Помоги проекту - поделись книгой:
Я осознаю важность владения Египтом. Я говорил в Европе, что он станет для Франции точкой опоры, которая позволит ей перевернуть систему торговли во всех четырех частях света. Но для этого нужен мощный рычаг, и таким рычагом является военно-морской флот. У нас тогда он был, но с тех пор многое изменилось, и, как мне кажется, только мир с Портой способен дать нам возможность с почетом выйти из предприятия, в котором нам не по силам достичь поставленных целей».
Бонапарт опять выдает желаемое за действительное. 26 сентября 1799 г., когда Клебер писал письмо Директории, эскадра адмирала Этьена Брюи не только не «господствовала в Средиземном море», но вообще там отсутствовала. 8 августа она, проведя без пользы два летних месяца в Западном Средиземноморье, прибыла в Брест{244}.
В той печальной ситуации, в которой я нахожусь, будучи слишком далеко от центра событий, я могу заботиться лишь о чести и о спасении армии, которой командую. Буду счастлив, если мои усилия позволят осуществиться вашим пожеланиям! Находясь ближе к вам, я почел бы за честь следовать вашим указаниям.
Прилагаю, граждане Директора, точный перечень того, чего нам не хватает для материальной части артиллерии, и сводную таблицу долгов, сделанных и оставленных мне Бонапартом.
Р. S. В настоящий момент, когда я отправляю вам это письмо, граждане Директора, 14 или 15 турецких парусных судов бросили якоря перед Дамьеттой в ожидании флота капудан-паши, который стоит на якоре в Яффе и, как говорят, имеет на борту 15-20 тыс. чел. десанта».
Храбрый генерал Вердье отправился против них с 1000 чел., их атаковал, убил и сбросил в море. Шесть пушек стали его трофеями»{245}.
Клебер, как мы видели, действительно служил семь (не восемь!) лет в австрийской армии, однако на этот период не пришлось ни одной реальной боевой кампании, тем более с турками. Он ушел в отставку за пять лет до вступления Австрии в войну с Османской империей. Однако Бонапарту так хочется хоть в чем-то изобличить оппонента, что он опять подменяет факты фантазиями. Впрочем, справедливости ради замечу, что и Клебер, испытывая взаимную неприязнь к Бонапарту, также был к нему излишне пристрастен, когда, например, занес в свою записную книжку следующую мысль: «Тюренн добыл славу, сражаясь против Монтекукколи, величайшего полководца столетия. Б[онапарт] получил известность, сражаясь против самых глупых генералов, какие только есть у австрийского дома»{246}.
Это письмо полно лживых утверждений. Полагали, что Наполеон не доберется до Франции. Было принято решение эвакуироваться из страны, и это письмо должно было послужить оправданием эвакуации, поскольку пришло в Париж 12 января. Генерал Бертье представил его Первому консулу. Оно сопровождалось рапортом и счетами казначея Дора, кассира Эстева и 28 докладами полковников и командующих артиллерией, пе- хотой, кавалерией, дромадерами{247} и т. д. Все эти сводки, которые были проанализированы в военном министерстве, содержали сведения, противоречившие утверждениям главнокомандующего»{248}.
К сожалению, «лживыми утверждениями» изобилует именно комментарий Бонапарта. И тут тоже он ссылается на рапорт казначея Дора в доказательство собственной правоты, хотя, как мы видели выше, этот документ на самом деле полностью подтверждал сказанное Клебером.
Я не привожу здесь последнюю часть комментария Бонапарта, чтобы не забегать раньше времени вперед: она содержит краткое изложение тех событий, о которых подробно будет рассказано в этой книге. Тем не менее в свое время мы об этом тексте Бонапарта еще поговорим. Пока же лишь констатируем, что, несмотря на горячее желание Бонапарта опровергнуть Клебера, чье послание Директории звучало как обвинительный акт против предшественника, сделать это корсиканцу явно не удалось. Проверяя весомость аргументации каждого из участников затянувшегося на годы спора, мы убедились, что, несмотря на отдельные преувеличения, в целом письмо Клебера достаточно точно отражало положение Восточной армии на тот момент. И это положение требовало от нового главнокомандующего самых решительных шагов, чтобы избежать неуклонно приближающейся катастрофы.
Глава 3. Тревожная осень
В поисках мира
Неутешительные выводы, к которым пришел Клебер, анализируя положение Восточной армии, заставили его поспешить с мирными инициативами в развитие дипломатического демарша Бонапарта, направившего 18 июля 1799 г. письмо великому визирю. Ситуация для французов ухудшалась с каждым днем, поэтому Клебер не стал терять времени, дожидаясь ответа Юсуф-паши на послание предшественника, а сам 21 сентября написал великому визирю в Дамаск, о чем, как мы видели, и сообщил затем Директории.
Развивая линию, намеченную в инструкциях Бонапарта, Клебер пытался убедить адресата, что у французов и в мыслях не было отнять Египет у султана, а заняли они его временно, мол, лишь во имя мира и справедливости:
«Придя в Египет, французы не имели иной цели, кроме как заставить англичан убояться за свои владения в Индии и за свою торговлю и тем самым склонить их к миру. В то же время французы мстили за многочисленные обиды, полученные ими от мамлюков, и освободили Египет от их власти, вернув султану возможность полноценного обладания этой прекрасной страной, которую он в течение целого века не мог реально считать своей провинцией, ибо не получал от нее никакого дохода»{250}.
Ссылаясь в подтверждение «благих» намерений французов на то, что они сохранили прежнюю систему управления Египтом и широко использовали должностных лиц из числа местных жителей и османов, Клебер изображал шедшие на протяжении года военные действия между Восточной армией и турками чередой досадных инцидентов, вызванных взаимным недопониманием:
«Несмотря на объявление войны Блистательной Портой, французы продолжали придерживаться по отношению к ней открытого и лояльного поведения. Вопреки своему желанию и своим интересам они были вынуждены сражаться в Сирии и при Абукире с напавшими на них армиями, но и после этих побед, и в ходе войны ничто не уменьшало того уважения и того чувства восхищения, которое они выказывали к османам, понимая абсурдность такой войны и будучи убеждены, что нужно как можно скорей прийти к согласию» {251}.
Подобное «недопонимание», по заверению Клебера, тоже было лишь следствием рокового стечения обстоятельств. Накануне экспедиции французы, готовившие свое предприятие в секрете от англичан и боявшиеся утечки информации, не сообщили Порте, что направляются в Египет исключительно ради ее же собственного блага. А затем уже англичане потопили французский флот при Абукире, из-за чего Бонапарт лишился возможности объясниться с османскими «друзьями» и те попали под влияние общих врагов и Франции, и Порты. Желанное для французов замирение Клебер пытался представить едва ли не как акт милости с их стороны, продиктованный жалостью к своему бывшему союзнику, «обманутому» их общими врагами:
«Нужно, чтобы Ваше превосходительство обрел славу, заключив мир; это самая большая услуга, которую он может оказать своей стране. Французы не боятся ни своих врагов, ни их числа, не боятся они также и войны: за десять лет они дали тому немало подтверждений. Но вести войну против Блистательной Порты - это для них все равно как если бы вести войну против самих себя. Нам приходится оплакивать даже наши победы, ибо они ослабляют ваши армии, с которыми нам вскоре придется объединить силы, чтобы сражаться против ваших истинных врагов» {252}.
«Истинными» же врагами турок Клебер, как и его предшественник на посту главнокомандующего, считал их нынешних союзников.
В целом содержание письма Клебера по сути совпадает с тем, что ранее писал визирю Бонапарт. Небольшие расхождения возникают только при определении общих параметров мирного договора. Бонапарт, заявляя о том, что французы не собирались отнимать Египет у Порты, уклонился, однако, от подтверждения принадлежности в текущий момент этой страны султану, возможно, чтобы сохранить пространство для дальнейшего торга. Клебер же действует более прямолинейно и, вероятно, желая продемонстрировать туркам свою добрую волю к переговорам, сразу расставляет в этом вопросе точки над
«Переговоры об этом мире будут простыми и легкими. Между двумя нациями нет каких-либо спорных вопросов. Вопрос о Египте не стоит: Египет по-прежнему ваш, причем даже больше, чем когда-либо, так как мамлюки в нем больше не правят и править не будут»{253}.
В заключение новый французский главнокомандующий пригласил великого визиря прислать к нему своего полномочного представителя для переговоров о взаимовыгодном мире
Письмо визирю было отправлено с турецким чиновником Али-ага, который служил казначеем у Мустафа-паши, бывшего командующего Родосской армией, и попал вместе с патроном в плен к французам при Абукире. Оказия представлялась не слишком надежной, и Клебер предупредил адресата, чтобы тот не удивлялся, если получит дубликаты этого послания по другим каналам. Предмет корреспонденции - мирный договор между двумя державами - был слишком важен, чтобы оставлять его на волю случая. И действительно, ненадежность способов связи и обусловленные ею задержки в диалоге между сторонами еще окажут, как мы увидим, свое влияние на ход событий. Впрочем, не исключено, что сыграл свою роль и способ доставки послания. В архиве британского министерства иностранных дел сохранилось пространное донесение Али-ага великому визирю о ситуации в Каире, написанное, очевидно, после прибытия в ставку Юсуф-паши. Сколько бы Клебер в своем послании ни заверял турок в том, что хотел бы заключить мир исключительно из благорасположения к ним, доклад Али-ага весьма убедительно выявлял истинные причины подобного «альтруизма».
Комментируя смену командующего Восточной армией, автор доклада совершенно иначе, нежели официальная французская версия, объясняет мотивы, которые побудили Бонапарта к отъезду из Египта и теперь определяют настроение оставшихся:
«Бонапарт бежал, несомненно, видя невозможность сопротивляться силам Его превосходительства великого визиря, ибо совсем не ожидал, что тот пойдет на Египет. Остальные французы пребывают в беспокойстве, растерянности и подавленном состоянии, и, возможно, только это и удерживает их тут, но в то же время они пытаются скрыть свое смятение. Подойти к ним и спросить, что они делают, невозможно. Но на основе косвенных признаков, различных разговоров и некоторых из их действий складывается впечатление, что они ни минуты не задержались бы здесь, если бы море у Александрии и Абукира было свободно от английских и османских кораблей»{254}.
Али-ага также докладывал, что Клебер часто приглашает к себе Мустафа-пашу, принимает его даже с большими почестями, чем это делал Бонапарт, и подолгу беседует с ним о преимуществах доброго мира и союза между Францией и Османской империей, прося соответствующим образом повлиять на позицию великого визиря. Мустафа-паша, человек весьма опытный в государственных делах, ранее правивший Румелией и воевавший против России в 1787— 1791 гг., тут же поинтересовался, имеет ли Клебер полномочия на такие переговоры от своего правительства, на что тот не моргнув глазом ответил утвердительно. На вопрос же паши, как Порте в таком случае следует поступить со своими союзниками, Великобританией и Россией, Клебер сказал, что турки могли бы выступить посредниками в мирных переговорах между французами и англичанами, а уж там, если все три державы договорятся между собой, с Россией они могут вообще не считаться. «Блистательная Порта не должна видеть в России друга», - убеждал Клебер{255}. Еще Али-ага передал, что Мустафа-паша советует великому визирю договориться с французами об их уходе из Египта, не доводя, по возможности, дело до военных действий, которые нанесут урон экономике страны{256}.
Можно предположить, что Юсуф-паша достаточно внимательно отнесся к сказанному. Этот уже немолодой человек, имевший огромный жизненный и политический опыт и совершивший головокружительный подъем с самых низов социальной лестницы до места высшего сановника Османской империи, отнюдь не утратил, по свидетельству современников, способности прислушиваться к чужому мнению. Вот как описывает его английский дипломат Джеймс Филипп Морье, прикомандированный к ставке великого визиря на время кампании по изгнанию французов из Египта:
«Юсуф-паша, нынешний великий визирь, грузин по происхождению, был рабом, а затем - тутунджи-баши или хранителем трубок покойного паши Эрзерума, чье место он после смещения хозяина унаследовал, благодаря богатствам своего армянского банкира, обеспечившего ему назначение на пост гражданского губернатора города Эрзерум. По его же доброму совету Юсуф занимался разработкой имевшихся в этой области месторождений золота и серебра и разбогател. Мягкостью своего правления он приобрел не только любовь подданных, но и расположение султана, который сделал его двухбунчужным пашой, то есть пашой второго ранга. Вскоре он достиг ранга трехбунчужного паши, а с началом войны между Турцией и Францией занял место великого визиря. Будучи еще пашой, он как-то устроил игру в
Ему за шестьдесят, у него изысканные и располагающие к себе манеры. Среди турок он пользуется репутацией начитанного человека, поскольку некоторое знание арабского и персидского языков украшает его речь. У него мягкий нрав, но характер слабый и нерешительный. Те предрассудки, что глубоко укоренились у большинства турок и делают их не восприимчивыми к любым улучшениям, у него не столь сильны. Он выслушивает совет терпеливо и с благодарностью.
Поскольку он был призван руководить государством и командовать армией, не будучи ранее ни государственным деятелем, ни военачальником, его знания в политической и военной областях ограниченны. Однако такова особенность турецкой системы управления в целом, когда считается, что в силу самого по себе назначения на самые высокие должности в государстве человек обретает вместе с ними как дар те способности к выполнению своих обязанностей, которые дает лишь образование, помноженное на опыт»{258}.
Видя, что главнокомандующие противника засыпают его письмами, предлагая переговоры, осторожный Юсуф-паша с ответом не спешил и держал паузу. А вот Клебер, похоже, ждать не мог. Османский флот стоял на якорях перед Дамьеттой, о чем главнокомандующий, как отмечалось, сообщил в письме Директории. Очевидно, пытаясь предотвратить новый раунд военных действий, он 28 сентября написал капудан-паше, командующему османским флотом, предупредив, что «уже вступил в переговоры с великим визирем», и попросив переправить Юсуф-паше копию своего предыдущего послания{259}. О том, какое значение Клебер придавал скорейшему началу диалога, говорит выбор им нового гонца. На сей раз с посланием поехал уже упоминавшийся ранее генерал-адъютант Моран, которого Клебер называл одним из своих «детей по Самбро- Маасской армии»{260}. Морану предстояло прибыть в Дамьетту, подойти на джерме под флагом парламентера к турецкому флагману и вручить депешу лично в руки капудан-паше, после чего оставаться в городе до тех пор, пока вражеская эскадра не покинет рейд. В случае же высадки турками десанта Моран поступал под начало генерала Вердье, командующего округом Дамьетты{261}.
Моран прибыл в Дамьетту вечером 1 октября. Утром 3-го он отправился на джерме искать командующего турецкой эскадрой. Оказалось, что это всего лишь флотилия легких кораблей, составлявших, по предположению Морана, авангард основных сил турецкой эскадры:
«Флот, стоящий на якоре перед лиманом, включает в себя тринадцать кораблей, три из которых большие 20-пушечные корветы. Остальные - канонерские лодки и небольшие суда, вооруженные лишь одной пушкой на носу и несколькими фальконетами. Мне не показалось, что на борту этой флотилии есть войска для высадки... Командующего флотилией зовут капитан Мехмед. Ему 30-35 лет, это человек приятной наружности»{262}.
Турецкий капитан любезно принял Морана на корабле, взял у него депеши, а затем огорошил неожиданным известием:
«Он приказал принести кофе и предложил мне трубку. Сразу же после этого он спросил, не приходило ли недавно в Александрию небольшое судно из Франции. Я ему ответил, что ничего не знаю, и он поинтересовался, не хочу ли я узнать новости из Франции. Я ему показал, что очарован [его любезностью], и он мне сообщил, что англичане, русские и османы вновь посадили короля на трон Франции: это брат предыдущего, и в Европе больше не воюют. Еще [он сказал,] что король отправил в Константинополь посла по имени Буаль. Он добавил, что об этом ему сообщили с судна, шедшего из Константинополя и встреченного им у Кипра десять дней тому назад; само же событие произошло во Франции сорок дней тому назад»{263}.
Англичане с турками и раньше дозированно сообщали изолированным в Египте французам тщательно подобранную информацию, чтобы подорвать их боевой дух, в основном - о поражениях французских армий в Европе. Однако дезинформация подобного масштаба вбрасывалась неприятелем впервые. Видимо, именно поэтому она и не получила никакого отклика в Восточной армии: ложь оказалась слишком велика, чтобы ей поверили.
Тем временем Клебер в Каире ждал ответа на свои мирные инициативы, надеясь переговорами оттянуть начало военных действий. «Моя цель, - писал он 3 октября генералу Мену, - выиграть время всеми возможными способами, и каждый день, который я выиграю, должен рассматриваться как победа. Что бы я ни делал, я не могу собрать и семи тысяч против армии визиря, которая уже выступила в поход»{264}.
Однако ответа от визиря не приходило, и Клебер 7 октября опять написал ему, опасаясь, что предыдущее послание к нему не попало:
«То недопонимание, которое, как нам сказали, существует между Вашим превосходительством и Ахмад-пашой Джаззаром, заставляет меня опасаться, что письма, отправленные к нему с разными его единоплеменниками, до вас не дошли. <...> в конце концов, я не могу поверить, что Ваше превосходительство способно оставить без ответа предложения, в такой степени затрагивающие интересы Блистательной Порты, как сделанные вам генералом Бонапартом. Высочайшая мудрость Вашего превосходительства и окружающих вас людей слишком хорошо известны, чтобы можно было допустить подобную мысль»{265}.
Едва это письмо ушло, как в тот же день, 7 октября, в Каир прибыл турецкий чиновник Мехмед Рушди-эфенди. Ранее он тоже попал в плен при Абукире, но в июле был отправлен Бонапартом с обращением к великому визирю. Теперь же он доставил ответ на это послание{266}. Письмо Юсуф-паши было выдержано в резком, почти грубом, тоне:
«Весь мир знает и об издавна дружеском отношении Блистательной Порты к Франции, управлявшейся королями, и о ее большом расположении к Французской республике. Но ни для кого также не секрет, что французы, побуждаемые и движимые дурными намерениями, сеют повсюду волнение и беспорядок и делают вещи, никогда прежде не виданные и никакой современной нацией не совершавшиеся. Именно таким образом они неожиданно напали на Египет и захватили эту страну, хотя она и находилась под прямым управлением Блистательной Порты. Удивительно, что после подобного демарша вы можете писать в своем послании, что Французская республика является нашим другом, а врагами Блистательной Порты являются те, кого она считает своими истинными и преданными друзьями»{267}.
Отвергая главный аргумент Бонапарта, что французы пришли воевать с мамлюками, а не с султаном, великий визирь подчеркивал: мамлюки - подданные Порты, и не дело французов вмешиваться в их отношения.
Далее шел длинный перечень угроз, где османский главнокомандующий подробно объяснял, как он далее поступит с французами в Египте. Укомплектовав свою армию «артиллеристами, бомбами и пушками», собрав в Дамаске «бесчисленные, как звезды на небе», рати, он, едва окончится зима и наступит теплое время года, пошлет свои «несущие врагу смерть» войска в Египет. Османский же флот при поддержке английской и русской эскадр атакует с моря Александрию и ее окрестности. «А когда рассеется пыль, ты увидишь, на коне ты или на осле», - в заключение процитировал арабский стих Юсуф-паша{268}.
Подобное заявление выглядело как похвальба военачальника, настолько уверенного в превосходстве своих сил, что даже не считает нужным скрывать от неприятеля свои планы. Однако в данном случае имела место попытка ввести неприятеля в заблуждение и усыпить его бдительность. На деле великий визирь не станет ждать весны и попытается решить вопрос с изгнанием французов из Египта в ближайшие же месяцы. Причем первый удар с моря будет нанесен уже три недели спустя и отнюдь не по Александрии.
Вместе с тем великий визирь оставлял дверь открытой и для мирного решения проблемы, предлагая французам безоговорочную эвакуацию из Египта на турецких кораблях:
«Однако, поскольку вы в своем письме продемонстрировали свою готовность восстановить отношения чистой и искренней дружбы и, похоже,
просите таким образом о безопасности и пропуске, скажите мне, что вы хотите всего лишь спасти свою жизнь, и в таком случае я, в соответствии с законом Мухаммеда, не позволяющим предавать мечу тех, кто просит милости и прощения, позволю вам со всеми находящимися в Египте французами погрузиться на корабли и доставлю вас живыми и здоровыми в порты Франции...»{269}
Обсуждать же на месте вопрос о заключении мира между двумя странами Юсуф-паша отказался, предложив доверить соответствующие переговоры турецкому посланнику в Париже после того, как французы эвакуируются из Египта{270}.
Высокомерный и пренебрежительный тон великого визиря привел Клебера в ярость, хотя и был адресован не ему лично, а его предшественнику. «После этого, - писал он генералу Мену, - надо или отказаться вести разговоры с министрами Блистательной Порты, или покрыть себя бесчестьем, на что ни один человек в армии, конечно же, не согласится»{271}. Отправив перевод письма Юсуф-паши во Францию Директории, Клебер даже предположил в сопроводительной депеше от 11 октября, что письмо визирю «явно продиктовали эмиссары Англии и России»{272}.
Когда утром 11 октября Мехмед Рушди-эфенди поинтересовался у французского главнокомандующего, даст ли тот ответ великому визирю, это вызвало у Клебера взрыв гнева:
«Я ему сказал, что французы пишут ответы на подобные послания орудийным огнем или остриями штыков, что я ожидаю увидеть, как эта огромная армия выйдет из пустыни, и тогда визирь узнает, что умеют люди, привыкшие побеждать за десять лет войны и успехов. Поскольку я произносил эти слова с величайшим пылом, присутствовавшие при этом эфенди и Мустафа-паша постарались меня успокоить тем, что все выражения из этого письма, которые могут показаться язвительными или обидными, относятся скорее к Бонапарту, которого считают единственным инициатором бесчестного вторжения в Египет, нежели к французам в целом...»{273}
Можно только догадываться, каких трудов стоило двум туркам умиротворить разъяренного гиганта. В конце концов, все трое условились встретиться на следующий день для переговоров. 12 октября Клебер и приглашенный им Пусьельг, имевший дипломатический опыт, при помощи переводчика Дамьена Брасевиша провели с Мустафа-пашой и Мехмед Рушди-эфенди встречу, высокопарно названную «конференцией». Результаты ее были зафиксированы в протоколе, чтение которого оставляет несколько сюрреалистическое впечатление. Два высших должностных лица забытой в Египте армии, по их же собственным словам, раздетой, разутой, испытывающей нехватку оружия и денег, с каждым днем тающей из-за болезней и стычек с местными жителями, ведут со своими же пленниками переговоры, на которых «спокойно и величественно» (фраза из протокола) решают судьбы... всей Европы. Ни больше, ни меньше.
Клебер, обиженный тоном письма великого визиря, сразу же заявил, что ни за что не станет писать тому ответ, и потому высокие договаривающиеся стороны постановили: эфенди вместо послания главнокомандующего повезет в ставку Юсуф-паши протокол их «конференции». Далее участники встречи решили, что будущие франко-турецкие переговоры должны быть направлены против России, а потому визирю следует вести их в двух форматах - открытом, для отвода глаз, и секретном, к коему он должен привлечь и Великобританию. Французы эвакуируют свои войска из Египта, что станет прологом к заключению между Францией, Великобританией и Османской империей наступательно-оборонительного союза против России. Пока же соглашение между Францией и Великобританией не достигнуто, французы могут допустить в Египет пашу из Константинополя и передать султану право на доходы от
Эти интеллектуальные упражнения на тему геополитики показали, что их участники, бесспорно, обладают богатым воображением. Вместе с тем Клебер не упускал из виду и реалии текущего момента. Когда под занавес беседы Мехмед Рушди поинтересовался, что будет, если русские, заподозрив двойную игру турок, нападут на них, французский главнокомандующий, явно в расчете на великого визиря, которому предстояло вскоре прочесть протокол, уверенно заявил, что в таком случае он, не колеблясь, выступит на помощь османам во главе своих
Всем этим прожектерством, подобным строительству воздушных замков, Клебер занимался со своими пленниками, похоже, прежде всего для того, чтобы любой ценой вовлечь великого визиря в диалог. Еще 8 октября он написал генералу Мену: «Мой план - ни за что не идти в Сирию. Пустыня - это могила, и надо, чтобы через нее шел неприятель. Бельбейс и Салихия - вот где я буду его ждать. В остальном же я буду вести переговоры, я буду драться, я сделаю всё, чтобы выиграть время»{275}.
14 октября Мехмед Рушди-эфенди отправился в Дамьетту, чтобы оттуда морем уехать в ставку великого визиря. Клебер попросил командующего округом Дамьетты генерала Вердье оказать посланнику всё возможное содействие, чтобы тот поскорее добрался до места{276}. Вопреки своему первоначальному намерению главнокомандующий все же черкнул несколько слов и для Юсуф-паши: «Доверяя Мехмед Рушди-эфенди дать максимально широкое разъяснение идей, содержавшихся в письме, которое я имел честь адресовать Вашему превосходительству и на которое вы мне пока что не смогли ответить, прошу вас принять на веру всё то, что этот служащий Блистательной Порты сообщит вам на сей счет»{277}. Вечером 17 октября эфенди отплыл из Дамьетты{278}.
Между тем ежедневно со всех концов Египта в Каир шли донесения от комендантов военных округов и городов о буднях французских гарнизонов, раскиданных по стране. Содержание этих депеш более или менее схоже и хорошо дополняет картину, ранее нарисованную Клебером в письме Директории: конфликты с местными жителями, эпидемии, стычки с бедуинами («арабами») на суше, турками и англичанами на море. Процитирую для примера некоторые из таких депеш, описывающих повседневную жизнь оккупационной армии.
17 октября 1799 г. комендант Александрии генерал-адъютант Луи Жозеф Виктор Жюльен докладывал своему непосредственному начальнику, командующему округом генералу Мену:
«Этим утром, мой генерал, опять заметили корабль возле Абукира. Подозреваю, что враги хотят бросить якорь на рейде, чтобы перехватывать наши коммуникации, но они немножко поздно за это взялись.
Новый случай чумы, выявленный вчера, является, похоже, продолжением двух или трех предыдущих, и мы еще надеемся, что принятые меры позволят остановить распространение заразы. Я изолировал гарнизон и личный состав флота, насколько это возможно. Кабаре закрыты. Рынок перенесен в крепость Александрии, и солдаты почти не выходят в город. Санитарная комиссия считает излишним публиковать приказ о том, чтобы сжигать вещи заболевших чумой. Местные жители тщательно скрывают случаи чумы, чтобы не лишиться тряпья, принадлежавшего умершим. Эту меру можно применять и далее, но не объявляя о ней заранее. Мне сообщили, что войска в Рахмании сражались с арабами. В окрестностях Александрии таковых, говорят, нет, по крайне мере в большом количестве. И если три человека из эскорта шефа бригады Дельзона позволили себя убить, то лишь потому, что легкомысленно отстали, и три-четыре бедуина смогли их зарезать.
Комендант Абукира просит меня прислать ему дополнительное продовольствие, чтобы он мог держать осаду в случае нападения превосходящих сил неприятеля. Но я не думаю, мой генерал, что должен делать это без вашего приказа. Мне кажется опасным отправлять лишнее продовольствие в форт, который, как я считаю, невозможно будет удержать. Я подожду, пока вы известите меня о своем решении»{279}.
18 октября уже сам Мену писал Клеберу из Розетты:
«Враги по-прежнему на той же позиции: у них пять кораблей. Вчера одна из их канонерок подошла ночью к берегу между Александрией и Абукиром. На ней было двадцать турок. Они напали на джерму, которая везла сержанта, шесть добровольцев и экипаж из четырех “турок” [египтян]. По джерме они выстрелили картечью. Наши люди так хорошо защищались, что убили или ранили пять человек на борту канонерки и вынудили ее отойти от берега. Трое “турок” на джерме получили достаточно серьезные ранения, а французского сержанта пуля из пистолета только царапнула. Я приказал выдать в награду каждому из раненых “турок” по одному луи [20 франков]. Надеюсь, вы это одобрите: надо же поддерживать навигацию между Александрией и Розеттой»{280}.
Однако наиболее важные новости приходили из Сирии, где армия великого визиря уже начала движение. Сведения об этом присылал из Салихии генерал Рейнье, чья дивизия контролировала восточные подступы к Египту и к кому соответственно стекались данные разведки из примыкающих к границе регионов. Имелись свои каналы получения вестей из Сирии и у генерала Вердье. Он узнавал о них от Хасана Тубара, наиболее влиятельного из шейхов Дамьетты. В 1798 г. Тубар возглавлял антифранцузское сопротивление в этой провинции, но затем сложил оружие и пошел на сотрудничество с оккупантами{281}. Имея широкие связи по обе стороны границы, он время от времени делился информацией с командующим округом Дамьетты, которую тот затем пересылал Клеберу. 18 октября Вердье докладывал:
«Несколько дней тому назад четыре английских судна бросили якоря на широте Газы. Командир этого отряда сошел на берег, отыскал Ибрагим- бея и предложил ему идти со всеми его силами на наши аванпосты, сказав, что ввиду приближающейся зимы ему [англичанину] скоро придется покинуть море, и тогда им останется рассчитывать только на себя. Ибрагим-бей ему ответил, что может начать движение лишь по непосредственному приказу великого визиря и что единственно возможное сейчас - это попросить у последнего дать свое согласие. Сие привело английского командира в дурное расположение духа, потому что, несмотря на все его настояния, дальше ожидания ответа [от визиря] дело не пошло. А ответ этот всё еще не пришел к тому моменту, когда посланец Хасана Тубара, рассказавший эту историю, уехал оттуда.
<...> До сих пор неизвестно, когда армия [визиря] должна начать действовать: здесь много людей и мало солдат и совсем нет тех, которые прибыли из Константинополя и на кого возлагают главные надежды.
Весьма похоже на то, что эта армия получает провиант из Египта. Все гонцы из тех мест сообщают, что в разных частях пустыни видели большие караваны и много следов верблюдов. Это представляется тем более вероятным, что за последний месяц с небольшим из Дамьетты вывезли много риса как бы в Каир. Вызывает сомнение, что торговля этим товаром там активизировалась в такой степени, если, конечно, он не потребляется и кем-то еще помимо местных жителей.
<...> Число кораблей перед лиманом остается прежним. Большая и долгая стоянка, устроенная ими здесь, показывает, что они тут только для того, чтобы перехватывать наши коммуникации с выдвинутыми вперед постами, а потому они меня не беспокоят»{282}.
23 октября в Каир вернулся Али-ага, которого Клебер месяцем ранее отправил с письмом к великому визирю. Турок привез от Юсуф-паши ответ, которого французский главнокомандующий ждал с таким нетерпением. Тем большим было разочарование. От предыдущего послания Бонапарту нынешнее отличалось, пожалуй, лишь тоном, более спокойным и уважительным. По сути же визирь повторил свое прежнее предложение. Заявив, что полномочиями на переговоры о мире между двумя странами может наделять только правящая во Франции Директория, Юсуф-паша подчеркивал, что с командующим Восточной армии он готов обсуждать лишь вопрос об эвакуации французов из Египта, и подтвердил, что турецкий флот готов доставить их на родину в целости и сохранности со всем вооружением{283}.
С тем же гонцом Мустафа-паша получил от великого визиря письмо, коим был уполномочен договариваться с французами об их эвакуации из Египта, ежели они, конечно, не преследуют каких-либо других скрытых намерений:
«Если же они осмелятся сказать, что прибыли в Египет с согласия Блистательной Порты либо станут выдвигать другие измышления, как они это привыкли делать, и попытаются построить переговоры на подобных фальшивых основаниях, продолжая в соответствии со своим обыкновением выдавать за истину ту ложь, в которую не способен поверить ни один человек, то подобным поведением они ни на миг не задержат моего победоносного марша»{284}.
План Клебера - заключить мир между Французской республикой и Османской империей, вернув Франции ее традиционного союзника, после чего с почетом вернуться на родину, - провалился. Если Бонапарту в 1797 г. удалось проделать это с австрийцами в Леобене, а затем в Кампо-Формио, то лишь потому, что его Итальянская армия к тому моменту разгромила неприятеля на Апеннинах и угрожала продолжить движение на Вену. Восточная же армия осенью 1799 г. находилась, как мы видели, в совершенно иной ситуации: она не только не могла угрожать неприятелю каким-либо наступлением, но и с трудом удерживала ранее завоеванное. И турки об этом прекрасно знали.
В то же время согласиться на предложенную визирем безоговорочную эвакуацию было равносильно тому, чтобы капитулировать без единого выстрела, не попытав счастья на поле боя. Естественно, Клебер на это пойти не мог. Но не хотел он и закрывать дверь для продолжения с таким трудом начатого диалога. Поэтому его письмо великому визирю от 27 октября носит достаточно неопределенный и скорее выжидательный характер:
«Я получил письмо, которое Ваше превосходительство отправило мне с казначеем уважаемого Мустафа-паши, и, ознакомившись с содержанием, поговорил с последним, поручив ему ознакомить вас с моими дальнейшими намерениями. Мне остается только просить вас отнестись с доверием ко всему, что этот паша, наш пленник, но при этом наш весьма почитаемый друг, вам напишет. В настоящий момент, как мне кажется, речь идет о том, чтобы обратить наши взоры не к прошлому, а к будущему, и я осмелюсь попросить Ваше превосходительство задуматься о том, что, на чьей стороне ни оказалась бы победа в той битве, в которую мы готовы с вами вступить, она будет невыгодна для стратегических интересов обеих держав, которые мы представляем»{285}.
Не отвечая по существу на предложение Юсуф-паши об эвакуации, Клебер тем самым взял паузу, дожидаясь результатов встречи великого визиря с Мехмед Рушди-эфенди. Очевидно, французский главнокомандующий надеялся, что она позволит переломить ситуацию и побудит Юсуф-пашу расширить повестку будущих переговоров. 28 октября Клебер отправил свое письмо адресату всё с тем же Али-ага через Дамьетту, известив о том генерала Вердье{286}.
Через день-другой Клебер из той же Дамьетты получил послание от английского командора Сиднея Смита, полномочного представителя Великобритании в Восточном Средиземноморье. Это был в высшей степени незаурядный персонаж, которому предстояло сыграть видную роль в судьбе забытой армии.
Когда Смит, сын потомственного военного, пошел в 1777 г. служить на флот, ему только исполнилось 13 лет. Он хорошо проявил себя в войне против взбунтовавшихся североамериканских колоний, Испании и Франции, и начал быстро продвигаться по службе. Впрочем, в мирное время он заскучал и в 1790 г. с согласия своего начальства отправился в Швецию, где принял участие в русско-шведской войне. За его заслуги король Густав III присвоил ему рыцарское звание. С 1793 г. Смит в составе британского флота воевал уже против Франции. Когда англичане покидали оккупированный ими Тулон, именно Смиту было поручено уничтожить ранее захваченные корабли французского флота. Этой акцией он навлек на себя немилость французских революционных властей, и, когда в 1796 г. попал в плен, его не стали менять, как обычно делали с другими офицерами, а заточили в тюрьму Тампль. В 1798 г. ему удалось оттуда бежать в результате хитроумной операции, организованной его друзьями, французскими роялистами. В том же году, получив звание командора и 80-пушечный линейный корабль «Тигр» под свое начало, Смит отправился в Средиземное море. Его вклад в оборону Акры имел во многом решающее значение, и раздосадованный Бонапарт разразился в его адрес гневной диатрибой, за что Смит послал ему вызов на дуэль{287}.
Будучи фактически полномочным представителем Великобритании в Восточном Средиземноморье, Смит осенью 1799 г. крейсировал на «Тигре» вдоль берегов Египта, руководя морской блокадой его портов. Координируя свои действия с великим визирем, он был в курсе попыток Клебера тайно договориться с турками о сепаратном мире. И вот теперь, 26 октября, он сам написал французскому главнокомандующему, дав ему понять, что в силу заключенного 5 января 1799 г. англо-турецкого союзного договора никакое мирное урегулирование за спиной Великобритании невозможно:
«В соответствии со статьями VIII и IX высокие договаривающиеся стороны, находясь в состоянии войны с общим врагом, соглашаются вместе исполнять общее дело и не заключать ни мира, ни перемирия, кроме как по общему уговору... обещая извещать друг друга о своих планах относительно продолжительности войны и условий мира и консультироваться на сей счет друг с другом. Можете быть уверены, господин генерал, что османское правительство, славившееся во все времена своей верностью обязательствам, не откажется действовать, как обусловлено этим договором, в согласии с державой, которую я имею честь представлять»{288}.
Более того, если бы даже Порта и предоставила французам возможность покинуть Египет, они не смогли бы это сделать без согласия Великобритании, чей флот доминировал на море. Тем не менее, писал Смит, англичане готовы предоставить Восточной армии свободный проход на родину, но только потому, что обещали помочь Османской империи в освобождении ее территории. Интересам же самой Великобритании застрявшая в Египте французская армия никоим образом повредить не может:
«Британская торговля с Индией, как и с другими частями света, надежно защищена от всех злостных происков со стороны Французской республики. Смерть Типу-Султана, который имел несчастье поддаться на инсинуации Директории и ее агентов, положила конец его жестокостям и его империи. Таким образом, Восточная армия находится в месте, связывающем два моря, на каждом из которых мы - хозяева»{289}.
Упомянув о печальной судьбе Типу-Султана, правителя Майсура, заклятого врага британского владычества в Индии, на чью помощь рассчитывал Бонапарт, отправляясь в Египетскую экспедицию, но который вместе со своим государством был в мае 1799 г. уничтожен англичанами в результате превентивной войны, Смит дал понять французскому главнокомандующему, что помощи ждать неоткуда и лучше согласиться с предложением союзников. Восточной армии предлагалось без каких бы то ни было условий покинуть Египет и на турецких и английских кораблях вернуться во Францию. Переговоры же о всеобщем замирении, отмечал командор, лучше вести поближе к месту нахождения заинтересованных правительств, но уж никак не в Египте{290}.
30 октября Клебер ответил Смиту пространным посланием, заметив, что вовсе не собирался вести дела с Портой за спиной англичан. Напротив, в ходе «конференции» с Мехмед Рушди-эфенди он подчеркнул необходимость привлечь к переговорам также и представителей Великобритании. Однако такие переговоры, настаивал Клебер, всё же не стоит сводить лишь к обсуждению вопроса об эвакуации французов из Египта. В ходе них следует выработать прелиминарии общего мирного соглашения:
«Французы никогда не предлагали оставить Египет только для того, чтобы вернуться на родину; тем более они не предлагают этого сейчас, когда они справились со всеми внутренними трудностями и увеличили свои средства для отражения внешних. Но они покинут его с радостью и с готовностью, если эта эвакуация станет ценой установления всеобщего мира»{291}.
Далее Клебер подробно описывал адресату, сколь крепки позиции Восточной армии в Египте: у нее нет недостатка ни в оружии, ни в боеприпасах, ни в людях, поскольку скоро в ее состав вольются солдаты из Нубии и Абиссинии. Подробно пересказывать этот бравурный монолог нет смысла, поскольку с известными нам реалиями он не имел ничего общего. Замечу лишь, что он являл собою полную противоположность приведенного выше письма Клебера Директории.
В завершение же своего послания командору Смиту французский главнокомандующий, чтобы поскорее перевести в практическую плоскость вопрос о начале переговоров, сообщил, что уже уполномочил на таковые дивизионного генерала Дезе и главного администратора финансов Пусьельга. Если потребуется, они могут для обсуждения условий мирного соглашения прибыть прямо на корабль Смита{292}.
Выбор парламентеров был далеко не случаен. Пусьельг и во Франции занимал достаточно высокий пост в правительстве, что придавало особый вес любому соглашению, достигнутому с его участием. К тому же он был одним из немногих среди руководителей экспедиции, кто обладал дипломатическим опытом. Включение же в делегацию Дезе, имевшего в армии высокий авторитет и приближенного к Бонапарту, имело целью возложить и на него часть ответственности за будущую договоренность, которая должна была явно идти вразрез с волей предыдущего главнокомандующего.
Доставить письмо к командору Смиту вновь поручили генерал- адъютанту Морану. Однако когда тот приедет в форт Лесбе, «Тигр» уже уйдет в Яффу, и Морану придется отправиться следом на английском авизо{293}. Несовершенство средств сообщения затягивало обмен мнениями, из-за чего сказанное в одной ситуации порою доходило до адресата, когда обстоятельства уже существенно переменились.
И в самом деле, после того как Клебер отправил свои мирные предложения Смиту, но еще до того, как англичанин успел их получить и тем более на них ответить, произошли события, серьезно повлиявшие на позиции обеих сторон.
Слава Дамьетты
Возможно, письмо командора Смита Клеберу от 26 октября имело целью не только пресечь попытки французского главнокомандующего договориться с турками в обход Великобритании, но и в какой- то степени усыпить его бдительность. Во всяком случае, одновременно с дипломатической перепиской союзники по антифранцузской коалиции ни на миг не прекращали подготовку к военным действиям.
«Тигр» появился близ Дамьетты далеко не один. 23 октября, в 6 часов утра, генерал Вердье написал Клеберу: «Имею честь вам сообщить, мой генерал, что этим утром число кораблей, вставших на якорь перед нашим лиманом, достигло тридцати пяти. Все новоприбывшие - большие суда, среди которых различимы “Тигр” и “Тезей”, а также фрегаты, которые мы видели перед Акрой»{294}. «Тезеем» назывался второй из английских линейных кораблей, входивших в отряд командора Смита. Это означало, что перед Дамьеттой помимо сил турецкого флота собралась и вся английская эскадра Восточного Средиземноморья.
Для того чтобы понять логику дальнейшего развития событий, надо несколько слов сказать об особенностях рельефа побережья в районе Дамьетты. Много воды и мало земли. Береговая линия изрезана и заболочена. Напрямую пройти к Дамьетте, расположенной в 15 км от моря между правым рукавом Нила и соленым озером Манзала, вражеские корабли не могли. Вход в устье реки со стороны моря прикрывал форт Лесбе. Высадка десанта была возможна лишь на узкие песчаные пляжи, стиснутые с одной стороны морем, с другой - каналами, протоками и лиманами.
Поделиться книгой: