Помоги проекту - поделись книгой:
Чарльз очень дорожил теми душевными встречами. И позже, вскоре после знакомства с Джеймсом, Чарльз впервые обратился ко мне. Несмотря на то что поиск терапии во время спокойного периода погружения в бизнес и обучения может выглядеть парадоксальным, для того было свое объяснение. Внимание и отеческая забота, которые он получал от Джеймса, разогрели воспоминания Чарльза о смерти отца, и он стал лучше понимать, чего ему не хватает.
Во время четвертого месяца нашей терапии Чарльз позвонил с просьбой о неотложной встрече. Он появился в моем кабинете с пепельным лицом. Подходя медленно к своему креслу и аккуратно опускаясь в него, он с трудом произнес:
— Он умер.
— Чарльз, что случилось?
— Джеймс умер. Обширный инсульт. Мгновенная смерть. Его вдова сказала мне, что у нее был официальный ужин с ее правлением, а придя домой, она нашла его в гостиной лежащим в кресле. Боже! Он даже не был болен! Это совершенно, совершенно неожиданно.
— Как ужасно! Какое это должно быть потрясение для вас!
— Как объяснить это? Я не могу найти слов. Он был таким хорошим человеком и таким добрым ко мне. Для меня было честью знать его. Я знал это! Я знал, что все хорошее не может так долго продолжаться. Господи, я так сочувствую его жене и детям.
— И я очень сочувствую вам.
Более двух недель мы встречались с Чарльзом по два-три раза в неделю. Он не мог работать, плохо спал и часто плакал во время наших сессий. Снова и снова он выражал свое уважение к Перри и благодарность за то время, которое они провели вместе. Вновь проявилась боль минувших потерь, она была связана не только с потерей отца, но и с потерей матери, которая умерла три года и один месяц назад. А также с Майклом, другом его детства, который умер в седьмом классе, и с Клифом, вожатым в лагере, который умер из-за разрыва аневризмы. Снова и снова Чарльз говорил о своем шоке.
— Давайте поговорим о вашем шоке, — предложил я. — В чем он состоит?
— Смерть — это всегда шок.
— Продолжайте. Расскажите мне об этом.
— Это и так очевидно.
— Выразите это словами.
— Одним словом так: жизнь ушла. И никуда не спрячешься. Не существует такого понятия, как безопасность. Мимолетность… жизнь мимолетна… Я знал это. А кто не знает? Я никогда особенно не думал об этом. Никогда не хотел думать. Но смерть Джеймса заставляет меня об этом думать. Принуждает меня к этому постоянно. Он был старше. И я знал, что он умрет раньше меня. Но то, что произошло, заставляет меня встречаться со всем этим лицом к лицу.
— Расскажите побольше. С чем «с этим»?
— Это про мою собственную жизнь. Про мою смерть, которая ждет меня впереди. Про неизбежность смерти. Про то, что умирают навсегда. И каким-то образом, эта мысль, быть мертвым навсегда, засела у меня в голове. О, я завидую моим друзьям-католикам и их вере в загробную жизнь. Я бы хотел верить в это.
Он глубоко вздохнул и взглянул на меня.
— Вот о чем я думал. И еще о множестве вопросов, которые для меня на самом деле важны.
— Расскажите мне об этом.
— Я думаю о бессмысленности того, что я провожу всю свою жизнь на работе и зарабатываю денег больше, чем мне нужно. Мне хватает, но я продолжаю зарабатывать. Как и Джеймс. И мне грустно от того, как я жил. Я мог бы быть лучшим мужем и лучшим отцом. Слава Богу, еще есть время.
«Слава Богу, еще есть время». Мне нравилась эта мысль. Я знавал многих, кто смог справиться со своим горем таким позитивным образом. Конфронтация с жесткими фактами жизни пробуждала их и создавала условия для некоторых значимых изменений в жизни. Все выглядело таким образом, что это могло бы сработать и для Чарльза, и я надеялся помочь ему выбрать это направление.
Примерно через три недели после смерти Джеймса Перри Чарльз вошел в мой кабинет в несколько возбужденном состоянии. Он часто дышал и для того, чтобы успокоить себя, он положил руку на грудь и сделал глубокий выдох, при этом медленно опускаясь на свое место.
— Я очень рад, что мы встречаемся сегодня. Если бы это не было запланировано, я бы, возможно, позвонил вам вчера ночью. Я испытал одно из самых серьезных потрясений в моей жизни.
— Что случилось?
— Марго Перри, вдова Джеймса, позвонила мне вчера, чтобы пригласить к себе, потому что у нее было что-то, о чем она хотела сказать. Я пришел к ней вчера вечером, и… ну, я, пожалуй, перейду сразу к главному. Вот, что она сказала: «Чарльз, я не хотела тебе об этом говорить, но сейчас об этом знают слишком много людей, и я бы хотела, чтобы ты услышал это от меня, а не от кого-либо другого. Джеймс умер не из-за инсульта. Он совершил самоубийство». С того момента мне не по себе. Мир просто перевернулся вверх дном.
— Как это тяжело для вас! Расскажите, что происходит у вас внутри.
— Так много всего. Целый ураган чувств. Их сложно отследить.
— Начните с чего-нибудь.
— Ну, одна из самых первых мыслей, которая вспыхнула у меня в голове, — это то, что если он может совершить самоубийство, то могу и я. Я не могу объяснить это более подробно, разве что то, что я знал его очень хорошо и мы были так близки, и он был, как я, а я, как он, и если он мог это сделать, если он мог убить себя, то я могу тоже. Теперь я начал сомневаться в том, в чем был уверен. Но не волнуйтесь — я не намерен совершать суицид — просто эта мысль засела в голове. Если он мог, то могу и я. Смерть, суицид — не абстрактные мысли. Больше уже нет. Они реальны. И почему? Почему он убил себя? Я никогда это не узнаю. У его жены нет никаких догадок, или она делает вид, что не имеет понятия. Она сказала, что для нее это было совершенной неожиданностью. Мне нужно будет как-то привыкнуть к тому, что я никогда этого не узнаю.
— Продолжайте, Чарльз. Рассказывайте всё.
— Мир перевернулся. Я уже больше не знаю, что является настоящим. Он был таким сильным, таким талантливым, таким поддерживающим для меня. Такой заботливый, такой вдумчивый и при этом, подумайте только, в то время, как он помогал мне в жизни, он, должно быть, сильно страдал и не хотел жить. Что настоящее? Во что можно верить? Каждый раз, оказывая мне поддержку, давая любящий совет, в то же самое время он, должно быть, размышлял о самоубийстве. Вы понимаете, о чем я? Тех чудесных и блаженных моментов, когда мы сидели и разговаривали с ним, того душевного времени, которое мы делили с ним, теперь я знаю, что этого не существовало. Я чувствовал связь с ним, я делился всем, но это было шоу одного человека. Он не был там. Он не был счастлив. Он думал о том, как не жить. Я больше не знаю, что есть настоящее. Я выдумал свою реальность.
— А как по поводу этой реальности? Этой комнаты? Вас и меня? Того, как мы здесь вместе?
— Я не знаю, чему доверять и кому доверять. Такого понятия «мы» не существует. Я абсолютно один. Я очень сомневаюсь, что вы и я испытываем одни и те же чувства в тот самый момент, когда мы говорим.
— Я хочу, чтобы «нас» было настолько много, насколько это возможно. Всегда есть некоторая непреодолимая дистанция между двумя людьми, но я хочу сделать эту дистанцию насколько возможно малой здесь, в этой комнате.
— Но, Ирв, я только могу предполагать, что вы думаете и чувствуете. И посмотрите, насколько я ошибался в отношении Джеймса. Я предполагал, что мы представляем собой дуэт, но это был сольный номер. У меня нет сомнений, что и здесь происходит то же самое, что я предполагаю о вас не то, что есть на самом деле.
Чарльз замешкался и потом внезапно продолжил:
— О чем вы думаете прямо сейчас?
Двадцать или тридцать лет назад такой вопрос озадачил бы меня. Но как опытный терапевт, я научился практически бессознательно вести себя таким ответственным образом, что довольно хорошо знаю, что не так важно, что я скажу о своих мыслях, это важно, но гораздо важнее, что я хочу выразить их. Поэтому я ответил первое, что пришло мне в голову:
— В тот момент, когда вы задали свой вопрос, моя мысль была очень необычной. Это было кое-что, выложенное на анонимном веб-сайте, посвященном разным секретам. Там было написано: «Я работаю в Старбакс, и, когда посетители грубят, я даю им кофе без кофеина».
Чарльз взглянул на меня, он был ошеломлен и вдруг внезапно разразился смехом.
— Что? Какое это имеет отношение к чему-либо?
— Вы спросили меня, о чем я думал, и это именно то, что пришло мне на ум: у каждого есть секреты. Позвольте мне попробовать проследить за этой идеей. Вереница мыслей пронеслась в моей голове, когда вы заговорили о природе реальности, и как вы ее изобретаете. И тогда я начал думать о том, насколько же вы правы. Реальность это не просто то, что существует само по себе, а то, что в значительной степени каждый из нас конструирует или изобретает. Затем на мгновение — потерпите, вы спросили, о чем я думаю, — я думал о немецком философе Канте и о том, как он учил тому, что структура нашего мышления активно влияет на природу реальности, которую мы проживаем. Затем я начал думать обо всех секретах, о которых я узнал за время моей более полувековой практики терапевта, и размышлять над тем, что, как бы мы ни желали стать одним целым с другим, всегда будет оставаться дистанция. Затем я начал думать о том, что ваше восприятие красного цвета или вкуса кофе и мое понимание «красного» и «кофе» будут отличаться и мы никогда не узнаем насколько. Кофе — и вот, следом — секрет Старбакса. Но, простите, Чарльз, я боюсь, что я уж очень удалился от того места, где вы можете находиться.
— Нет, нет, вовсе нет.
— Расскажите мне, какие мысли приходили вам на ум, в то время как я говорил.
— Я думал: «Не останавливайтесь». Мне нравится, когда вы так говорите. Мне нравится, когда вы делитесь своими мыслями.
— Вот еще одна мысль, которая только что появилась, — это старое воспоминание о представлении на семинаре терапевтического случая, когда я был еще студентом много лет назад. Пациент — это мужчина, у которого был счастливый медовый месяц на одном из тропических островов, и это был один из лучших моментов в его жизни. Но его брак постепенно разрушался в течение последующего года, и они развелись. В какой-то момент он узнал от своей жены, что на протяжении того времени, что они были вместе, включая их медовый месяц, она была увлечена другим мужчиной. Его реакция была очень похожа на вашу. Он осознал, что их счастливые отношения на тропическом острове не являлись таковыми для них обоих, что он тоже исполнял партию соло. Я не припоминаю других деталей этого случая, но я помню, что он, как и вы, почувствовал, что реальность была сломана.
— Реальность была сломана… это обо мне. Это даже проявляется в моих сновидениях. Прошлой ночью я видел какие-то яркие сны, но могу припомнить лишь немного. Я был внутри кукольного домика, я притрагивался к занавескам и окнам и чувствовал, что они сделаны из бумаги и целлофана. Я чувствовал себя ненадежно, а затем я услышал громкие шаги и испугался, что кто-нибудь наступит на дом.
— Чарльз, позвольте мне снова поинтересоваться нашей реальностью прямо сейчас. Я предупреждаю вас: я собираюсь продолжать делать это. Как мы с вами сейчас?
— Лучше, чем где бы то ни было. Я имею в виду, мы стали более честными. Но еще есть некоторое расстояние. Нет, не некоторое расстояние, а большое. Мы не делимся нашей реальностью по-настоящему.
— Хорошо, давайте попробуем сузить эту дистанцию. Какие вопросы у вас есть ко мне?
— Хм… Вы никогда не спрашивали этого раньше. Вообще-то много вопросов. Каким вы меня видите? Как это вам, быть со мной в одной комнате сейчас? Насколько труден этот час для вас?
— Справедливые вопросы. Я позволю своим мыслям литься свободно и не буду стараться их систематизировать. Меня трогает, через что вы проходите. Я на сто процентов здесь, в этой комнате. Вы мне нравитесь, и я уважаю вас — я думаю, вы это знаете, или я надеюсь, что это так. У меня есть сильное желание помочь вам. Я думаю о том, как вы были потрясены смертью вашего отца, и о том, какой отпечаток эта смерть наложила на всю вашу жизнь. И я думаю, как это было ужасно, найдя нечто ценное в ваших отношениях с Джеймсом Перри, так внезапно это потерять. Я также думаю, что потеря вашего отца и Джеймса в значительной степени проявляется и в ваших чувствах по отношению ко мне. Что же еще приходит на ум? Я могу сказать, что, когда я встречаюсь с вами, у меня возникают два разных чувства, которые противоречат друг другу. С одной стороны, я хочу быть как отец для вас, но я также хочу помочь вам оставить в прошлом вашу потребность в отце.
Пока я говорил, Чарльз кивал головой, смотрел вниз и сохранял молчание. Я спросил:
— А сейчас, Чарльз, насколько настоящие мы сейчас?
— Я ошибся. Правда в том, что главная проблема — это не вы. Это я. Я слишком о многом умалчивал… слишком о многом не хотел говорить.
— Из-за страха оттолкнуть меня?
Чарльз покачал головой.
— Частично.
Конечно, я знал, что это было: мой возраст. Я проходил это с другими пациентами и сказал:
— Из-за страха причинить мне боль.
Он кивнул головой.
— Поверьте мне, я позабочусь о своих чувствах. И я буду с вами. Попробуйте начать.
Чарльз ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу.
— Ну, вот один из снов прошлой ночи. Я разговаривал с вами в вашем кабинете, но только он был похож на столярную — я заметил кучу дров и большую циркулярную пилу, рубанок и шлифовальный станок. Вдруг вы пронзительно вскрикнули, схватились за грудь и упали вперед. Я вскочил, чтобы помочь вам. Я позвонил 911 и держал вас, пока они не приехали, а затем я помог им положить вас на носилки. Там еще что-то было, но это все, что я помню.
— Догадки об этом сне?
— Он совершенно очевидный. Я прекрасно осознаю ваш возраст и переживал по поводу вашей смерти. Детали столярной мастерской тоже говорят сами за себя. Во сне я заменил вами господина Рейли, моего учителя труда в средней школе. Он был очень старым и в чем-то отцовской фигурой для меня, и я частенько навещал его, после того как закончил среднюю школу.
— И чувства в этом сне?
— Они расплывчатые, но я помню, что был в панике, а также очень гордился собой, потому что помогал вам.
— Хорошо, что вы выносите это на обсуждение. Можете рассказать о других сновидениях, о которых вы ранее избегали говорить мне?
— Э-э… Мне неловко об этом говорить, но был один сон неделю или десять дней назад, который застрял у меня в голове. В том сне мы встречались точно так же, как сейчас, и в этих же креслах, но у кабинета не было стен, и я не мог понять, были мы внутри или снаружи. У вас был мрачный вид, и вы наклонились ко мне и сказали, что вам осталось жить только шесть месяцев. А потом… это действительно странно… я пытался заключить с вами сделку: я бы научил вас, как умирать, а вы бы научили меня, как быть психотерапевтом. Я больше ничего не помню, за исключением того, что мы оба долго плакали.
— Первая часть сна представляется ясной — конечно, вы осведомлены о моем возрасте и беспокоились о том, как долго я проживу. Но интересна вторая часть, что вы думаете о желании быть психотерапевтом?
— Я не знаю, как и объяснить это. Я никогда не думал, что мог бы быть психотерапевтом. Это выше меня. Я не думаю, что мог бы постоянно иметь дело с сильными чувствами, и я на самом деле восхищаюсь тем, как вы это делаете. Вы были добры, очень добры ко мне, и вы всегда знаете, как направить меня в правильном направлении.
Чарльз наклонился, чтобы взять салфетку и вытереть лоб.
— Мне очень трудно. Вы дали мне так много, а я сижу здесь и причиняю боль, рассказывая вам эти ужасные сновидения о вас. Это не правильно.
— Ваша работа здесь в том, чтобы делиться своими мыслями со мной, и вы хорошо с этим справляетесь. Конечно, мой возраст вас беспокоит. Мы оба знаем, что в моем возрасте, в восемьдесят один год, я приближаюсь к концу своей жизни. Вы сейчас горюете о Джеймсе и о своем отце, и это вполне естественно, что вы обеспокоены тем, что можете потерять и меня. Восемьдесят один год — это много, это пугающе старый возраст. Меня самого это шокирует, когда я думаю об этом. Я не чувствую старость и снова и снова удивляюсь, как это так произошло, что мне теперь восемьдесят один год. Я всегда был самым младшим — в моем классе, в летнем лагере, в бейсбольной команде, в теннисной команде — и теперь вдруг я самый старый, где бы я ни был — в ресторане, кино, на профессиональных конференциях. И я не могу привыкнуть к этому.
Я глубоко вздохнул. Мы молча посидели несколько минут.
— Прежде чем мы пойдем дальше, я хочу снова сделать проверку, Чарльз. Как мы сейчас? Как насчет размера дистанции?
— Она сильно уменьшилась. Но это, правда, трудно. Это же не обычная беседа. Вы обычно не говорите другому: «Я беспокоюсь, что ты умрешь». Это должно быть очень болезненно, и меньше всего я бы хотел причинить боль вам.
— Но это не обычное место. Здесь у нас нет, не должно быть никаких запретов, чтобы быть честными. И еще имейте в виду, что вы не поднимаете каких-либо тем, о которых бы я уже не думал много раньше. К тому же основной характер этой работы — быть открытым ко всему.
Чарльз кивнул. И снова между нами возникло молчание.
— Мы сегодня молчим гораздо больше, чем когда-либо раньше, — заметил я.
Чарльз снова кивнул.
— Я на самом деле целиком и полностью здесь с вами. Просто от этого обсуждения перехватывает дыхание.
— Есть кое-что еще важное, что я хочу сказать вам. Хотите верьте, хотите нет, но в том, что мы заглядываем в конец нашей жизни, есть ряд позитивных моментов. Я хочу рассказать о своем необычном опыте. Было около шести часов вечера, когда я увидел свою жену на дороге, она подходила к нашему почтовому ящику. Я направился к ней. Она повернула голову в мою сторону и улыбнулась. Внезапно и необъяснимо мое сознание переключило картинку, и несколько мгновений я представлял себя, находящегося в темной комнате, наблюдающего домашний фильм с быстро мерцающим изображением сцен из моей жизни. Я чувствовал примерно так же, как главный герой в «Последней ленте Крэппа». Вы знаете эту пьесу Сэмюэла Беккета?
— Нет, но я слышал о ней.
— Это монолог одного старика на его дне рождения, когда он прослушивает магнитофонные записи, сделанные в предыдущие дни его рождения. Вот, как и Крэпп, я представил фильм последних сцен моей жизни. Я видел свою мертвую жену, которая сейчас стояла лицом ко мне, широко улыбаясь и кивком головы подзывая к себе. Я наблюдал за ней и был переполнен мучениями и невообразимым горем. И вдруг всё исчезло, я мгновенно вернулся в настоящее, и она была в нем, живая, во плоти, сияющая, сверкающая своей сентябрьской улыбкой. Меня захлестнул теплый прилив радости. Я чувствовал благодарность к тому, что и она, и я были живы, и я поспешил обнять ее и начать нашу вечернюю прогулку.
Я не мог описывать это без слез и потянулся за салфетками. Чарльз также взял салфетку, чтобы промокнуть глаза.
— Поэтому вы всегда говорите: «Помните всё хорошее».
— Да, именно так. Я говорю, что предвидение конца может побудить нас быть в настоящем с большей жизненностью.
Чарльз и я бросили взгляд на часы. Мы задержались на несколько минут. Он медленно собирал свои вещи.
— Я истощен, — прошептал он. — И вы, должно быть, устали тоже.
Я встал прямо, расправив плечи.
— Вовсе нет. На самом деле, глубокая и искренняя сессия, как эта, воодушевляет. Вы хорошо поработали сегодня, Чарльз. Мы хорошо поработали вместе.
Я открыл дверь кабинета для него, и, как всегда, мы пожали друг другу руки перед его уходом. Я закрыл дверь, а потом вдруг хлопнул себя по лбу и сказал:
— Нет, я не могу это сделать. Я не могу вот так закончить сессию.
Я открыл дверь, позвал его обратно и сказал:
— Чарльз, я просто соскользнул обратно в свои старые привычки и сделал именно то, что я не хочу делать. Правда в том, что я устал от этой глубокой и трудной работы и на самом деле немного вымучен, и я рад, что в моем расписании на сегодня больше никого нет.
Я смотрел на него и ждал. Я не знал, что ожидать.
— О, Ирв, я знал это. Я знаю вас лучше, чем вы думаете. Я знаю, когда вы не просто терапевт.
Поделиться книгой: