с вами вместе провели, — так это работает в моем возрасте.
— Я работал тогда и, собственно, сейчас продолжаю работать рентгенологом в Стэнфорде6, и пришел к вам вскоре после смерти моего брата, — сказал Элвин, пытаясь оживить мои воспоминания.
— Ах, да-да, — соврал я, — я припоминаю. Я бы с радостью пообщался с вами подольше и получше бы узнал о вашей жизни после терапии, но я спешу в аэропорт, мне нужно встретить своих друзей. Мы могли бы встретиться за чашечкой кофе на неделе и поболтать?
— С удовольствием.
— Вы все еще в Стэнфорде?
— Да.
Он достал свою визитку из кармана и протянул ее мне.
— Спасибо, я позвоню вам завтра, — сказал я на бегу, подавленный своим провалом в памяти.
Позднее этим вечером я заглянул в архив, чтобы найти свои записи об Элвине. Пока я копался в своих файлах с записями о пациентах, я размышлял о той глубине, о тех радостных, а иногда трагичных историях, содержащихся в этих записях. Каждая из них воскрешала в памяти разыгрывающуюся между двумя людьми захватывающую драму, в которую я был вовлечен, и было трудно оторваться от переживания этих старых забытых встреч.
Я нашел папку Элвина Кросса в секции 1982 года, и, хотя мы виделись всего в течение 12 часов психотерапии, это была папка довольно внушительных размеров. Во времена, когда компьютеров еще не было, у меня была такая роскошь, как личный помощник, которому я диктовал длинные заметки по каждой сессии. Я открыл папку Элвина и начал читать. В течение нескольких минут, пожалуйста, всё встало на свои места.
Элвин Кросс, рентгенолог из Стэнфордской больницы, позвонил и попросил о консультации в связи с некоторыми личностными проблемами. Многие стэнфордские врачи, которые приходили ко мне на терапию, имели четкое правило приходить в мой кабинет в Стэнфордской больнице тик-в-тик или даже на несколько минут позже, потому что были обеспокоены мыслью о том, что кто-то может увидеть, как они посещают психиатра. Но только не доктор Кросс, который спокойно сидел в комнате ожидания и читал журнал. Когда я подошел и представился, он поздоровался со мной, крепко пожав мне руку, затем спокойно и уверенно прошел в мой кабинет и сел в свое кресло, ровно держа спину.
Я начал так, как обычно начинаю первую сессию, делясь с ним той информацией о нем, которой располагаю.
— Все, что мне известно о вас, доктор Кросс, следовало из нашего телефонного разговора. Вы врач Стэнфордской больницы, вы услышали мою последнюю презентацию на медицинском «круглом столе» о моей психотерапевтической работе с пациентами, умирающими от рака груди, и подумали, что я мог бы быть вам полезен.
— Да, всё так. У вас был очень живой и необычный доклад. Я уже много лет посещаю заседания «круглых столов», но это было в первый раз, когда я услышал доклад, в котором говорилось о человеческих чувствах, а не показывались бы какие-то слайды с цифрами и отчётами о гистологических исследованиях.
Мое первое впечатление от Элвина Кросса было следующим: обладающий чувством собственного достоинства, привлекательный мужчина тридцати лет, с точеными чертами лица, с легкой сединой на висках и уверенной манерой речи. И он, и я были одеты одинаково: каждый в белый больничный халат с нашими именами, вышитыми темно-синими курсивными буквами на верхнем левом кармане.
— Итак, расскажите мне, что такого я сказал на «круглом столе», что заставило вас подумать, что я могу быть вам полезен?
— Казалось, что вы испытываете очень нежные чувства к своим пациентам, — начал он. — И я был потрясен вашим описанием онколога, спокойно вручившего вашей пациентке результаты ее рентгенограммы; ее ужаса, который она испытала, когда узнала, что ее рак находится на этапе образования метастаз, и как крепко она прижалась к своему мужу от ужаса, что ей вынесли смертный приговор.
— Да, я помню. Но скажите мне, какое отношение имеет это к нашей с вами сегодняшней беседе.
— Дело в том, что я тот самый парень, который пишет эти смертные приговоры. Я пишу подобные отчеты уже довольно долгое время, на протяжении последних пяти лет, и только ваш доклад заставил меня посмотреть на них с другой стороны.
— Сделал их более персонифицированными?
— Именно. В наших рентгеновских кабинетах мы не встречаемся со всем пациентами. Мы обращаем внимание на зоны кальциноза или на размеры утолщений. Мы ищем из ряда вон выходящие случаи, которые можем показать студентам, — смещенные внутренние органы, кость, декальцинированную вследствие миеломы, раздутые петли кишечника, добавочную селезенку. Речь всегда идет о частях, частях тела. И никогда о целостном человеке в его целостном теле. А теперь я думаю о том, как почувствуют себя пациенты и как будут выглядеть их лица, когда доктор зачитает им мои отчеты по их рентгенограмме, и эта мысль несколько меня беспокоит.
— Вы недавно начали так думать? После того, как услышали мой доклад?
Поделиться книгой: