Помоги проекту - поделись книгой:
Ирвин Ялом
Все мы творения на день и другие истории
Мэрилин,
моей жене в течение 60 лет,
и все еще недостаточно долго
Copyright © Irvin D. Yalom, 2014
© Ерофеев О., 2014
© Московский институт психоанализа, 2014
Благодарности
Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят.
Всё недолговечно — и сама память, и объект памяти.
Придет время, когда ты всё забудешь; и придет время,
когда всё забудет тебя.
Всегда помни, что скоро ты станешь никем и нигде.
Мой сын Бен Ялом, главный редактор этой книги, с милым изяществом преодолел все опасности редактирования написанного его отцом и был чрезвычайно полезен на всех этапах этой работы. Моя жена Мэрилин, мой постоянный жесткий критик, оказывала помощь от начала до конца. Мой литературный агент Сэнди Дижкстра, была, как всегда, сокровищем. Моя сердечная благодарность также многим друзьям и коллегам, прочитавшим одну или несколько из этих историй и предложившим полезные замечания: Светлане Штукаревой, Дэвиду Шпигелю, Роберту Бергеру, Хербу Коцу, Руфэллен Джоссельсон, Хансу Штайнеру, Рэнди Вайнгартен и всем членам авторской группы Pegasus.
Лечение по кривой
Без сомнения, Пол Эндрюс стремился привлечь мой интерес своим письмом. И ему это удалось: я бы никогда не отказал собрату-писателю. Что же касается самого творческого ступора, то мне повезло, что я был не знаком с этим явлением, и уже страстно желал помочь Полу справиться с этим. Десять дней спустя Пол приехал на прием. Его наружность меня поразила. По какой-то причине я ожидал увидеть резвого, но немного измученного писателя средних лет, однако на пороге моего офиса показался иссохший пожилой человек, сгорбленный настолько, что, казалось, он пристально разглядывает пол. Он так медленно двигался через дверной проем, что я диву давался, как он вообще добрался до моего кабинета наверху Рашен-Хилл1. Приготовившись слушать скрип его суставов, я взял у него потертый портфель и, поддерживая за руку, провел до кресла.
— Благодарю, благодарю, молодой человек. И сколько же вам лет?
— Восемьдесят, — ответил я.
— Ох, где мои восемьдесят!
— А вам? Сколько лет у вас за плечами?
— Восемьдесят четыре. Да, все верно, восемьдесят четыре. Я знаю, это вас поражает. Многие считают, что мне немного за тридцать.
Я внимательно посмотрел на него, и на мгновение наши пристальные взгляды пересеклись. Я был очарован его озорными глазами и едва заметной улыбкой, играющей на губах. Мы какое-то время сидели молча, глядя друг на друга, и я представлял, как нас греет тепло былых товарищеских отношений, как если бы мы были путешественниками на корабле, которые одной холодной туманной ночью разговорились на палубе и обнаружили, что росли по соседству. Мы изначально знали друг друга: наши родители настрадались от Великой депрессии, мы были свидетелями тех знаменитых дуэлей между Ди Маджио и Тедом Уильямсом, помнили талоны на масло и бензин, День Победы2, роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева» и фильм «Стаде Лониган», снятый по трилогии новелл Джеймса Томаса Фаррелла. Не было необходимости обсуждать что-либо из этого: мы оба через всё это прошли, и наши узы были прочны. Однако настало время приступать к работе.
— Итак, Пол, если мы можем называть друг друга по имени?
Он кивнул.
— Да, разумеется.
— Я знаю о вас лишь то, что было написано в вашем коротком письме. Вы написали, что вы писатель, что вы прочли мой роман про Ницше и что у вас творческий ступор.
— Да, и я прошу у вас одну консультацию. И всё. У меня ограниченный доход, и большего я себе позволить не могу.
— Я сделаю все, что в моих силах. Давайте немедленно приступим и будем стараться, насколько это возможно. Расскажите, что мне следует знать о творческом ступоре.
— Если вы не против, я поведаю вам одну очень личную историю.
— Хорошо.
— Мне придется вернуться во времена моей учебы в аспирантуре. Я писал тогда докторскую диссертацию по философии в Принстоне на тему несовместимости между идеями Ницше о детерминизме и его поддержке идеи о самопреобразовании человека. Но я не мог ее закончить. Я продолжал отвлекаться на такие вещи, как, к примеру, выдающаяся переписка Ницше, особенно его письма друзьям и писателям, таким как Стриндберг. Постепенно я потерял интерес в целом к его философии и стал ценить его больше как художника. Я стал высоко почитать Ницше как поэта с самым убедительным голосом в истории, голосом величественным, который затмевал его идеи. И вскоре мне ничего не оставалось делать, как сменить факультет и продолжить писать свою работу уже по направлению «литература», а не «философия». Годы шли, само исследование успешно продвигалось, но я не мог писать. В конечном счете я пришел к идее о том, что пролить свет на художника можно лишь посредством искусства, и тогда я и вовсе оставил идею писать диссертацию и вместо этого решил написать роман о Ницше. Но мой творческий ступор нельзя было ни обмануть, ни запугать сменой проектов. Он по-прежнему оставался таким же мощным и неподвижным, как гранитная скала. Прогресс был невозможен. И этот ступор продолжается по сей день.
Я был ошеломлен. Полу было сейчас восемьдесят четыре. Он должен был начать работать над своей диссертацией в двадцать с небольшим, шестьдесят лет назад. Я слышал раньше о вечных студентах, но шестьдесят лет? Его жизнь остановилась на шестьдесят лет? Нет, я надеюсь, нет. Не может этого быть.
— Пол, расскажите мне о своей жизни после этих студенческих лет.
— Да особо нечего рассказывать. Естественно, в конечном счете университет решил, что я засиделся, мой звонок прозвенел, и мой студенческий статус был аннулирован. Но поскольку книги были у меня в крови, то я никогда не отлучался далеко от них. Я устроился библиотекарем в государственный университет, где и проработал до выхода на пенсию, безуспешно пытаясь все эти годы писать. Вот и все. Это моя жизнь. Точка.
— Расскажите мне поподробнее. Ваша семья? Люди в вашей жизни?
Пол казался раздраженным и следующие слова выпалил очень быстро: «Единственный ребенок в семье.
Дважды был женат. Дважды разведен. К счастью, это были короткие браки. Детей нет, слава Богу».
«Это становилось странным», — подумал я. Такой любезный вначале, сейчас, казалось, Пол стремился давать мне настолько мало информации, насколько это было возможно. Что происходит?
Я упорно продолжал:
— Вы планировали написать роман о Ницше, и в вашем письме вы упомянули, что прочли мой роман «Когда Ницше плакал». Вы можете добавить что-то к этому?
— Я не понимаю ваш вопрос.
— Какие чувства вызвал у вас мой роман?
— Поначалу немного затянутый, но потом набравший обороты. Несмотря на напыщенный язык и стилизованный, неправдоподобный диалог, в целом это было увлекательное чтение.
— Нет, нет, я имел в виду вашу реакцию на этот роман, исходя из того, что вы сами стремились написать роман о Ницше. Это должно было вызвать у вас какие-то эмоции.
Пол неодобрительно покачал головой, как если бы он не хотел, чтобы ему докучали таким вопросом. Не зная, что еще сделать, я продолжил:
— Скажите, как вы попали ко мне? Был ли мой роман причиной того, что вы выбрали меня для консультации?
— Ну, какая бы ни была причина, мы сейчас здесь.
«С каждой минутой наша беседа приобретает все более странный оборот», — подумал я. Но если я собирался провести с ним успешную консультацию, то мне непременно нужно было знать о нем больше. Я прибегнул к проверенному средству — к вопросу, который никогда не подводит и предоставляет уйму информации: «Мне нужно знать о вас больше, Пол. Я верю, что если вы детально расскажете мне о вашем обычном двадцатичетырехчасовом дне, то это поспособствует нашей сегодняшней работе. Выберите какой-нибудь день в начале этой недели, и давайте начнем прямо с момента вашего утреннего пробуждения». Я практически всегда задаю этот вопрос на консультации, поскольку он предоставляет бесценную информацию о значительном количестве областей жизни пациента — о том, как он спит, что ему снится, какой у него режим питания и режим работы, но самое главное, я узнаю, что за люди наполняют его жизнь.
Не разделив моего исследовательского энтузиазма, Пол лишь покачал головой, как бы отмахиваясь от моего вопроса.
— У нас есть более важная тема для обсуждения. В течение многих лет я вел продолжительную переписку с моим научным руководителем профессором Клодом Мюллером. Вы знаете его работы?
— Да, я знаком с написанной им биографией Ницше. Она весьма интересная.
— Хорошо. Очень хорошо. Я невероятно рад, что вы так думаете, — сказал Пол, залезая в портфель и извлекая оттуда массивную архивную папку на кольцах.
— Итак, я принес эту переписку с собой и хотел бы, чтобы вы ее прочли.
— Когда? Вы имеете в виду сейчас?
— Да, нет ничего более значимого, что мы могли бы сделать на этой консультации.
Я посмотрел на свои часы.
— Но у нас ведь всего одна консультация, а ее прочтение займет около часа или двух, и есть так много важного, что мы…
— Доктор Ялом, поверьте мне, я знаю, о чем прошу. Начинайте. Пожалуйста.
Я был в замешательстве. Что же делать? Он был абсолютно непреклонен. Я напомнил ему о том, что наше время ограничено и он был хорошо осведомлен о том, что в его распоряжении только одна эта встреча. С другой стороны, возможно, Пол знал, что он делает. Возможно, он верил, что эта переписка предоставит мне исчерпывающую информацию. Да, да, чем больше я думал об этом, тем больше я убеждался в том, что это могло быть правдой.
— Пол, я так понимаю, что вы хотите сказать, что в этой переписке содержится вся необходимая информация о вас?
— Если это предположение необходимо для того, чтобы вы прочли ее, то мой ответ — да.
Что-то совершенно невероятное. Глубоко личный диалог — это моя профессия, мой конек. Это то пространство, где я всегда чувствую себя комфортно, а в нашем диалоге все еще ощущалось какое-то недоверие, всё казалось беспорядочным. Возможно, мне стоит перестать слишком стараться и просто довериться потоку. Я был немного сбит с толку, но молча согласился и протянул руку, чтобы взять рукопись, которую он держал.
Передавая массивную архивную папку на трех кольцах, Пол сказал мне, что переписка длилась более сорока пяти лет и завершилась со смертью профессора Мюллера в 2002 году. Я стал перелистывать страницы, чтобы составить первое впечатление. Много старания было вложено в эту папку. Казалось, что Пол сохранил, пронумеровал и проставил даты на всех посланиях, которыми они обменивались, причем как на повседневных записках, так и на длинных непоследовательных письмах. Все письма профессора Мюллера аккуратно заканчивались небольшой подписью изящной формы, в то время как письма Пола — как ранние машинописные копии, так и поздние ксерокопии — незатейливо заканчивались литерой Я. Пол наклонился ко мне: «Пожалуйста, начинайте».
Я прочел первые несколько писем и увидел, что это была самая учтивая и захватывающая переписка. И хотя было очевидно, что профессор Мюллер испытывает глубокое уважение к Полу, он упрекал его за то, что тот был страстно увлечен игрой слов. В самом первом письме он сказал: «Я вижу, что Вы влюблены в слова, мистер Эндрюс. Вам доставляет удовольствие вальсировать с ними. Но слова — это всего лишь ноты. Это идеи, которые создают мелодию. Это идеи, которые структурируют нашу жизнь». «Я признаю себя виновным, — находчиво отвечает Пол в следующем письме. — Я не проглатываю слова, я люблю танцевать с ними. Я очень надеюсь, что буду вечно виновен в этом преступлении». Несколько писем спустя, невзирая на статус и полвека, которые их разделяли, они оставили формальные титулы мистера и профессора и стали называть друг друга по именам — Пол и Клод.
В другом письме мой взгляд остановился на высказывании, написанном Полом: «Я постоянно привожу в недоумение своих собеседников». Значит, я такой не один. Пол продолжал: «Поэтому, я всегда выбираю одиночество. Я знаю, что заблуждаюсь, предполагая, что другие разделяют мою страсть к великим словам. Я знаю, я навязываю им свою страсть. Вы можете только представлять себе, как все существа спасаются бегством и бросаются врассыпную, когда я приближаюсь к ним». «Это важно», подумал я. Во фразе «выбираю одиночество» есть какой-то косметический налет и поэтический отпечаток, но я представляю, что он очень одинокий пожилой человек.
И затем, спустя несколько писем, меня настигло «ага-переживание», когда я обнаружил отрывок, который, возможно, был ключом к пониманию всей нашей сюрреалистичной консультации. Пол писал: «Итак, вы видите, Клод, единственное, что мне остается, так это искать самый живой и благородный ум, который я только могу найти. Это должен быть ум, способный оценить мою чуткость, мою любовь к поэзии, ум достаточно острый и смелый, чтобы пригласить меня к диалогу. Заставляют ли эти слова учащаться ваш пульс, Клод? Мне нужен проворный партнер для этого танца. Не окажете ли вы мне честь? "
Как гром среди ясного неба. Теперь я понял, почему Пол настаивал на том, чтобы я прочел переписку. Это было очевидно. Как я мог это упустить? Профессор Мюллер умер двенадцать лет назад, и Пол сейчас в поисках очередного партнера по танцам! И тут-то в дело вступил мой роман о Ницше! Нет ничего удивительного в том, что я был так смущен. Я думал, что это я интервьюирую его, тогда как на самом деле, это он интервьюировал меня. Это, должно быть, именно то, что сейчас происходит.
Я на минуту взглянул на потолок, размышляя, как выразить этот инсайт, когда Пол прервал мою задумчивость, указывая на часы и напоминая: «Пожалуйста, доктор Ялом, наше время идет. Прошу вас, продолжайте читать». Я последовал его пожеланию. Письма были захватывающими, и я с радостью снова погрузился в них.
В первой дюжине писем прослеживались исключительно взаимоотношения студента и преподавателя. Клод часто предлагал задания, к примеру: «Пол, я хотел бы, чтобы ты написал сочинение, в котором мизо-гиния3 Ницше сравнивалась бы с мизогинией Стринд-берга». Я предполагал, что Пол выполнял подобные задания, но больше я не видел упоминаний о них в переписке. Они, должно быть, обсуждали эти задания при личных встречах. Но постепенно, где-то через полгода, роли студента и преподавателя начали исчезать. Задания упоминались не так часто, и порой было трудно различить, кто из них учитель, а кто ученик. Клод отправлял Полу свои собственные поэмы для того, чтобы тот их прокомментировал, и ответы Пола были далеко не всегда почтительны, поскольку он советовал Клоду отключить свой интеллект и обратить внимание на его внутренний прилив чувств. В то время как Клод, наоборот, критиковал поэмы Пола за то, что в них есть страсть, но нет вразумительного содержания.
Их отношения с каждым последующим обменом письмами становились ближе и крепче. Я размышлял, действительно ли я держу в своих руках память о великой любви, возможно, единственной любви в жизни Пола. Может быть, Пол страдал от хронической неразрешенной печали. Да, да — конечно, так оно и есть! Это именно то, что он пытался сказать мне, прося прочесть эти письма к покойному.
Поскольку время шло, я рассматривал одну гипотезу за другой, но в результате ни одна из них не давала того полного объяснения, которое я искал. Чем больше я прочитывал, тем больше вопросов у меня возникало. Почему Пол пришел ко мне? Он обозначил в качестве своей основной проблемы «творческий ступор», тогда почему он не проявил совсем никакого интереса для того, чтобы исследовать его? Почему он отказался посвятить меня в детали своей жизни? И к чему эта необычайная настойчивость в отношении того, чтобы я тратил все наше совместное время на чтение писем давно минувших дней? Нам нужно прояснить это. Я твердо решил обсудить все эти спорные вопросы с Полом, пока мы не расстались.
Затем я наткнулся на письма, которые заставили меня притормозить. «Пол, твое непомерное прославление чистого жизненного опыта поворачивает в опасном направлении. Я должен вновь напомнить тебе увещевание Сократа о том, что непроанализированная жизнь не стоит того, чтобы ее проживать».
Так держать, Клод! Я укоренился в своих догадках. В точности мое мнение. Полностью разделяю вашу идею побудить Пола исследовать его жизнь. Но Пол категорично возразил в следующем письме: «Выбирая между самой жизнью и ее исследованием, я, несомненно, выберу жизнь. Я избегаю недуга разъяснения и побуждаю Вас к тому же. Гонка за расшифровками — это эпидемия современной мысли, и ее главными носителями являются нынешние врачи: каждый психиатр, которого я когда-либо видел, страдал от этого недуга, который к тому же вызывает привыкание и является заразным. Расшифровки — это иллюзия, мираж, конструкт, убаюкивающая колыбельная. У них нет существования. Давайте называть вещи своими именами это защита трусливого человека от экстремального, вывернутого страха ненадежности, безразличия и непостоянства существования как такового». Я прочитывал этот отрывок во второй и в третий раз и чувствовал себя потерявшим равновесие. Я не решался утверждать какую-либо идею из тех, что бродили в моей голове. Я знал, что шанс того, что Пол примет мое приглашение на танец, равен нулю.
Время от времени я поднимал голову и видел, как глаза Пола, устремленные на меня, ловили каждую мою реакцию и подавали мне знаки, чтобы я продолжал читать. Но, в конце концов, когда я увидел, что у нас осталось всего лишь десять минут, я закрыл папку и решительно взял на себя инициативу.
— Пол, у нас осталось мало времени, и я хотел бы обсудить с вами несколько вопросов. Я чувствую себя неловко, потому что наша сессия подходит к концу, а я, по правде говоря, так и не исследовал ту самую причину, из-за которой вы связались со мной, — вашу главную жалобу, ваш творческий ступор.
— Я никогда этого не говорил.
— Но в вашем письме вы сказали мне… вот здесь, я распечатал его… — Я открыл свою папку, но прежде чем мне удалось найти его, Пол ответил:
— Я знаю свои слова: «Я хотел бы попасть к вам на консультацию. Я прочел Ваш роман «Когда Ницше плакал», и мне интересно, не возникнет ли у Вас желание увидеться с писателем, у которого творческий ступор».
Я посмотрел на него, ожидая увидеть на его лице ухмылку, но он был абсолютно серьезен. Он сказал, что у него творческий ступор, но не обозначил это в качестве своей проблемы, с которой ему нужно было помочь.
Это была словесная ловушка, и я едва сдерживал раздражение оттого, что со мной сыграли такую шутку. «Я привык помогать людям с их проблемами. Это то, чем занимаются психотерапевты. Поэтому легко можно себе представить, почему я сделал такое предположение».
— Я вас прекрасно понимаю.
— В таком случае давайте начнем сначала. Скажите мне, чем я могу вам помочь?
— Каково ваше мнение о переписке?
— Вы можете выразиться поконкретнее? Это поможет мне сформулировать мои комментарии.
— Любое и каждое наблюдение будет для меня полезным.
— Хорошо. — Я открыл свою записную книжку и пробежался взглядом по страницам. — Как вы знаете, у меня было время, чтобы прочесть лишь малую часть переписки, но я был от начала до конца очарован ею, Пол, и счел ее высокоинтеллектуальной и пронизанной эрудицией. Я был поражен сменой ролей. Поначалу вы были студентом, а он учителем. Но вы явно были очень особенным студентом, и в течение нескольких месяцев этот молодой студент и этот известный профессор начали переписываться на равных. Не было сомнений в том, что он выражал величайшее уважение к вашим комментариям и суждениям. Он восхищался вашей прозой, ценил критику, высказываемую вами в адрес его работ, и я могу только представить себе, что время и энергия, которые он посвящал вам, должно быть, во много раз превышали те, что он давал обычным студентам. И конечно же, учитывая, что ваша переписка продолжалась и после того, как вы утратили статус студента, нет сомнений в том, что вы были чрезвычайно значимы друг для друга.
Я посмотрел на Пола. Он сидел неподвижно. Его глаза были наполнены слезами, и они жадно поглощали всё, что я говорил, явно желая большего. Наконец, наконец у нас произошла эта встреча. Наконец я ему что-то дал. Я мог быть свидетелем события, чрезвычайно значимого для Пола. Я, и только я, мог подтвердить, что этот великий человек считал Пола значимым. Но этот великий человек давно уже умер, а Пол стал слишком слабым, чтобы выдержать это в одиночку. Ему нужен был эксперт, кто-то достойный, и я был выбран на эту роль. Да, я не сомневался в этом. Это объяснение было похоже на правду. Теперь будет весьма ценным сказать Полу некоторые из этих открытий. Оглядываясь назад на те многочисленные инсайты, которые были мною сделаны, и на те несколько минут, которые у нас оставались, я не знал, с чего же начать, и в конечном счете решил начать с самого очевидного:
— Пол, что поразило меня больше всего в вашей переписке — это сила и нежность уз между вами и профессором Мюллером. Это создало впечатление глубочайшей любви. Его смерть, должно быть, была страшным ударом для вас. Я подумал, а что, если затянувшееся переживание болезненной утраты — это и есть та самая причина, по которой вы желали попасть на консультацию. Что вы думаете?
Пол не отвечал. Вместо этого он протянул руку за манускриптом, и я вернул ему его. Он открыл свой портфель, убрал туда папку с перепиской и застегнул его.
— Я прав, Пол?
— Я хотел попасть на консультацию, потому что я хотел на нее попасть. И сейчас она состоялась, и я получил именно то, что хотел. Вы мне помогли, чрезвычайно помогли. Я ничего иного и не ждал. Благодарю вас.
— Прежде чем вы уйдете, Пол, еще один момент, пожалуйста. Мне всегда важно понять, что именно помогло. Вы можете немного пояснить, что именно вы получили от меня? Я убежден, что некоторое прояснение этих вопросов окажется вам полезным в будущем и, может быть, будет полезно мне и моим будущим клиентам.
— Ирв, мне жаль, что я оставляю вас с таким большим количеством загадок, но я боюсь, что наше время вышло. Он качнулся, пытаясь встать. Я приподнялся и ухватил его за локоть, чтобы удержать. Затем он выпрямился, протянул мне руку, чтобы пожать, и энергичной походкой зашагал из моего кабинета.
Быть настоящим
Чарльз, представительного вида бизнесмен, имел безупречное образование, полученное в Андовере, в университете и бизнес-школе Гарварда, а также правильную семью: его дед и отец были успешными банкирами, а мать — членом попечительского совета в одном из знаменитых женских колледжей. Его внешний мир выглядел социально успешным: квартира в Сан-Франциско с панорамным видом от Золотых Ворот до моста Окленд-Бей, очаровательная, известная в обществе жена; заработная плата около полумиллиона; «Ягуар ХКЕ кабриолет». И все это в его зрелые тридцать семь лет. При этом его внутренний мир не был таким правильным. Задыхающийся от сомнений, обвинений и чувства вины, Чарльз всегда покрывался испариной, когда видел полицейскую машину на дороге. Он шутил: «Витающая в воздухе вина, ищущая повод, — это про меня». Его сновидения постоянно носили самоуничижительный характер: он видел себя с большими мокнущими ранами, съежившимся в подвале или пещере, неудачником, нескладным человеком, преступником, обманщиком. Но, несмотря на то, что в своих сновидениях он принижал свое достоинство, в его разговоре проявлялось тонкое чувство юмора.
— Я ожидал в группе людей, проходивших прослушивание на роль в фильме, — рассказывал он, описывая мне свое сновидение на одной из первых сессий. Я дождался своей очереди и затем исполнил свою роль достаточно хорошо. И разумеется, режиссер вызвал меня из зоны ожидания и похвалил. Затем он спросил меня о моих предыдущих ролях, и я ответил, что никогда раньше не снимался в фильмах. Он хлопнул руками по столу, встал и крикнул, уходя: «Вы не актер. Вы имитируете актера». Я побежал вслед за ним, крича: «Если вы имитируете актера, значит, вы и есть актер». Но он продолжал удаляться и отошел уже на значительное расстояние. Я пронзительно крикнул, настолько громко, насколько я мог: «Актеры имитируют людей. Вот что делают актеры!» Но это было бессмысленно. Он исчез, а я остался один».
Неуверенность Чарльза казалась постоянной и беспочвенной. Все положительное — достижения, продвижения по службе, признания любви от жены, детей и друзей, превосходная обратная связь от клиентов или сотрудников — всё быстро проходило через него, как вода сквозь сито. Даже несмотря на то, что мы имели, на мой взгляд, хороший терапевтический альянс, он упорно продолжал верить в то, что я раздражался на него или что мне скучно с ним. Однажды я прокомментировал, что у него дырки в карманах, и эта фраза вызвала настолько сильный резонанс, что он повторял ее часто во время нашей работы.
После длительных часов исследования источников его презрения к себе и пристального изучения всех обычных предположений — невысокие результаты IQ и SAT теста4, неспособность давать сдачи хулиганам в начальной школе, подростковые прыщи, неуклюжесть на танцполе, случайные преждевременные эякуляции, беспокойство о маленьком размере его пениса — мы, в конечном счете, приблизились к сути проблемы.
— Все началось, — сказал мне Чарльз, — однажды утром, когда мне было восемь лет. В серый ветреный день мой отец, превосходный моряк, как обычно, отправился в море на маленькой лодке из Бар-Харбор, в штате Мэн, и больше уже не вернулся. Этот день впечатался в мое сознание: вселяющее ужас ожидание семьи, нарастающий сильный шторм, моя мать, неустанно расхаживающая взад и вперед, наши звонки друзьям и в береговую охрану, постоянное нахождение у телефона, расположенного на кухонном столе с красной клетчатой скатертью, и наш растущий страх воющего ветра по мере наступления ночи. Но самым худшим были стоны матери ранним утром следующего дня, когда позвонили из береговой охраны с известием, что они нашли его плавающую перевернутой пустую лодку. Тело моего отца так никогда и не было найдено.
Слезы ручьем полились по щекам Чарльза, а эмоции сдавили его голос, как если бы это событие произошло не двадцать восемь лет назад, а вчера.
— Это был конец хорошим временам, конец теплых и крепких объятий моего отца, наших игр с подковами, в китайские шашки и монополию. Я думаю, я осознал тогда, что ничего уже не будет так, как прежде.
Мать Чарльза носила траур до конца своих дней, и никто не занял место его отца.
По словам Чарльза, он сам стал себе родителем. Да, в том, чтобы быть человеком, который сам себя сделал, есть определенные плюсы: самосозидание может быть вновь повторено. Но это работа для одного, и часто глубокой ночью Чарльз мечтал о теплом семейном очаге, который остыл так давно.
Год назад на благотворительном мероприятии Чарльз встретил Джеймса Перри, предпринимателя, бизнес которого был связан с высокими технологиями. Они подружились, и после нескольких встреч Джеймс предложил Чарльзу привлекательную руководящую позицию в его новом открывающемся бизнесе. Джеймс был на двадцать лет старше, добился успеха в Силиконовой долине и, несмотря на то, что накопил огромное состояние, не мог, как он говорил, выйти из игры и продолжал запускать новые компании. Хотя их отношения — как друзей, как работодателя и наемного сотрудника, как наставника и его протеже — были сложными, Чарльз и Джеймс искусно их улаживали. Их работа требовала много командировок, но каждый раз, когда они оба находились в городе, они не упускали возможности встретиться в конце дня, чтобы что-нибудь выпить и поговорить. Они говорили обо всем: о компании, о конкуренции, о новых продуктах, о проблемах персонала, об их семьях, инвестициях, кино, планах на отпуск, обо всем, что приходило им в голову.
Поделиться книгой: