Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799-1800

Клебер: «Моя первейшая задача состояла в том, чтобы получить четкое представление о нынешнем состоянии армии.

Вы знаете, граждане Директора, или можете узнать, какой у нее был численный состав при вступлении в Египет. Она уменьшилась наполовину, а нам теперь приходится контролировать все основные пункты в треугольнике от порогов [Нила] до Эль-Ариша, от Эль-Ариша до Александрии, от Александрии до порогов».

Бонапарт: «Французская армия на момент высадки в Египте в 1798 г. насчитывала 30 тыс. чел. Поскольку генерал Клебер утверждает, что она уменьшилась наполовину, она должна была бы составлять 15 тыс. чел. Это - явная ложь, поскольку сводки о численности личного состава от 1 сентября, присылаемые всеми командирами частей в военное министерство, показывают численность армии в 28 500 чел., не считая местных жителей. Ведомости главного казначея Дора показывают, что на довольствии состояло 35 тыс. чел., включая сюда приписки, вспомогательные войска, двойные порции, женщин и детей. Ведомости кассира Эстева, отправленные в национальное казначейство, показывают численность армии в 28 500 чел. Могут спросить: неужели завоевание Верхнего и Нижнего Египта, Сирии, болезни, чума стоили жизни лишь 1500 чел.?! Нет, умерло 4500 чел., но после высадки армия увеличилась на 3 тыс. чел., вобрав в себя остатки личного состава эскадры Брюейса.

Хотите еще одно, столь же убедительное, доказательство? Вот оно: в октябре и ноябре 1801 г., два года спустя, на корабли для отъезда из Египта во Францию погрузилось 27 500 чел., из которых 24 тыс. - личный состав армии, остальные - мамлюки и местные жители. А ведь армия не получала никаких подкреплений, не считая тысячи человек, прибывших на фрегатах “Ла Жюстис”, “Эжипсьен”, “Ла Реженере” и на двенадцати корветах и авизо, приходивших за этот период.

В 1801 и 1802 гг. [sic!] армия потеряла 4800 чел. от болезней и в кампаниях против великого визиря и англичан в 1801 г. Кроме того, 2300 чел. были взяты в плен в фортах Абукир, Жюльен, Рахмания, в пустыне с полковником Кавалье{194}, на джермах{195} конвоя, в Марабу, но все эти войска, отправленные затем во Францию, входят в число 27 500 вернувшихся. Таким образом, из этого второго доказательства следует, что в сентябре 1799 г. армия насчитывала 28 500 чел., включая увечных, ветеранов, пациентов госпиталей и т. д., и т. д.»{196}.

В момент отправки Египетской экспедиции из портов Франции и Италии в мае 1798 г. ее личный состав насчитывал 54 тыс. чел., включая 38 тыс. чел. сухопутных войск, 13 тыс. моряков военно-морского флота и 3 тыс. моряков гражданских судов, задействованных для перевозки войск{197}. На 25 сентября 1799 г., то есть как раз накануне завершения Клебером письма Директории, в Восточной армии под ружьем, согласно штабной сводке о количестве личного состава, находилось 21 646 чел.{198} Разница в численности возникла не из-за одних только потерь. Во-первых, армия добралась до Египта уже не в полном составе, поскольку на Мальте был оставлен гарнизон в 3 тыс. чел.{199} Во-вторых, далеко не все выжившие при Абукирском разгроме члены экипажей военно-морской эскадры влились в сухопутные части и в речную флотилию: часть кораблей всё же сумела ускользнуть во Францию. Более мелкие суда в дальнейшем тоже время от времени уходили в метрополию с корреспонденцией, а их экипажи соответственно выбывали из состава экспедиции. Ну и наконец, поскольку в данной сводке учтены только те, кто находился под ружьем, в нее, очевидно, не вошли больные, раненые, выздоравливающие и «ветераны», то есть непоправимо покалеченные. Если же взять всех находившихся в тот момент в Египте французов, то мы, пожалуй, как раз и получим примерно половину от изначального состава экспедиции. Однако обратим внимание на то, что Клебер говорит не об экспедиции в целом, а только об армии. В таком случае цифры не сходятся: 21 тыс. - это явно не половина от прибывших в Египет 35 тыс. Следует ли отсюда, что Клебер, желая произвести необходимое впечатление на Директорию, всё-таки преувеличил убыль личного состава? Пожалуй, немного преувеличил, но ничуть не больше, чем это сделал его предшественник тремя месяцами ранее, когда 28 июня 1799 г. писал всё той же Директории:

«Как следует из прилагаемой к этому посланию сводки личного состава французской армии, с момента прибытия в Египет по 10 мессидора VIII года [28 июня 1799 г.] мы потеряли 5344 чел. <...> в предстоящем сезоне наши силы сократятся до 15 тыс. Если из них вычесть 2 тыс. находящихся в госпиталях, 500 ветеранов, 500 рабочих, которые не сражаются, то у нас останется 12 тыс. человек, включая кавалерию, артиллерию, саперов, офицеров штаба, и мы не сможем оказать сопротивления десанту, поддержанному атакой через пустыню»{200}.

Как видим, в прогнозе Бонапарта на ближайшую перспективу присутствует даже сакраментальное число 15 тыс., означавшее, по его позднейшей оценке, невозможное сокращение армии наполовину. Однако свое послание Директории Бонапарт писал в тот момент, когда еще не надумал покинуть Египет, а потому считал вполне нормальным несколько сгустить краски. Ровно то же самое в письме тому же адресату сделал через три месяца и Клебер.

Клебер: «Однако теперь речь идет уже не о том, чтобы драться, как раньше, с дезорганизованными ордами мамлюков, а о том, чтобы сражаться и держаться против объединенных сил трех великих держав - Порты, англичан и русских.

Нехватка оружия, пороха, чугуна и свинца создает столь же тревожную картину, как и недостаток людей, о котором я только что сказал. Попытки создать плавильню не увенчались успехом. Пороховая мануфактура, устроенная на ар-Рауда{201}, не дает и, возможно, не даст того результата, каким можно было бы гордиться. И наконец, ремонт огнестрельного оружия производится медленно. Для того чтобы оживить все эти предприятия, требуются средства и фонды, которых у нас нет».

Бонапарт: «В фондах, как и в людях, недостатка не было. Из сводок командиров частей за сентябрь 1799 г. следовало, что на складах у них имелось 7 000 ружей и 11 000 сабель, а согласно штатам артиллерии, там

имелось 5000 [ружей] и еще 300 штук в виде запчастей, итого 12 000 ружей.

Не было также недостатка и в артиллерийских орудиях. Согласно штатам артиллерии, имелось 1426 орудий, из них 180 полевых; 225 000 снарядов, 1 100 000 пороховых зарядов, 3 миллиона патронов для пехоты, 27 000 готовых выстрелов для орудий. Точность этих штатов подтверждается тем, что два года спустя англичанам досталось 1 375 орудий, 190 000 снарядов и 900 000 пороховых зарядов»{202}.

Между тем повседневная переписка генералов Восточной армии отнюдь не свидетельствует о подобном изобилии вооружений. Когда Клебер в июле 1799 г. выступил со своей дивизией на соединение с Бонапартом для совместной атаки турецкого десанта у Абукира, он оставил в Дамьетте гарнизон в 400 человек, у которых имелось лишь 220 ружей{203}. 21 июля генерал Дюга писал из Каира Бонапарту:

«В Гизе до конца декады наберется не больше 200 ружей в рабочем состоянии. Генерал Клебер при этом запросил 300, так как у него в дивизии их не хватает. Несколько расположенных здесь депо{204} тоже их требуют, чтобы пополнить свое вооружение. Мы подошли к такому моменту, когда на складах не останется больше ни одного ружья. На всю Гизу есть лишь 27 гусарских сабель, и никто не занимается их производством...»{205}

Да и сам Бонапарт в упомянутом письме Директории попросил прислать 20 тыс. ружей, 40 тыс. штыков, 5 тыс. сабель, 6 тыс. пар пистолетов, 10 тыс. саперных инструментов{206}. С аналогичным пожеланием Бонапарт 30 июня 1799 г. обратился к французскому коменданту островов Иль-де-Франс (Маврикий) и Реюньюн, попросив отправить в Египет 3 тыс. ружей, 1,5 тыс. пар пистолетов и 1 тыс. сабель{207}. В свете подобных запросов утверждение Клебера о нехватке оружия и снаряжения выглядит более правдоподобным, нежели бодрые реляции Бонапарта, сделанные задним числом.

Клебер: «Войска раздеты, и это отсутствие одежды тем более прискорбно, что, как признано, оно в этой стране является одной из главных причин дизентерии и офтальмии - постоянно доминирующих болезней».

Бонапарт: «Недостатка в сукне, как и в снаряжении, не было, поскольку сводки по складам показывают, что драп в запасе имелся, обмундирование изготавливалось, и в октябре армия получила новую форму. К тому же как могло не хватать обмундирования в стране, которая одевала три миллиона человек в Африке и Азии и которая в таком большом количестве производила хлопчатобумажные ткани, парусину и сукно?»{208}

Оппоненты, как видим, по данному вопросу придерживаются прямо противоположных мнений, поэтому в качестве третейского судьи обратимся к лицу нейтральному, каким, бесспорно, можно считать генерала Дюга. До Египетского похода их пути с Клебером не пересекались, к числу друзей последнего Дюга не принадлежал, а, напротив, служил под началом его недоброжелателей, прежнего и нынешнего - Гоша и Бонапарта. Вместе с тем старый служака и человек чести, Дюга не лебезил перед начальством и всегда умел четко изложить ситуацию, не пытаясь ему потрафить. Неоднократно подменяя Бонапарта «на хозяйстве» в Каире, он прекрасно представлял себе положение армии в центре и на местах. 14 октября 1799 г. Дюга в письме Баррасу, Директору Республики, кратко, но выразительно описал текущее состояние Восточной армии:

«Признаюсь, гражданин Директор, я не мог поверить, что Бонапарт покинул нас в том положении, в котором мы находимся: без денег, без пороха, без ядер, а часть солдат и без оружия. Александрия - это большой укрепленный лагерь, в котором нет и половины необходимых для его защиты орудий; [форт] Лесбе{209}, возле Дамьетты, едва прикрыт оградой; часть стен Эль-Ариша того и гляди сама рухнет, а долги огромны. Более трети солдат армии вышли из строя в результате чумы, офтальмии и военных действий. Оставшиеся почти раздеты, выданная в прошлом году одежда из хлопка в лохмотьях, а враг лишь в восьми днях пути от нас»{210}.

Говоря об одежде, ни Клебер, ни Бонапарт не упоминают о ситуации с обувью. Однако она, судя по письму все того же Дюга Бонапарту от 21 июля 1799 г., также оставляла желать лучшего: «Вы приказали, гражданин генерал, прислать вам 2 тыс. пар башмаков... Это больше того, что есть на складе, и я уверен, что, когда это увезут, там не останется ни пары»{211}. На описанное Бонапартом изобилие подобная ситуация мало похожа.

Клебер: «Первая [из этих болезней - дизентерия] особенно сильно сказалась в этом году на частях, ослабленных усталостью. Офицеры медицинской службы отмечают и постоянно докладывают, что, хотя армия существенно уменьшилась, в этом году больных гораздо больше, чем было в прошлом в то самое же время.

Генерал Бонапарт перед своим отъездом, надо признать, дал приказ одеть армию в сукно, но в данном отношении, как и во многих других, он далеко не продвинулся, а дефицит финансов - новое препятствие, которое надо преодолеть, - без сомнения, вынудил его отложить сие полезное начинание. Надо отдельно сказать об этом дефиците [финансов].

Генерал Бонапарт исчерпал все экстраординарные средства в первые месяцы после нашего прибытия. Он собрал тогда столько военных контрибуций, сколько эта страна могла выдержать. Вернуться сегодня к этому средству, когда мы окружены врагами извне, значит подготовить вспышку восстания при первой же благоприятной оказии. Однако Бонапарт, уезжая, не оставил в кассе ни су и никакого иного эквивалента. Напротив, он оставил задолженностей по выплатам на 12 миллионов. При нынешних обстоятельствах это больше, чем наш годовой доход. Только задолженность по жалованью за год достигает четырех миллионов». Бонапарт: «Выплаты жалованья шли уже долгое время. Имелась задержка в выплате 150 000 франков, но она имела давнюю историю. Контрибуции должны были дать 16 миллионов, как показывают сводки мэтра Эстева от 1 сентября»{212}.

Сводки главного кассира армии Мартена Рока Ксавье Эстева, на которые ссылается Бонапарт и которые подтверждали бы его слова, до нашего времени не дошли, поэтому мы не можем проверить, какие данные там представил один из трех наиболее высокопоставленных чиновников финансового ведомства Восточной армии. Зато мы знаем мнения двух других его коллег о ситуации с бюджетом к моменту отъезда Бонапарта. Генеральный администратор финансов Пусьельг сообщал 11 октября 1799 г. в Национальное казначейство (его донесение также было перехвачено и опубликовано англичанами):

«Граждане комиссары, я дам вам [подробный] отчет, когда вернусь во Францию или когда установится безопасное и свободное сообщение [между Египтом и метрополией]. Этот же отчет будет кратким: больше подробностей вы найдете в отчете главного кассира. Ограничусь тем, что заверю вас: не может быть большего порядка в расчетах, большей безупречности и точности в платежах, большей скрупулезности в соблюдении правил, предписанных законами и вашими инструкциями, чем у нашего главного кассира.

Несмотря на самую строгую экономию, армия в огромных долгах. Задолженность превышает 10 млн, а, поскольку наши ресурсы тают, дальше она будет только расти. Вам вскоре станут предъявлять обменные векселя, которыми нам приходится расплачиваться по разным статьям, когда невозможно выдать наличные. Я вас прошу, граждане комиссары, окажите честь, сохранив армии этот единственный кредит, который у нее остался, проявите справедливость по отношению к тем людям, кто жертвует здесь своим здоровьем и испытывает все лишения, какие только можно помыслить»{213}.

Особо отмечу высокую оценку Пусьельгом профессиональных качеств главного кассира Эстева. Едва ли генеральный администратор финансов стал бы расточать ему такие комплименты, если бы тот представил в своем отчете картину, диаметрально противоположную той, что нарисовал сам Пусьельг. Данное обстоятельство заставляет с известной долей скептицизма отнестись к ссылке Бонапарта на несохранившийся отчет Эстева, якобы подтверждающий его, Бонапарта, точку зрения.

Что касается оценки ситуации третьим из главных финансовых чиновников армии - главным казначеем Жан-Пьером Дором, то лучше всего ее иллюстрирует приложенный им к письму Клебера обзор долгов армии на 23 августа 1799 г., то есть на день отъезда Бонапарта:

а Французы нередко использовали собирательное понятие «турки» для обозначения всех жителей Египта мусульманского вероисповедания, за исключением кочевников-бедуинов.

б Карло Розетти - венецианский купец, ранее консул Венеции и Австрии в Египте, тесно сотрудничал с командованием Восточной армии.

Данная таблица сопровождалась кратким комментарием Дора:

«Расходы превысили доходы на 11 315 252 [ливров] с момента отправления из Франции. Долг этот может только расти. После прибытия в Египет повсюду проводились реквизиции, чтобы обеспечить армию продовольствием. По этой статье ничего не платили.

Были наложены чрезвычайные контрибуции на купцов, негоциантов и т. д.

По прибытии было захвачено движимое и недвижимое имущество мамлюков, их жены заплатили нам экстренные подати.

Доход за VII год [сентябрь 1798 - сентябрь 1798] был больше, чем будет в VIII [сентябрь 1799 - сентябрь 1800]. В этом году разлив плох, и во многие деревни вода не пришла.

Сюда не включены долги провинциям за товары, изъятые при прохождении войск.

По этим же данным нетрудно заметить, что, чем дольше будут продолжаться военные действия, тем дольше не восстановится внешняя торговля, а потому не удастся и установить баланс между доходами и расходами. До наступления мира финансы не придут в удовлетворительное состояние»{214}.

Как видим, мнения главных финансистов Восточной армии о состоянии ее доходов и расходов полностью подтверждали точку зрения Клебера и опровергали излишне оптимистичные оценки его предшественника.

Клебер: «Разлив [Нила] сделал в настоящий момент невозможным взимание недоимок за только что закончившийся год{215}, которых едва хватило бы для покрытия расходов одного месяца. Взимание их можно будет возобновить не раньше фримера{216}, а потому собрать их, без сомнения, не получится, поскольку тогда уже придется сражаться.

И наконец, разлив Нила в этом году плох; до некоторых провинций он вообще не дошел, что обещает их бездоходность, из-за чего на них не стоит и рассчитывать. Всё, что я здесь утверждаю, граждане Директора, я могу подтвердить и протоколами, и заверенными сводками из разных провинций.

Хотя Египет внешне спокоен, он отнюдь не покорился. Народ возбужден и в нас видит исключительно врагов своей собственности. Его сердце постоянно расположено к благоприятным переменам».

Бонапарт: «Поведение народа во время войны в Сирии не оставило сомнений в его благоприятном расположении, но не стоило ему доставлять никакого беспокойства в делах религии, и надо было действовать заодно с улемами»{217}.

Данное утверждение Бонапарта даже трудно комментировать. Либо годы изгладили в памяти бывшего императора часть событий недавнего прошлого, либо он считал потенциальных читателей своего комментария абсолютно не сведущими в истории Египетского похода, либо просто его досада на Клебера была столь велика, что заставляла пренебречь очевидным. Как бы то ни было, слова Наполеона полностью противоречат всему тому, что мы знаем от современников о происходившем в Египте в феврале-июне 1799 г., пока шла Сирийская кампания.

Уход большей части сил Восточной армии в Сирию существенно ограничил возможности оставшихся в Египте войск контролировать ситуацию. Это вызвало активизацию антифранцузского сопротивления. В Верхнем Египте дивизия Дезе вела тяжелые бои с объединенными силами мамлюков Мурад-бея, местных крестьян и прибывших из Хеджаза добровольцев. 3 марта 1799 г. французская флотилия на Ниле, отстав от сухопутных войск, подверглась неожиданной атаке с берега и понесла тяжелые потери в личном составе. Флагманский корабль «Италия» был сожжен неприятелем.

Во второй половине марта 1799 г. в Восточной Дельте поднял бунт эмир-хаджи, бывший османский военачальник, которому Бонапарт поручил охранять направлявшихся в Мекку паломников.

Генерал Дюга, правда, быстро среагировал и успел подавить мятеж еще до того, как его поддержало местное население.

В апреле 1799 г. в Западной Дельте началось восстание под руководством некого марокканца, объявившего себя Махди, пророком Судного дня. В ночь с 24 на 25 апреля он с отрядом крестьян атаковал и полностью уничтожил французский гарнизон в городе Даманхур. В ответ посланная из Александрии мобильная колонна генерала Ланюса совершила 9 мая акцию возмездия, разрушив Даманхур и перебив его население. Решающее поражение повстанцам Ланюс нанес 4 июня, накануне возвращения Бонапарта из Сирии{218}.

Всё это мало походило на «благорасположение» египтян к французам, о котором писал Бонапарт.

Клебер: «Мамлюки рассеяны, но не уничтожены. Мурад-бей попрежнему находится в Верхнем Египте, имея достаточно людей, чтобы оттягивать на себя часть наших сил. Если бы его оставили в покое хоть на мгновение, его войска быстро выросли бы и он, без сомнения, стал бы нас тревожить вплоть до этой столицы, которая, несмотря на строжайший контроль, до сих пор продолжает снабжать его деньгами и оружием». Бонапарт: «Мурад бей укрылся в Оазисе [Эль-Файюм], не имея ни одного опорного пункта в долине [Нила], ни складов, ни барок, ни одной пушки, сопровождаемый лишь своими наиболее преданными рабами»{219}.

Реплика Бонапарта, очевидно, имела целью показать, что Мурад-бей в тот момент уже не представлял опасности для Восточной армии. В определенной степени он был прав: после ряда чувствительных поражений от французов Мурад-бей действительно отказался от наступательных действий и вот уже полгода спасался от мобильных колон генерала Дезе. Однако сила предводителя мамлюков была не в наличии у него складов, барок или пушек, а в его авторитете среди местного населения, позволявшем ему, как только предоставлялась возможность, быстро наращивать свои силы за счет бедуинов и крестьян-феллахов. Стоило Мурад-бею хотя бы ненадолго ускользнуть от преследования, как к нему начинали тянуться все желающие сразиться с оккупантами. Именно поэтому гнавшиеся за ним генералы старались не давать ему ни малейшей передышки. Как раз в те сентябрьские дни Дезе сообщал генералу Огюстену Даниэлю Бельяру: «Мурад соединился с арабами Джеммы, благодаря чему у него теперь 300 чел. Он находится недалеко от Миньи. Буайе{220} его атакует, а я через несколько дней начну его энергично преследовать»{221}. 28 сентября Клебер писал генерал-адъютанту Буайе: «Я получил несколько ваших писем и очень доволен их содержанием: постарайтесь поймать этого Мурад-бея, чтобы мы могли мирно пользоваться Верхним Египтом»{222}. Пока продолжалась эта бесконечная погоня, Мурад-бей действительно стратегической угрозы для Восточной армии не представлял, но только при таком условии.

Клебер: «Ибрагим-бей в Газе примерно с 2000 мамлюков. Мне сообщили, что туда уже прибыли и примерно 30 000 чел. из армии великого визиря и Джаззар-паши».

Бонапарт: «Ибрагим-бей находился в Газе с 450 мамлюками. Как у него могло их быть 2000, если он никогда не имел их больше 950, а ведь в боях в Сирии они еще и понесли потери?

В сентябре из армии визиря в Сирии не было ни единого человека. Напротив, Джаззар-паша вывел свои войска из Газы, чтобы сосредоточить их в Акре. В Газе находились только 450 мамлюков Ибрагим-бея»{223}.

Казалось бы, какая разница: несколькими сотнями бойцов больше или меньше, когда речь идет об армиях, насчитывавших десятки тысяч человек? Однако Бонапарту, стремившемуся дезавуировать утверждения Клебера, важно было продемонстрировать, что тот даже в мелочах ошибался либо сознательно вводил Директорию в заблуждение. Ну и конечно, в ход был пущен характерный для Бонапарта безапелляционный тон хорошо осведомленного человека, что должно было добавить убедительности его словам. Правда, цифры, содержавшиеся в документах того времени, заставляют усомниться в том, что он действительно был так хорошо осведомлен, как пытался показать.

Вот что, к примеру, сообщает об отряде Ибрагим-бея генерал Дюга в донесении Бонапарту от 26 июля 1799 г.: «Сегодня из Сирии поступили известия, что Ибрагим-бей находится в Газе с 1500 или 1800 кавалеристами и 3 тыс. арнаутов{224}, пытаясь раздобыть у разных арабских племен верблюдов для перехода через пустыню»{225}. 12 августа Клебер из Дамьетты писал генералу Рейнье:

«В этих краях ничего нового. Последние новости из Сирии гласят, что Ибрагим-бей находится в Газе во главе 2 тыс. мамлюков или арабов. Только что туда прибыла 1 тыс. магрибинцев, отправленных Джаззаром. Мухаммад-бей ал-Алфи занимает Хан-Юнис с 1 тыс. мамлюков и арабов. К нему примкнул Осман-бей аш-Шаркави{226}. В момент отправки донесения из Газы Джаззар прислал приказ отправить всех имеющихся в этой области верблюдов в Акру; цель сего неизвестна. Мухаммад-бей ал-Алфи планирует устраивать засады на французов, которые отправятся на разведку побережья Вади»{227}.

И наконец, по сообщению от 1 сентября Жофруа, коменданта Эль-Ариша, в Газе находятся 6-7 тыс. как мамлюков, так и войск султана и Джаззара{228}. Иначе говоря, тот апломб, с которым Бонапарт пытался уличить Клебера в незнании или искажении реальной ситуации в Газе, не имел под собой никаких оснований.

Клебер: «Великий визирь выступил из Дамаска примерно 20 дней тому назад. Сейчас он разбил лагерь близ Акры».

Бонапарт: «Великого визиря 26 сентября в Сирии не было. Его не было ни в Дамаске, ни в Алеппо. Он находился за горами Тавра»{229}.

В данном случае оба оппонента ошибались. Мы же сегодня можем точно определить время выступления Юсуф-паши из Дамаска благодаря тому, что в нашем распоряжении имеются донесения коллежского асессора Энрике Франкини, итальянского драгомана на русской дипломатической службе, который представлял интересы России в ставке великого визиря. Последний вышел из Дамаска 10 октября{230}. Причем османская армия двинулась на юг не через Акру, как предполагал Клебер, а напрямую к Яффе. Однако ошибка Клебера была невольной: он действовал, говоря словами К. фон Клаузевица, в условиях «тумана войны», когда приходилось судить о действиях неприятеля по отрывочным и не всегда достоверным разведданным. Напротив, упорство Бонапарта годы спустя в отстаивании абсолютно далекой от реальности версии, когда «туман войны» давно рассеялся и события тех лет уже стали достоянием историков, может быть объяснено лишь желанием любой ценой скомпрометировать неудобную для себя версию происшедшего.

Клебер: «Таково, граждане Директора, положение, в котором генерал Бонапарт оставил мне тяжкое бремя Восточной армии. Он видел, что приближается роковой кризис, а ваши приказы, без сомнения, не позволяли ему его избежать. В том, что такой кризис был реален, убеждают его письма, его инструкции, начатые им переговоры. Этот кризис был очевиден для всех, и наши враги, похоже, так же хорошо о нем знали, как и люди в Египте».

Бонапарт: «Этот роковой кризис существовал только в воображении генерала, а больше всего - тех интриганов, которые хотели заставить его покинуть Египет.

Бонапарт начал переговоры с Константинополем на другой день, после того как прибыл в Александрию. Он продолжил их в Сирии. Он преследовал этим несколько целей: сначала - помешать Порте объявить войну, а затем - ее обезоружить или по меньшей мере снизить активность ее враждебных действий и, наконец, узнать, что происходит, от курсирующих в обе стороны турецких и французских представителей, которые сообщали ему о событиях в Европе.

Где же там был роковой кризис? Так называемая русская армия в Дарданеллах была первым фантомом. Английская армия, уже прошедшая [Гибралтарский] пролив, - вторым. И, наконец, великий визирь в сентябре находился еще довольно далеко от Египта. Когда он перешел горы Тавра и реку Иордан, то столкнулся с ревностью Джаззара. С собой у него было лишь 5 тыс. чел. Ему пришлось формировать свою армию в Азии, где он собрал, быть может, 40-50 тыс. человек, никогда не воевавших и представлявших столь же мало опасности, как армия при горе Фавор. Это и стало третьим фантомом. Войска Мустафа-паши были лучшими османскими войсками. Они занимали при Абукире крепкие позиции, однако не смогли оказать никакого сопротивления. Великий визирь никогда не осмелился бы пересечь пустыню перед лицом французской армии, а если бы осмелился, то был бы очень легко разбит»{231}.

Разумеется, спустя годы проявлять «прозорливость» относительно событий прошлого достаточно легко. Задним умом все сильны, и для того, чтобы через полтора десятка лет объявить «фантомами» угрозы Восточной армии со стороны союзников Османской империи - России и Великобритании, большой проницательности не требовалось: русские в Египет так и не пришли, а англичане это сделали только в 1801 г.

Однако, если смотреть на ситуацию глазами французов, находившихся в 1799 г. в Египте, ни та, ни другая угрозы фантомом не покажутся. И Россия, и Великобритания находились в состоянии войны с Францией. В Средиземноморье действовала русская эскадра адмирала Ф. Ф. Ушакова и английская - адмирала Дж. Кейта Элфинстона. Обе прекрасно взаимодействовали с турками: русская - при освобождении от французов Ионических островов и портов Южной Италии, английская - при обороне Акры и морской блокаде Египта. Обо всём этом командование Восточной армии знало. Не удивительно поэтому, что оно постоянно ожидало появления русских и англичан в Египте. Так, когда стало известно о высадке в июле 1799 г. войск коалиции под Абукиром, в Каире решили, что это русско-турецкий десант{232}. 11 октября 1799 г. уже Клебер писал Директории, что, по его сведениям, флот союзников, собравшийся у Родоса, должен высадить в Египте русские войска{233}. Русская угроза тогда отнюдь не казалась французам призрачной. Да она таковой и не была, и если оказалась не реализована, то исключительно в силу стечения обстоятельств.

Непосредственное же участие англичан в военных действиях против французов и вовсе не прекращалось на протяжении всей Египетской кампании: британские корабли блокировали и время от времени обстреливали египетские порты, поддерживали антифранцузское движение египтян, попытались в июле 1799 г. высадить десант для захвата порта Эль-Кусейр на Красном море. Крайне мало зная о событиях в Европе, французы в Египте имели достаточно оснований опасаться появления у его берегов флота с английской армией на борту. Да и сам Бонапарт в инструкции преемнику предупреждал, как мы видели, о такой потенциальной возможности. Так что английскую угрозу считать фантомом тоже не было никаких оснований.

Что же касается силы и качества армии великого визиря, то далее мы о них поговорим отдельно. Пока же отметим лишь упорное стремление Бонапарта их преуменьшить, что должно было преуменьшить и заслуги сражавшегося с нею Клебера.

Клебер: «“Если в этот год, - сказал мне генерал Бонапарт, - несмотря на все предосторожности, в Египте будет чума и убьет у вас более 1500 человек - потери значительные и превышающие те, что ежедневно наносит война, то в таком случае вы не должны рисковать, вступая в новую кампанию, и вам дозволяется заключить с Османской Портой мир, даже если его главным условием станет эвакуация из Египта”. Хочу, граждане Директора, особо отметить данный пассаж, поскольку он весьма характерен в разных отношениях и хорошо показывает то критическое положение, в котором я нахожусь.

Разве имеет какое-то значение полутора тысячами человек больше или меньше при той огромной территории, которую мне надо оборонять, ежедневно ведя военные действия?»

Бонапарт: «Египту не угрожало никакой опасности, кроме низкого боевого духа в штабе армии. Чума, поразившая армию в 1799 г., лишила ее 700 человек. Если бы в 1800 г. она лишила ее 1500 человек, то оказалась бы вдвое губительней. На этот случай уезжающий генерал, предвидя основную опасность, угрожающую армии, хотел снять часть ответственности со своего преемника и разрешил ему, если тот не получит до мая 1800 г. известий от правительства, вступить в переговоры на условии, что французская армия остается в Египте до заключения общего мира. Однако ничего такого не случилось. Это был не май, а сентябрь. Должна была еще пройти зима, в течение которой из Франции, возможно, поступили бы известия. И наконец, чума не поражала армию в 1800 и 1801 гг.»{234}.

Последнее заявление Бонапарта противоречит свидетельствам современников о том, что чума из Египта никогда полностью не уходила, даже в конце 1799-1800 гг., когда масштаб эпидемии значительно уменьшился. Так, в брюмере VIII года Республики (23 октября - 22 ноября 1799 г.) главный врач армии Деженетт зафиксировал случаи «чумной лихорадки» (la fievre pestilentielle) - этот эвфемизм использовался французскими медиками вместо пугающего термина «чума» (la peste) - в форте Лесбе близ Дамьетты. В плювиозе (21 января - 20 февраля 1800 г.) Деженетт отмечает это же заболевание «почти во всех пунктах дислокации армии, особенно в Александрии, Лесбе, Розетте и даже в Каире». 9 жерминаля (30 марта 1800 г.) 11 человек одновременно заболели «чумной лихорадкой» в Дамьетте. Новая волна эпидемии поднимается в начале 1801 г. Так, 16 плювиоза IX года (5 февраля 1801 г.) Деженетт фиксирует поступление в госпиталь двух больных с явными симптомами данного заболевания, а восемь дней спустя констатирует: «Эпидемия постепенно расползается». В конце марта число заболевших уже столь велико, что для них в Каире создают отдельный лазарет. 15 жерминаля (5 апреля) Деженетт пишет генералу Мену: «После вашего отъезда из Каира эпидемия усилилась, несмотря на сокращение гарнизона. Смертность среди жителей постепенно достигла 100 человек [ежедневно], а один из дней даже достигала 110, что превышает все показатели с момента нашего прибытия в Египет»{235} и т. д. Иначе говоря, и здесь Бонапарт предложил версию событий, далекую от реальных фактов.

Клебер: «Генерал также сказал: “Александрия и Эль-Ариш - два ключа к Египту”. Эль-Ариш - дрянной форт в четырех днях пути по пустыне. Большие сложности с его снабжением не позволяют разместить там гарнизон более 250 чел. Шестьсот мамлюков и арабов смогут при желании перерезать его сообщение с Катией, и, поскольку в момент отъезда Бонапарта гарнизон имел припасов лишь на 15 дней, потребуется не много времени, чтобы заставить его сдаться без единого выстрела».

Бонапарт: «Форт Эль-Ариш, способный вместить пятьсот или шестьсот человек, имеет хорошие каменные стены. Он контролирует колодцы и пальмовую рощу в одноименном оазисе. Это главный опорный пункт вблизи Сирии, единственные ворота для любой армии, намеренной атаковать Египет. Местность создает немалые трудности для осаждающих. Благодаря этому форт по справедливости и может быть назван одним из ключей к пустыне”»{236}.

В данном отношении Клебер несколько сгущает краски. На деле, как мы далее увидим, он разместит в Эль-Арише гарнизон, значительно превышавший заявленные им самим 250 человек. И, как покажут события, «дрянной форт» окажется способен выдержать достаточно длительную осаду. Но сила любой крепости состоит всё же не столько в прочности ее стен, сколько в высоком боевом духе защитников, без которого никакие стены не спасут. А вот его-то утомленным пустынным климатом, оборванным и нищим солдатам как раз и не хватало.

Клебер: «Только арабы могут формировать караваны, способные выдерживать зной пустыни. Однако, с одной стороны, их столько раз обманывали, что они уходят и прячутся от нас, даже не думая предлагать нам свои услуги, а с другой - прибытие великого визиря, возбуждающего их фанатизм и расточающего им дары, заставляет и нас держаться от арабов подальше.

Александрия - это не крепость, а большой укрепленный лагерь. Она действительно была хорошо защищена многочисленной осадной артиллерией, но после того, как мы потеряли такую артиллерию во время катастрофической кампании в Сирии, а Бонапарт забрал морские орудия, чтобы вооружить те два фрегата, с которыми и отбыл, этот лагерь способен оказать лишь очень слабое сопротивление».

Бонапарт: «В Александрии находилось 450 орудий всех калибров. Те 24 пушки, что были утрачены в Сирии, входили в осадный парк и никогда не предназначались для обороны данной крепости. В 1801 г. англичане захватят там более 400 орудий, не считая тех пушек, которыми были вооружены фрегаты и другие суда»{237}.

К сожалению, Бонапарт не указывает источник своих данных. Хранящаяся же в Военном архиве Франции сводка штаба Восточной армии о численности ее личного состава от 23 сентября 1800 г. показывает, что на вооружении всей армии имелось 452 орудия разных калибров{238}, то есть как раз примерно такое количество, которое Бонапарт «отдает» одной Александрии, что дает повод вновь заподозрить его в представлении неточных сведений. Что же касается обороноспособности Александрии, то, как мы ранее могли убедиться, генерал Дюга тоже оценивал ее не слишком высоко.

Клебер: «И наконец, генерал Бонапарт строит иллюзии относительно последствий победы, одержанной при Абукире. Он действительно почти полностью уничтожил высадившиеся там войска. Но что значит подобная потеря для великой нации, у которой отняли прекраснейшую часть ее владений и которую религия, честь и выгода в равной степени побуждают отомстить и вернуть себе утраченное?»

Бонапарт: «Армия Мустафы, паши Румелии, высадившаяся в Абукире, состояла из 18 тыс. чел. Это были элитные войска Порты, воевавшие ранее против России. Они были несравнимо лучше тех сил, что сражались при горе Фавор, и всех тех азиатских войск, что должны были войти в армию великого визиря»{239}.

Оппоненты говорят о вещах принципиально разного порядка. Клебер - о том, что разбитая при Абукире армия далеко не единственная в Османской империи и что эта победа отнюдь не служит гарантией от нового вторжения неприятеля в Египет. Бонапарт же о том, сколь хороша была разбитая им армия.

Клебер: «К тому же эта победа ни на мгновение не задержала ни подготовительных мероприятий, ни движения великого визиря».

Бонапарт: «Великий визирь получил известие о поражении при Абукире, лишь уже находясь в Ереване, в Армении возле Каспийского моря»{240}.

Оставлю без комментариев нарисованную здесь картину: фантазия Бонапарта переносит визиря Османской империи в принадлежавший Персии Ереван, каковой помещает близ Каспийского моря...

Клебер: «Что при таком положении вещей я могу и должен делать? Думаю, граждане Директора, продолжить начатые Бонапартом переговоры. Даже если они не дадут другого результата, кроме выигрыша времени, то и тогда у меня будет повод радоваться. Вы найдете здесь копию того письма, что я написал великому визирю, отправив вместе с копией письма Бонапарта. Если этот министр ответит на мой демарш, то я предложу ему вернуть Египет на следующих условиях.

Султан назначает туда пашу, как и прежде.

Он сможет получать мири{241}, право взимать который Порта имела всегда, но практическую возможность - никогда.

Будет разрешена двусторонняя торговля между Египтом и Сирией. Французы останутся в стране, удерживая за собой крепости и форты и взимая в свою пользу все остальные подати, включая таможенные пошлины, до тех пор пока их правительство не заключит мир с Великобританией».

Бонапарт: «Задумано хорошо, но плохо выполнено. Эти условия далеки от условий капитуляции, подписанной в Эль-Арише. Любой договор с Портой был бы хорош, если бы ее обезоружил и сохранил армию в Египте»{242}.

Увы, планы на войне удается реализовать лишь в той степени, в какой это позволяет сделать противник. Далее мы сможем сами оценить, имел ли Клебер возможность с имевшимися у него средствами добиться на тот момент большего.

Клебер: «Если бы эти общие прелиминарные условия были приняты, то, я полагаю, сделал бы тем самым гораздо больше для родины, чем одержав самую блистательную победу. Однако я сомневаюсь, что к этим предложениям захотят прислушаться. Если даже им не воспротивится гордыня турок, мне придется преодолеть влияние англичан. В любом случае я буду действовать, руководствуясь обстоятельствами.