Помоги проекту - поделись книгой:
Арабеск
Я был в недоумении. После пятидесяти лет практики я думал, что видел все, но никогда раньше новый пациент, входя в мой кабинет, не предлагал мне свою фотографию в расцвете юности. И я немного нервничал, когда эта пациентка, Наташа, крупная русская женщина лет семидесяти или около того, пристально смотрела на меня, в то время как я рассматривал фотографию красивой балерины в позе арабеск, величаво балансирующей на кончиках пальцев одной ноги, грациозно протягивая обе руки вверх. Я снова посмотрел на Наташу, которая сейчас уже не была такой стройной, но в ней осталась грация танцовщицы. Она, должно быть, почувствовала, что я пытался уловить в ней следы молодой танцовщицы, подняла подбородок и повернула голову, дав мне получше разглядеть ее профиль. Черты лица Наташи были загрубевшие: то ли от долгих русских зим, то ли от большого количества алкоголя. «Все равно она привлекательная женщина, хотя и не так прекрасна, как прежде», — подумал я, когда еще раз взглянул на фотографию молодой Наташи, чуда элегантности.
— Не правда ли, я была хороша? — застенчиво спросила она. Когда я кивнул, она продолжила: — Я была прима-балерина театра «Ла Скала».
— Вы всегда говорите о себе только в прошедшем времени?
Она откинулась назад.
— Какой бестактный вопрос, доктор Ялом. Очевидно, вы прошли курс дурных манер, обязательный для всех психотерапевтов. Но… — Она помолчала, взвешивая мой вопрос. — Возможно, это и так. Возможно, вы правы. Но вот что странно, в случае балерины Натальи, закончившей танцевать еще до того, как ей исполнилось тридцать — около сорока лет назад, я стала счастливее, гораздо счастливее, с тех пор, как перестала танцевать.
— Вы закончили танцевать сорок лет назад, и тем не менее здесь, сегодня вы входите в мой кабинет и предлагаете мне эту фотографию, словно вы молодая танцовщица. Словно бы вы должны чувствовать, что сегодняшняя Наташа меня не заинтересует?
Она помолчала, моргнула два или три раза, затем оглянулась на минуту, осматривая интерьер моего кабинета.
— Я видела вас во сне прошлой ночью, — сказала она. — Если я закрываю глаза, я все еще вижу этот сон. Я приехала к вам и вошла в комнату. Она была не похожа на эту. Возможно, это был ваш дом, и там было много людей, возможно, ваша жена и семья, и у меня в руках был большой холщовый мешок, набитый ружьями и приспособлениями для их чистки. Я могла видеть вас в углу, в окружении людей, и я знала, что это вы, потому что видела вас на обложке вашей книги о Шопенгауэре. Я не могла сделать ни шагу к вам или просто поймать ваш взгляд. Там было еще что-то во сне, но это всё, что я помню.
— А, и вы видите связь между вашим сном и тем, что вы показывали мне свою фотографию?
— Ружья означают пенисы. Я знаю это от длительного прохождения психоанализа. Мой аналитик сказал мне, что я использовала пенис как оружие. Когда я ссорилась с моим другом Сергеем, ведущим танцором в театре и позднее моим мужем, мне хотелось убежать, напиться, найти пенис, любой пенис — желательно, чтобы его владелец был случайный человек, — и заниматься сексом, чтобы ранить Сергея и почувствовать себя лучше. Это всегда срабатывало. Но ненадолго. Очень ненадолго.
— И какова связь между сном и фотографией?
— Тот же самый вопрос? Вы настойчивы? Возможно, вы намекаете, что я использую эту фотографию себя молодой, чтобы заинтересовать вас сексуально? Это не только обидно, но еще и не имеет никакого смысла.
Ее торжественный заход ко мне с фотографией в руке был загружен смыслом. В этом у меня не было сомнений, но я отложил это на время и вернулся к цели ее прихода.
— Пожалуйста, давайте теперь посмотрим причины, по которым вы обратились ко мне. Из вашего электронного письма я узнал, что вы будете в Сан-Франциско на короткое время и что есть чрезвычайно срочная необходимость встретиться сегодня и завтра, потому что, по вашим словам, вы почувствовали, что «потерялись за пределами вашей жизни и не можете найти дорогу обратно». Пожалуйста, расскажите об этом. Вы писали, что это был вопрос жизни и смерти.
— Да, это так ощущается. Это очень трудно описать, но что-то серьезное происходит со мной. Я приехала в Калифорнию с моим мужем Павлом, и мы занимались тем, что обычно делаем во время таких поездок. Он встретился с некоторыми важными клиентами, мы повидались с нашими русскими друзьями, съездили на машине в долину Напа, сходили в оперу в Сан-Франциско и ужинали в хороших ресторанах. Но почему-то в этот раз все было по-другому. Как бы это лучше сказать? По-русски это значит — отстра-ненно (она произнесла это слово по-русски). Я на самом деле не здесь. Ничего меня не трогает. Я как бы в изоляции; я чувствую, что это не Я здесь, не со мной все эти вещи происходят. Мне тревожно, я очень отвлечена от всего. И не могу хорошо спать. Я бы хотела, чтобы мой английский получше описывал эти вещи. Однажды я жила в США в течение четырех лет и брала много уроков, но мой английский по-прежнему кажется неуклюжим.
— Ваш английский вполне хорош, и вы отлично описываете, как вы себя чувствуете. Скажите мне, как вы это объясните? Что, вы думаете, происходит с вами?
— Я в замешательстве. Я уже говорила, что давным-давно, когда я была в ужасном кризисе, я четыре года проходила психоанализ. Но даже тогда у меня не было такого чувства. С тех пор моя жизнь наладилась. До сегодняшних дней я была полностью здорова в течение многих лет.
— Вот это состояние неприсутствия в вашей жизни: давайте попробуем проследить его в обратном направлении. Как вы думаете, когда это чувство началось? Как давно?
— Я не могу сказать. Это такое странное чувство, смутное ощущение, что трудно найти точку отсчета. Я знаю, мы были в Калифорнии около трех дней.
— Ваше сообщение мне было написано неделю назад; что было до того, как вы приехали в Калифорнию: Где вы были в то время?
— Мы провели неделю в Нью-Йорке, затем несколько дней в Вашингтоне и потом прилетели сюда.
— Что-то неприятное произошло в Нью-Йорке или Вашингтоне?
— Ничего. Просто обычная смена часовых поясов. У Павла было несколько деловых встреч, и я была предоставлена сама себе, чтобы освоиться. Обычно я люблю знакомиться с городами.
— И на этот раз? Скажите мне точно, что вы делали, когда он работал?
— В Нью-Йорке я гуляла, я… как вы это говорите по-английски… рассматривала людей?.. Наблюдала за людьми?
— Да, наблюдала за людьми.
— Вот. Я наблюдала за людьми, делала покупки, проводила дни в музее Метрополитен. Да, я уверена, я чувствовала себя хорошо в Нью-Йорке, потому что я помню, что в один прекрасный солнечный день мы с Павлом заказали экскурсию на лодке вокруг Эллис-Айленд и статуи Свободы, и я помню, что мы оба чувствовали себя замечательно. Так что это было после Нью-Йорка, когда я начала катиться вниз.
— Попробуйте вспомнить поездку в Вашингтон. Что вы делали?
— Я делала то, что и всегда. Я следовала своему обычному шаблону. Каждый день ходила в Смитсоновские музеи: авиации и космонавтики, естественной истории, американской истории, и, о, да, да! Было одно сильное событие, когда я была в Национальной галерее.
— Что произошло? Постарайтесь описать его.
— Я сильно разволновалась, когда увидела огромный баннер на улице о выставке по истории балета.
— Да, и что произошло?
— Как только я увидела баннер, я сразу же бросилась в галерею, я была так взволнована, что толкалась, чтобы протиснуться в первые ряды очереди. Я что-то искала. Думаю, что я искала Сергея.
— Сергея? Вы имеете в виду своего первого мужа?
— Да, моего первого мужа. Это не будет иметь никакого смысла для вас, пока я не расскажу вам кое-что о своей жизни. Позвольте показать вам некоторые главные моменты? Я репетировала речь несколько дней.
Обеспокоенный тем, что она собиралась выйти на сцену и что ее выступление может поглотить все наше время, я ответил:
— Да, короткое резюме было бы полезно.
— Для начала вы должны знать, что мне абсолютно не хватало материнской заботы, и это длительное ощущение нехватки материнской любви было в центре внимания моего анализа. Я родилась в Одессе, и мои родители развелись еще до моего рождения. Я никогда не знала своего отца, а мать никогда не говорила о нем. Моя мать вообще с трудом о чем-либо говорила. Бедная женщина, она всегда болела и умерла от рака, прежде чем мне исполнилось десять лет. Я помню, в мой десятый день рождения…
— Наташа, простите, что прерываю, но у меня дилемма. Поверьте, мне интересно всё, что вы собираетесь сказать, но в то же время я должен быть здесь хронометристом, потому что у нас есть только эти две сессии, и я хочу ради вас использовать наше время эффективно.
— Вы совершенно правы. Когда я на сцене, я забываю о времени. Я потороплюсь и обещаю не предпринимать никаких побочных экскурсий. Во всяком случае, после того, как моя мать умерла, ее сестра-близнец, тетя Оля, забрала меня в Петербург и подняла меня. Тетя Оля была добрым человеком и всегда хорошо ко мне относилась, но она должна была поддерживать и саму себя, она была не замужем, упорно трудилась, у нее оставалось мало времени для меня. Она была очень хорошей скрипачкой и большую часть года гастролировала с симфоническим оркестром. Она знала, что я хорошо танцую, и через год после моего приезда повела меня для прослушивания, где я довольно неплохо себя показала, чтобы быть зачисленной в Академию балета имени Вагановой, где я провела следующие восемь лет. Я стала настолько хорошей танцовщицей, что, когда мне исполнилось восемнадцать лет, я получила предложение от Театра оперы и балета имени Кирова, где потом я танцевала в течение нескольких лет. Именно там я встретила Сергея, одного из великих танцоров, эгоистов и донжуанов того времени, который также является моей большой любовью.
— Вы говорите в настоящем времени? Он все еще остается вашей большой любовью?
Ощетинившись немного на то, что я ее перебил, она резко сказала:
— Пожалуйста, позвольте мне продолжить. Вы просили меня поторопиться, и я спешу и хочу связать это по-своему. Мы поженились с Сергеем, и почти чудом нам удалось сбежать, когда он принял предложение от Ла Скала в Италии. В конце концов, скажите мне, кто мог бы жить в России в те годы? Теперь я должна рассказать про Сергея, он играл ведущую роль в моей жизни. Менее чем через год после того, как мы поженились, меня скрутила резкая боль, и доктор сказал, что у меня подагра. Скажите, вы могли бы представить себе более катастрофическое заболевание для балерины? Нет ничего хуже! Подагра закончила мою карьеру, когда мне еще не было и тридцати. И что же сделал Сергей, любовь всей моей жизни? Он сразу же ушел от меня к другой танцовщице. И что же было делать мне? У меня началось тихое помешательство, и я чуть не убила себя алкоголем и чуть не убила его разбитой бутылкой, располосовав ему лицо, чтобы он запомнил меня. Моя тетя Ольга приехала забрать меня из психиатрической клиники Милана и привезла в Россию, и вот тогда я начала проходить психоанализ, который спас мою жизнь. Тетя нашла одного из немногих в те времена психоаналитиков в России, который практиковал практически нелегально. Большая часть моего анализа была связана с Сергеем, с той болью, которую он мне причинил, с алкоголем, чтобы отказаться от него навсегда, и с тем, чтобы завершить парад мелких дел. И может, с тем, как научиться любить — себя и других.
Когда мое состояние улучшилось, я поступила в университет, и на занятиях по музыке я вскоре узнала, к своему удивлению, что у меня есть талант к игре на виолончели, недостаточный, правда, чтобы выступать, но достаточный, чтобы преподавать, и с тех пор я стала учителем игры на виолончели. Павел, мой муж, был одним из моих первых учеников. Хуже виолончелиста я никогда не видела, но он замечательный человек и, как выяснилось позже, очень умный и успешный бизнесмен. Мы полюбили друг друга, он развелся с женой ради меня, и мы поженились, и сейчас у нас длинная чудесная жизнь вместе.
— Довольно кратко и понятно, Наташа. Спасибо.
— Как я уже сказала, я репетировала это в своей голове много раз. Теперь вы поняли, почему я не хотела, чтобы вы перебивали?
— Да, я понимаю. Ну что ж, давайте теперь вернемся в музей в Вашингтоне. Кстати, если я использую слова, которые вы не понимаете, пожалуйста, остановите меня и скажите об этом.
— До сих пор я все понимала. Мой словарный запас хорош, и я прочитала много американских романов, чтобы поддерживать свой английский. Прямо сейчас я читаю «Хендерсон, король дождя».
— У вас хороший вкус. Это одна из моих любимых книг, и Беллоу — один из наших великих писателей, хотя он и не Достоевский. Но вернемся к выставке, к тому, что вы сказали, и я могу представить, как эмоционально, должно быть, все это было для вас. Скажите мне точно, что именно произошло. Вы сказали, что вы вошли, ища Сергея, мужчину, который, как вы сказали, «является любовью вашей жизни»?
— Да, я совершенно уверена теперь, что Сергей был моей повесткой дня, моей секретной повесткой дня, когда я зашла на выставку. И я имею в виду секрет даже от себя самой. Любовь всей моей жизни не обязательно означает моей сознательной жизни. Вы, известный психиатр, должны понимать это.
— Меа culpa.
Я находил ее мягкие выпады очаровательными и оживленными.
— Я прощаю вас, но только единожды. Теперь к моему посещению выставки. Там демонстрировалось много ранних русских плакатов из Большого театра и из Кировского, и один из них, висевший у входа, был потрясающей фотографией Сергея из «Лебединого озера», летящего в воздухе, как ангел. Изображение было несколько размыто, но я уверена, что это был Сергей, хотя его имя не было указано. Я часами ходила по выставке, но не было никакого упоминания его имени, ни одного-единственного. Вы можете в это поверить? Сергей был как бог, и вот теперь его имени больше не существует… Теперь я вспомнила…
— Что? Что вы вспомнили?
— Вы спросили, когда я впервые начала терять себя. Это произошло тогда. Я помню, что я уходила с этой выставки, как будто я была в трансе, и вот с тех пор я перестала себя чувствовать.
— Вы не помните, не искали ли вы что-то для себя в музее? Фотографий или упоминаний о вашем имени?
— Я не очень хорошо помню тот день. Поэтому я должна восстановить это. Это правильное слово?
— Я понял его. Вы должны реконструировать это.
— Да, я должна реконструировать то посещение. Я думаю, что я была настолько в шоке от того, что имя Сергея не было включено в экспозицию, что я сказала себе: «Если его там нет, то, что же тогда говорить обо мне?» И, возможно, я робко искала саму себя. Там было несколько недатированных фотографий из «Жизели» в «Ла Скала» — два сезона я там исполняла партию Мирты, и помню, я так пристально рассматривала эти фотографии, что мой нос коснулся одной из них, и ко мне подбежал охранник, сердито посмотрел и, указав на воображаемую линию на полу, сказал, чтобы я не пересекала ее.
— Это кажется такой обычной человеческой вещью искать себя на этих исторических фотографиях.
— Но по какому праву я должна искать себя? Повторю — я думаю, что вы это не уловили. Вы не слушаете. Вы не поняли, что Сергей был богом, он парил над нами в облаках, и все мы, все остальные танцоры, смотрели на него, как смотрят дети на величественный дирижабль.
— Я озадачен. Позвольте мне суммировать то, что я узнал на данный момент о Сергее. Он был великим танцором, и вы вдвоем танцевали вместе в России, затем, когда он сбежал танцевать в Италию, вы выбрали поехать с ним, а затем вышли за него замуж. Потом, когда вы заболели подагрой, он тотчас бросил вас и взял себе другую женщину, и в этот момент вы были настолько выбиты из колеи, что полоснули его разбитой бутылкой. Все верно?
Наташа кивнула.
— Верно.
— После того как вы уехали из Италии с тетей, какие дальнейшие контакты у вас были с Сергеем?
— Никаких. Ничего. Я никогда не видела его снова. Никогда больше не слышала о нем. Ни одного слова.
— Но вы все время думали о нем?
— Да, сначала, когда я слышала, как упоминалось его имя, я зацикливалась на нем и должна была стукнуть себя по голове, чтобы нокаутировать его в моем мозгу. Но, в конце концов, я вычеркнула его из своей памяти. Я отрезала его.
— Он причинил вам большой вред, и вы вырезали его из вашей памяти, но на прошлой неделе вы пошли на эту выставку в Национальную галерею, думая о нем как о «любви всей вашей жизни», искали его и затем вырастили в себе возмущение, что он был упущен из виду и забыт. Вы можете видеть мое недоумение.
— Да, да, я вас понимаю. Большое противоречие, я согласна. Поход в музей на выставку превратился в раскопки в моем сознании. Это как слепой поток массированной энергии извергнулся на меня. Я путанно говорю. Вы понимаете меня?
Когда я кивнул, Наташа продолжала:
— Сергей был на четыре года старше меня, так что ему сейчас около семидесяти трех. То есть, если он жив. И все же я не могу себе представить семидесятитрехлетнего Сергея. Это невозможно. Поверьте, если бы вы знали его, вы бы поняли. В моем сознании я вижу только молодого красивого танцовщика с плаката, навсегда парящего в небесах. Слышала ли я что-то о нем? Нет, ни одного слова с тех пор, как полоснула его по лицу! Я могла бы разузнать о нем. Могла бы найти его в Интернете, возможно, в фейсбуке, но я боюсь искать.
— Боитесь чего?
— Почти всего. Того, что он мертв. Или того, что он по-прежнему красив и хочет меня. Того, что мы будем общаться по электронной почте, и что боль в моей груди станет невыносимой, и того, что я снова влюблюсь. Что оставлю Павла и пойду за Сергеем, где бы он ни был.
— Вы говорите так, как будто ваша жизнь с Сергеем просто заморожена на время и случись нечто, и вы вернетесь к нему, все вернется: взаимная любовь, стремительно растущая страсть, даже юная красота — всё будет в точности, как и раньше.
— Всё так.
— В то время как правда, сценарий из реальной жизни, заключается в том, что Сергей либо уже умер, либо выглядит как семидесятитрехлетний морщинистый старик, скорее всего седой или лысый, возможно, немного сгорбленный, возможно, испытывает чувства иные, чем вы к вашему совместному прошлому, возможно, он не по-доброму думает о вас всякий раз, когда видит в зеркале свое лицо со шрамами.
— Говорите, говорите, говорите все, что хотите, но именно в этот момент я не слушала то, что вы сказали. Ни единого слова.
Время закончилось. Шагнув к двери, она заметила свою фотографию на столе и вернулась за ней. Я взял фотографию со стола и протянул ей. Положив ее обратно в сумочку, она сказала:
— Увидимся завтра, но больше ни слова об этой фотографии. Баста!
— Я улетаю сегодня вечером в Одессу, — сказала она, когда мы начали на следующий день. — Я очень плохо спала сегодня из-за вас, так что я не очень сожалею, что это наша последняя встреча. Знаете, ваши слова о Сергее были жестоки. Очень жестоки. Пожалуйста, ответьте на вопрос: вы всегда так разговариваете с вашими пациентами?
— Пожалуй, я рассматриваю это как комплимент той силе, которую вижу в вас.
С немного вопросительным выражением лица она поджала губы, начала было отвечать, но потом спохватилась и вместо этого долго смотрела на меня. Она выдохнула и откинулась на спинку стула. Потом сказала:
— Хорошо, я услышала вас. Я готова. Слушаю. Жду.
— Пожалуйста, начните с того, что расскажите больше о том, какие мысли мешали вам спать сегодня ночью.
— Я спала урывками, потому что большую часть ночи меня преследовал сон, который продолжался снова и снова в разных вариациях. Я посещаю Конго с какой-то делегацией и вдруг не могу никого найти, я оказываюсь совсем одна. Я понимаю, что нахожусь, возможно, в самом опасном месте на земле, и начинаю паниковать. Потом по одной версии я попадаю в пустынный район, стучу в двери — они все заперты, и никого вокруг. По другой версии я вхожу в пустынный дом и прячусь в шкафу, услышав громкий стук приближающихся снаружи шагов. Еще по другой версии я начинаю звонить по мобильному своей делегации, но я не знаю, где нахожусь, и поэтому не могу сказать им, где я. Я предлагаю им принести фонари, чтобы я могла увидеть их из окна. Но потом понимаю, что я в огромном городе и это безнадежное предложение. И так продолжалось всю ночь напролет — ожидание в страхе, что со мной произойдет что-то ужасное.
Она положила руку на грудь.
— Даже сейчас мое сердце колотится, хотя я просто рассказываю вам сон.
— Кошмар, продолжающийся всю ночь. Это ужасно! Какие догадки у вас есть об этом сне? Подумайте и скажите, что приходит вам на ум.
— Я знаю, я читала что-то на днях о зверствах в Африке и о погибших детях, которые встречались на пути армии, но я останавливала себя, чтобы не читать очень много об этом. У меня всегда плохая ночь после прочтения чего-то подобного. Если я вижу убийство по телевизору, я выключаю его и не могу насчитать много фильмов, которые я досмотрела до конца по этой же причине.
— Продолжайте. Скажите всё, что вы помните из этого сна.
— Вот и всё. Я в том месте, где снова и снова моя жизнь находится в опасности.
— Подумайте об этом высказывании «Моя жизнь в опасности». Просто свободно ассоциируйте об этом, я имею в виду: отпустите ваши мысли в свободный полет, наблюдайте за ними как бы на расстоянии и описывайте всё, что будет пробегать перед вами, как будто вы их видите на экране.
После выдоха и проблеска раздражения Наташа откинула голову на спинку стула и начала шептать: «Моя жизнь в опасности, моя жизнь в опасности», — и затем наступила тишина.
Через минуту или две я окликнул ее:
— Немного громче, пожалуйста.
— Я знаю, что вы хотите услышать.
— И вы не хотите сказать это мне.
Она кивнула.
Поделиться книгой: