Помоги проекту - поделись книгой:
Турки и англичане стягивали все новые силы к морскому побережью провинции Дамьетта. 25 октября генерал Вердье докладывал Клеберу:
«Число кораблей перед лиманом, мой генерал, постоянно растет. Этим утром их было уже сорок три, включая английские. Вчера около полудня они направили канонерские лодки вдоль полосы земли, отделяющей море от озера Манзала, и для развлечения произвели несколько пушечных выстрелов по тем постам, что я разместил вдоль этого пляжа. Они неоднократно производили здесь подобные демонстрации. В последние три дня они делали здесь замеры глубин и тщательно изучали побережье. Это доказывает, что в данном месте они ничего предпринимать не будут».
Для того чтобы предупредить о начале возможной высадки, генерал Вердье расставил в наиболее уязвимых местах дозорных, которые должны были его немедленно оповестить о происходящем. «Каково бы ни было число людей, высаженных на сушу, - добавлял Вердье, - я с небольшим отрядом, ни мгновения не колеблясь, атакую их». На тот момент в его распоряжении кроме 300 чел. гарнизона форта Лесбе находилось 500 чел. из 2-й легкой полубригады, включая полроты карабинеров{295}, 80 кавалеристов из 18-го драгунского полка и 50 дромадеров{296}.
На следующий день наращивание вражеских сил продолжалось, и Вердье сообщил в Каир: «Сегодня передо мной стоят на якорях сорок шесть кораблей. Они развлекаются, обстреливая расположенный на море форт [Лесбе] и мои посты на пляже»{297}.
Французские войска были приведены в состояние повышенной боевой готовности не только в Дамьетте, но и по всему побережью. 27 октября генерал Мену доложил: «В ожидании мы держимся настороже и внимательно следим от Дамьетты до Марабу за всеми перемещениями туда и обратно англо-турецких крейсеров{298}. Возможно, они могут в некоторые пункты прилететь, словно ветер, но, надеюсь, мы заставим их упасть, словно град»{299}. День спустя Мену подтвердил: «Все готовы выступить, если англо-турки будут угрожать какому-либо из пунктов на побережье. У меня есть 115 чел. из 15-го драгунского полка, 230 чел. из батальона 18-й [полубригады] и батальон 69-й [полубригады]. Но я предполагаю, что дым обойдется без огня. Они, возможно, испытывают больше трудностей, чем мы»{300}.
Если возле Александрии и Розетты дело и вправду ограничилось лишь демонстрациями, то близ Дамьетты неприятель быстро перешел к активным действиям. Находившийся в военном лагере возле форта Лесбе генерал Вердье сообщил главнокомандующему, что 29 октября три вражеских корабля приблизились к устью Нила, вынудив французскую канонерку, охранявшую вход в реку, подняться выше по течению. После этого с них на берег высадилось несколько человек, захвативших барку с тремя местными рыбаками. Двух из них турки задержали на своем корабле в качестве заложников, а третьего отправили в город с несколькими письмами. Почтальон поневоле, однако, тут же пошел к Хасану Тубару и вручил послания ему, а тот передал их французам. Письма содержали приказ местным жителям доставить имевшиеся у них лодки туркам, чтобы те смогли пройти в озеро Манзала и напасть на французов с той стороны, откуда те не ожидали. В качестве превентивной меры Вердье приказал своим подчиненным собрать все лодки в одно место и взять их под строгий контроль. Далее генерал продолжал:
«Я немедленно отправляюсь в Дамьетту, чтобы попытаться обнаружить эмиссара и людей, к которым его послали. Надеюсь, мне достаточно повезет, чтобы выявить и тех, и других. Если я преуспею, то, наверное, получу представление о предполагаемых действиях и не замедлю вам о них сообщить, ведь пятьдесят один корабль, большинство из которых транспорты, набитые людьми, находятся тут не просто так. Я верю, как вы говорите, мой генерал, что момент битвы приближается. Я сделаю всё для оправдания вашего доверия и попытаюсь так поколотить этих каналий, чтобы они вновь оставили нас в покое»{301}.
Впрочем, события разворачивались слишком быстро, и, похоже, Вердье так и не успел провести следствие. Во всяком случае, на другой день он в 8 часов утра по-прежнему находился в военном лагере возле форта Лесбе, откуда и написал главнокомандующему:
«Имею честь доложить вам, мой генерал, что вчера, начиная с двух часов пополудни, враг приблизился к нашей батарее возле устья лимана и стал ее активно обстреливать. Сотня человек захватила старую мечеть на море, где они поставили небольшую пушку. До сих пор у меня не было других потерь, кроме капрала из охраны батареи, убитого пушечным выстрелом. Я приказал установить на батарее мортиру небольшого калибра, чтобы выкурить людей из мечети. Полагаю, что решающий момент настал. Я нахожусь на месте и считаю нужным вызвать сюда из Дамьетты 2-ю легкую [полубригаду], которая должна была грузиться на суда для отправки в Каир»{302}.
Напряжение нарастало. Кульминация наступила 1 ноября 1799 г., когда турки начали десантировать с кораблей в окрестностях Дамьетты 7-тысячный корпус янычар. Генерал Вердье все-таки не угадал с местом высадки. Полагая, что перемещения вражеских судов, замеры глубин и разведка побережья вдоль пляжа, протянувшегося между морем и озером Манзала, предпринимаются исключительно для отвода глаз, он расположился с войсками близ форта Лесбе, ожидая десант именно там. Диверсия неприятеля, приведшая к захвату старой мечети, казалось, подтверждала его догадки. Однако основные свои силы турки всё же высадили как раз в том месте, подходы к которому так долго изучали. Хотя к моменту прибытия Вердье с войсками первая волна десанта не только успела выгрузиться со шлюпок, но и начала окапываться, это не помешало французам провести стремительную атаку, добившись блестящей победы. Еще не остыв от только что закончившейся схватки, Вердье с поля боя коротко доложил Клеберу:
«Имею честь сообщить вам, мой генерал, что те храбрецы, которые сейчас со мной, решили сосчитать своих врагов только после того, как их победят. Что ж, они сдержали слово!
Сегодня утром на рассвете три тысячи турок ринулись на этот пляж с первой волны шлюпок. До того как успела прибыть вторая волна, высадившиеся были атакованы и уничтожены. Восемьсот человек мы выловили из моря и взяли в плен, остальные пали под ударами штыков и сабель, поскольку мы не сделали ни единого ружейного выстрела. Завтра я вам сообщу детали. Не думаю, что мы закончили. У них еще осталось много народа.
Вместе с подробностями я буду иметь честь прислать вам список людей, отличившихся своими подвигами. Их много, ибо по меньшей мере в течение пятнадцати минут пришлось действовать штыками и саблями в рукопашной схватке, подобной которой я до сих пор не видал»{303}.
Впрочем, со стороны турок продолжения не последовало. Устрашенный бойней на берегу, неприятель не решился высадить вторую волну десанта. И день спустя генерал Вердье рассказывал Клеберу о славной победе уже во всех подробностях:
«Имею честь сообщить вам, гражданин генерал, что вчера, 10-го числа текущего месяца [брюмера], после артиллерийского обстрела в течение четырех дней враги осуществили высадку на полоску земли, отделяющую море от озера Манзала, примерно в трех четвертях лье от разрушенного форта у моря (перед лиманом Дамьетты), коим и овладели, установив там орудие.
Неприятель начал движение в шесть утра, и, хотя я стоял лагерем поблизости от имевшихся у нас на Ниле судов, я прибыл на место уже после того, как первая волна шлюпок доставила на берег переправлявшихся в них людей. По словам [вражеского] командира, взятого в плен, их было три тысячи, и они успели выкопать в песке некое подобие траншеи, в которой их и пришлось атаковать, невзирая на огонь с канонерских лодок и растянувшихся вдоль берега военных кораблей, обстреливавших нас с фланга и тыла. Такое положение принесло бы нам много бед, если бы не стремительность, с которой наши войска ринулись на высадившихся. Несмотря на свою отвагу, те были опрокинуты первым же ударом и так быстро, что половина из них утонула в море, куда бросилась, спасаясь от ужасных ударов штыками и саблями. Это было единственное оружие, которое использовалось в рукопашной, длившейся пятнадцать минут, - страшной схватке, когда враги с обеих сторон ринулись навстречу друг другу, смешались и бились молча. И только звон оружия нарушал эту жуткую тишину.
Со мной были только два слабых батальона 2-й [легкой полубригады], восемь рот 32-й [линейной полубригады] и 80 драгун из 18-го [драгунского полка], итого тысяча человек.
Выделить какую-то из этих частей за то, что лучше других себя проявила, значит погрешить против истины: все вели себя так, как только можно ожидать от лучших из лучших храбрецов. Смелый Денуайе{304} был ранен, получив четыре пистолетных пули и шесть сабельных ударов, и скончался у себя в палатке. Шеф батальона Гейтер из 2-й [легкой полубригады] был ранен ударом сабли в правую руку в рядах своего батальона. Под шефом эскадрона{305} Гийоном, командиром 18-го [драгунского полка], убили двух лошадей ударами кинжала и сабли. Генерал-адъютант Дево, чьей активности я немало обязан, проявил в этом деле высочайшую храбрость. Подвергаясь величайшей опасности, он на моих глазах захватил три знамени, убив их знаменосцев. Шеф эскадрона артиллерии Рюти проявил усердие и отличился, как обеспечивая снабжение артиллерии, так и руководя ею. Гражданин Анри, младший лейтенант 3-й гренадерской роты 32-й [линейной полубригады], находясь впереди своей роты, в течение трех минут сражался с турком, сумев его убить после того, как сам получил от него два удара саблей по голове и был тяжело ранен. Имена других отличившихся лиц указаны в списках, которые представили мне командиры их подразделений и которые прилагаются к этому донесению.
В результате это дело стоило врагу трех тысяч человек. Ни один из высадившихся не вернулся обратно на корабли. И только восемьсот человек, обескураженных зрелищем своих зарезанных товарищей, сдались в плен. 600 лопат и кирок и столько же мешков с землей были обнаружены в траншее, которую они начали копать. К нам попало также тридцать одно их знамя.
Наши потери составили 22 убитых, 97 раненых и 18 лошадей, выведенных из строя.
Среди наших пленников находятся заместитель командующего экспедицией по имени Исмаил, ага янычар и каймакан (он ранен в бедро), командир 74-пушечного корабля и ряд других высокопоставленных офицеров, как сухопутных, так и морских.
Три месяца тому назад эта армия, состоящая из семи тысяч янычар, покинула Константинополь. Ею командует Саид Али-паша, которому хватило здравого смысла не высаживаться на берег. У него есть приказ вторгнуться в Египет в любом месте от Дамьетты до Александрии. Поэтому, видя их корабли на прежнем месте, я думаю, что, несмотря на первую неудачу, они предпримут еще одну попытку или здесь же, или где-нибудь в Дельте. Я буду следить за ними внимательно, и, надеюсь, им не удастся скрыть от меня свои перемещения. В остальном эта армия независима от той, что в Сирии, из которой у них нет никаких сведений, и, похоже, они не сильно рассчитывают на ее силы и ее активность. Я пришлю вам знамена, когда будет возвращаться адъютант Даву. Будьте любезны сообщить мне, что делать с пленными, которых я пока поместил в Лесбе.
Не могу еще отправить к вам 2-ю [легкую полубригаду], учитывая присутствие противника, задержку батальона 32-й [линейной полубригады] в Катии и неприбытие драгун 20-го [драгунского полка], которых вы мне обещали. Как только все эти войска придут, я ее к вам отправлю»{306}.
Полный разгром и уничтожение турецкого десанта продемонстрировали блестящие боевые качества солдат Восточной армии. Не решившись повторить высадку, командор Смит вечером 4 ноября ушел на «Тигре» в Яффу. Вот тогда-то генерал-адъютант Моран, прибывший с депешами Клебера в военный лагерь близ Лесбе, и вынужден был проводить англичанина взглядом, чтобы на другой день отправиться вдогонку за ним{307}. Следом за «Тигром» потянулись и турецкие транспортные суда{308}.
Окрыленный вестью о победе, Клебер 8 ноября вновь обратился к великому визирю с предложением начать переговоры, сообщив теперь уже и ему, что назначил парламентерами Дезе и Пусьельга, и попросив визиря назначить своих. Дабы ускорить процесс согласования позиций по данному вопросу между Юсуф-пашой и командором Смитом, Клебер приложил к посланию визирю упомянутое письмо англичанина и свой ответ на него{309}. Встретившись в тот же день с Мустафа-пашой, Клебер вновь убеждал его повлиять на великого визиря и склонить того к переговорам о мире. Особо французский главнокомандующий отмечал, что русских представителей не должно быть не только на самих переговорах, но даже в том месте, где они будут проходить{310}.
На другой день, 9 ноября, турецкий курьер Муса Татарин привез в Каир ответ Юсуф-паши на предыдущее послание французского главнокомандующего, от 14 октября, и на протокол «конференции» Клебера и Пусьельга с их турецкими пленниками. Собственно уже выбор гонца показывал, что составленные в ходе той «конференции» прожекты реорганизации Европы, которыми Клебер надеялся увлечь Юсуф-пашу, если и вызвали у того отклик, то отнюдь не положительный. Мехмед Рушди-эфенди, один из участников их разработки, попал за свою неуместную инициативу в немилость у визиря и в Египет больше не вернулся. Юсуф-паша начал свое письмо как раз с прояснения данного вопроса: «Я выразил Мехмед Рушди- эфенди недовольство тем, что он говорил, и тем, что без моего на то согласия и какого бы то ни было распоряжения вмешался в дела, его не касавшиеся, чем оказал Блистательной Порте ложную услугу»{311}. Из доклада генерал-адъютанта Морана, составленного 9 декабря 1799 г. по возвращении того из неприятельского лагеря, мы узнаем, что великий визирь даже отправил Мехмед Рушди-эфенди в ссылку за то, что участники «конференции» своими предложениями хотели поссорить Османскую империю с ее союзницей - Россией, и это вызвало недовольство российского представителя при турецкой ставке{312}.
В своем письме Юсуф-паша вновь увещевал Клебера отказаться от несбыточной мечты вести в Египте переговоры о мире между державами и предлагал вместо этого согласиться на безоговорочную эвакуацию Восточной армии из Египта. Еще не зная о гибели турецкого десанта под Дамьеттой, великий визирь уверенно заявлял, что в случае отказа французского главнокомандующего принять предложенные ему условия, турки изгонят французов из Египта вооруженным путем: «Излишне вам говорить, что, имея штаб-квартиру уже в Яффе и с каждым днем приближаясь к Египту, я смогу без труда, если на то будет воля Всевышнего, освободить и захватить Египет силой»{313}.
Клебер не стал вступать в дискуссию, а на следующий же день отправил турецкого курьера обратно в ставку Юсуф-паши со своим прежним предложением начать переговоры через уполномоченных представителей без предварительных условий:
«Я предложил эвакуироваться из Египта; не думаю, что война, которую мы ведем, может иметь иную цель. Такая эвакуация должна стать ценой мира, хотя бы между двумя державами, если невозможно это сделать для всей Европы. <...> Но, в конце концов, чего бы ни желало Ваше превосходительство, и даже если бы речь шла просто-напросто об эвакуации Египта, всё равно необходимо выслушать друг друга, и потому я тем более настаиваю на проведении переговоров...»{314}
По сути, ничего нового сказано не было. Клебер, как объяснил он в письме генералу Дезе, решил дождаться перемены в позиции визиря после получения тем известия о катастрофе под Дамьеттой{315}.
Армия великого визиря
До того как Юсуф-паша узнал о гибели турецкого десанта, он явно полагал, что имеет все основания разговаривать с французами в ультимативном тоне. Выступив из Дамаска 10 октября, его войска к началу ноября встали лагерем под Яффой, где, по свидетельству Франкини, им предстояло дожидаться подхода новых отборных корпусов. И те на протяжении ноября действительно прибывали один за другим, всё более усиливая османскую армию:
«1 (12){316} текущего месяца [ноября] давно ожидаемый Хуссейн-паша присоединился к лагерю в[еликого] визиря. Его корпус, состоящий из хорошо вооруженных, элитных войск, включает в себя 3 тыс. кавалеристов и 1300 пехотинцев. <...> 3 (14) того же месяца Мустафа-паша прибыл с корпусом в 2500 чел. пехоты и кавалерии; эти войска прекрасно оснащены, прекрасно вооружены и являются лучшими в лагере <...> 9 (20) того же месяца османский лагерь усилили еще 5 тыс. янычар, из которых лишь 500 чел. пехотинцы. Корпус прибыл из Алеппо»{317}.
Как видим, только подошедшие за нескольких дней подкрепления уже превосходили по численности все те войска, которые французские генералы, по их собственным оценкам, могли собрать в одном месте для противодействия вторжению из Сирии. Впрочем, о численности османской армии мы поговорим чуть позже, а пока попробуем составить о ней общее представление.
В данном отношении ценнейшим для нас источником будут записки уже упоминавшегося английского дипломата Морье, личного секретаря британского посла в Константинополе лорда Элджина, опубликованные по горячим следам событий, в 1801 г. По заданию своего патрона Морье в декабре 1799 г. присоединился к армии великого визиря и сопровождал ее в походе на Египет, став очевидцем практически всей кампании, за исключением событий под Эль-Аришем. Его свидетельства, правда, порою излишне эмоционально окрашены, ибо у автора то и дело прорывается раздражение в адрес незадачливого турецкого союзника, но подобный источник личного происхождения просто по определению не может быть полностью свободен от субъективизма. Возможно, информативность этих записок была бы выше, если бы их составлял военный человек, а не такой сугубо штатский субъект, впервые увидевший армию вблизи, каким, по его собственному признанию, был Морье{318}. Тем более что ему приходилось довольствоваться сугубо внешними впечатлениями, поскольку турецкое командование с подозрением относилось к его попыткам задавать вопросы «ради получения информации как таковой» и избегало делиться с ним подробностями{319}. Впрочем, и при всех этих оговорках наблюдения англичанина представляют несомненный интерес.
Первое, что бросилось ему в глаза по прибытии в армию визиря, была ее этническая пестрота: «Обширность Османской империи и специфика ее военной организации обеспечили соединение в рамках одной армии множества наций, различающихся обычаями, одеждой, языком и религией»{320}. Такая же неоднородность отличала и состав османского войска.
Главную его силу, пишет Морье, составляют янычары. Они являются частью постоянной османской армии и делятся на полки. Однако численность разных полков далеко не одинакова, поскольку новобранцы стараются записываться в наиболее прославленные из них. «Хотя дисциплина, когда-то делавшая янычаров весьма грозными, существенно ослабла, они всё же соблюдают ее лучше, чем какие- либо другие части. Сохранилось у них и стремление соответствовать своей былой славе»{321}. Отличает янычаров от других частей и некое подобие у них военной формы: «Их одежда более единообразна, чем у других войск, и лучше приспособлена к пешим переходам, нежели большинство иных видов азиатского платья. Штаны у них более узкие и плотно облегают ногу, наподобие гетр. Кроме мушкета у каждого из них есть пара пистолетов и большой нож, прикрепленный к поясу»{322}. Вместе с тем, по мнению Морье, янычары из азиатских владений Османской империи по своим боевым качествам уступают тем, что пришли из ее европейской части. Жалованье рядового янычара составляет от 5 до 10 акче{323} в день, что, поясняет Морье, эквивалентно двум английским пенсам. В их ежедневный рацион входят рис и хлеб, мясо положено два раза в неделю{324}.
«Арнаутами» называют войска, набранные в Морее, Албании, Эпире и Македонии. Тем же термином, отмечает Морье, обозначают и албанцев. Это воинственный народ, поставлявший наемников в разные части Османской империи:
«Они во многом сохраняют свирепость спартанцев, потомками которых себя считают. Их одежда, напоминающая тунику, благоприятствует этому предположению. Они носят серебряные нагрудники и своего рода поножи, многие из них ходят в сандалиях. Передняя часть головы и макушка у них выбриты, а волосы задней части головы собраны в пучок. Свои красные шапочки они нахлобучивают до самых бровей, что придает им свирепый вид. Их огнестрельное оружие обычно украшено богатым золотым или серебряным орнаментом. У них легкие мушкеты с прикладами в форме томагавка, как я предполагаю, для защиты в случае необходимости. Арнауты пользуются репутацией очень смелых людей и сами имеют весьма высокое мнение о собственной доблести. Ими командуют офицеры их же нации, которых они очень уважают»{325}.
Лучшей легкой конницей, по оценке Морье, являются лезгины - люди «красивого мужественного народа, внешне весьма привлекательные, белолицые и хорошо сложенные». Живя в горах Кавказа, они приучены к войне и обладают богатым боевым опытом благодаря постоянным стычкам с русскими войсками. «Их одежда напоминает одежду татар, но головы не выбриты и вместо тюрбанов на головах шапки из овчины»{326}.
И янычары, и арнауты, и лезгины получают жалованье. Однако помимо них значительную часть армии составляют так называемые добровольцы, которые пошли на войну по религиозным убеждениям или в надежде пограбить. «Наиболее многочисленные и знаменитые среди этого племени авантюристов - делибаши (
В отличие от Бонапарта, который, как мы далее убедимся, всегда будет говорить о качестве солдат великого визиря в уничижительном тоне (хотя сам он их лично не видел!), на Морье они произвели хорошее впечатление: «Если принять во внимание их личную храбрость, их физическую силу или военные навыки, то они не уступят никому, если вообще не превзойдут любого. Каравай хлеба и лук - это то, чем они обычно живут. Рис для них - роскошь, мясо - деликатес. Благодаря умеренности этой диеты им неизвестны многие из наших болезней. Трудности лагерной жизни им привычны, поскольку с детства они спят на земле под открытым небом»{328}.
Однако совокупность этих воинов, поодиночке просто великолепных, имеет, по мнению англичанина, один огромный недостаток - отсутствие дисциплины, во многом нивелирующий все их личные достоинства. Это проявляется и в недостаточном соблюдении субординации внутри армии, и в организации ее повседневной жизни. Вот как Морье описывает полевой лагерь воинства великого визиря:
«Поверхность земли, на которой он располагался, была неровной - безлюдная пустыня, покрытая белым песком, без малейших признаков растительности, за исключением нескольких финиковых пальм, расположенных чуть поодаль. Шатры разного цвета и разных форм были в беспорядке разбросаны на пространстве периметром в несколько миль. Любой движущийся предмет бросался в глаза на белом фоне пейзажа. Всё вместе это напоминало ярмарку. Множество солдат, служивших без жалованья, занимались куплей-продажей, обеспечивая свое существование. Кроме того, армию сопровождали многочисленные торговцы. Некоторые содержали кофейни, отмеченные красным флагом. Другие барышничали лошадьми. Множество глашатаев постоянно делали объявления о бесчисленных потерянных вещах или о продаже различных предметов на аукционе. Подобный сумбур гораздо проще вообразить, чем описать, однако весьма оригинальное объяснение всему этому дал один турок, когда его спросили, по какому принципу устраивается лагерь. “А вот по такому”, - ответил он и, достав горсть мелких монет, небрежно бросил их на стол»{329}.
Отсутствие порядка выливалось, на взгляд Морье, и в абсолютную беспечность, царившую в лагере великого визиря. В качестве примера англичанин рассказывает о своем прибытии в эту армию:
«Стояла глубокая ночь. Я дошел до центра лагеря, не будучи никем окликнут. Более того, я не помню, чтобы встретил хоть кого-то. О присутствии здесь людей свидетельствовали только палатки и жующие лошади, верблюды и ослы между ними. Царившая повсюду безмятежность наводила на мысль скорее о скитальческой, но мирной жизни наших предков, нежели об армии деспота, отправившейся на завоевание. Я мог быть шпионом или поджигателем и ускользнул бы безнаказанно» {330}.
Особенно же недостатки османской армии, связанные с отсутствием порядка и дисциплины, бросались Морье в глаза во время ее маршей, организацию которых он описывает следующим образом:
«С вечера глашатай сообщает час, когда утром следует выступать. Сначала начинают движение обозы, повозки с имуществом лагеря и т. д., которые никто не охраняет. Каждый может идти быстрее или медленнее, как ему больше нравится. Пехота, кавалерия, артиллерия - всё движется вперемешку, образуя одну огромную толпу, напоминающую колонну переселенцев. Большое количество отставших, которые рассыпаются по окружающей местности с целью грабежа, не позволяет отрываться от общей массы, не подвергая себя опасности» {331}.
Тем не менее при всех отмеченных англичанином слабостях османской армии у нее имелось одно важное преимущество, которое, собственно, и давало Юсуф-паше основание вести переписку с французским главнокомандующим в надменно-снисходительном тоне, а именно - подавляющее численное превосходство над французами. Вряд ли великому визирю было известно распространенное во Франции XVII-XVIII вв., а затем увековеченное Наполеоном крылатое выражение «Бог всегда на стороне больших батальонов», но суть подобной мысли секретом для него, конечно, не была. И только сражение при Дамьетте, показавшее, что даже трехкратное численное преимущество турецких войск над французскими может быть легко нейтрализовано качественным превосходством последних, побудило визиря изменить тон в диалоге с французским главнокомандующим.
Бесчестье Дамьетты
Впрочем, прежде чем Клебер получил известие из османской ставки о некоторой перемене в позиции великого визиря под впечатлением от разгрома его соотечественников при Дамьетте, из самой Дамьетты чередой посыпались тревожные новости. 23 ноября генерал Вердье отправил Клеберу депешу о том, что солдаты 2-й легкой полубригады, той самой, которая тремя неделями ранее отличилась в сражении с турецким десантом, взбунтовались:
«В течение двадцати четырех часов, мой генерал, расположенные здесь войска находятся в состоянии открытого мятежа. 2-я [легкая полубригада], которой я приказал грузиться на суда, чтобы отправиться в Катию, официально отказалась покидать город. Мольбы, угрозы, близость неприятеля - ничто не могло тронуть этих солдат; на пристань прибыли только их командиры, офицеры и несколько унтер-офицеров. В приложении вы найдете прокламацию, которую я им огласил и которая имела не больше успеха, чем все мои просьбы. Я намерен отправиться сам с теми, кто готов за мной последовать, командовать в Лесбе оставлю генерал- адъютанта. Может быть, это движение их к чему-то подтолкнет. Это - последний оставшийся у меня ресурс. Мотив их действий - неуплата им денег и уверенность в том, что в Каире имеет сейчас место такое же движение, которое, говорят они, заставит вас заплатить бунтовщикам. Не имея ни единого су в кассе, я не могу удовлетворить их требования.
Если пехота станет упорствовать, я попытаюсь привлечь на свою сторону кавалерию, но, судя по слухам, последняя почти неизбежно поддержит другую сторону. Вы будете получать от меня известия каждые двадцать четыре часа. Возможно, время изменит ситуацию к лучшему.
В ожидании этого прошу вас верить, мой генерал, что, если потребуется мне пролить свою кровь для того, чтобы вразумить эти бунтующие войска и сохранить честь армии, я готов на такую жертву.
Если мне удастся повести за собой кавалерию, я выступлю на Салихию. Будьте добры направлять мне свои приказы в этот пункт, дав распоряжение его коменданту отправить мне их по суше через Эль-Малаким, Манзаль, Мит-эль-Мазара, Тареа в Дамьетту - по этому пути я буду идти по суше в Салихию. Если же вы мне отправите приказы в Дамьетту, я их тоже получу, так как поручил генерал-адъютанту Дево мне их переправить.
Похоже, этот мятеж хорошо организован, поскольку всё делается спокойно и без разговоров»{332}.
Из 32 лет своей жизни генерал Вердье 14 посвятил военной службе, поступив на нее еще в 1785 г. С 1793 г. он постоянно находился в действующей армии, воюя против испанцев в Пиренеях и против австрийцев на Апеннинах. При завоевании Египта, а затем в Сирийской кампании он прекрасно проявил себя, участвуя во всех крупнейших сражениях и операциях, а его победа под Дамьеттой стала настоящим триумфом храбрости и воинского мастерства французского солдата. Однако с такой ситуацией, когда его же солдаты сознательно нарушили воинскую дисциплину и отказались подчиняться, ему ранее сталкиваться не приходилось. И Вердье явно растерялся. Отсюда и решение двинуться пешим маршем в Салихию, чтобы только занять солдат движением, а если они не пойдут, то отправить туда весь командный состав бригады, и письменное обращение к бунтовщикам в попытке повлиять на них известием о якобы начатом неприятелем наступлении:
«Бригадный генерал Вердье
К гражданам, входящим во 2-ю легкую полубригаду.
Я передал вам приказ главнокомандующего выступить туда, куда вас призывают ваша честь и ваша собственная безопасность. Враг идет на Египет и уже, быть может, убивая ваших братьев, запертых в Эль-Арише, отмечает свой первый триумф. А вы отказываетесь выступить к ним на помощь.
Солдаты! Мой долг указать вам на совершаемую вами ошибку и на то пятно, которое вы оставляете на репутации своего соединения, всегда отличавшегося как дисциплиной, так и храбростью. Вспомните, что потомство, более строгое, чем вы думаете, припишет это движение скорее трусости, чем тем мотивам, которые вы сегодня назвали. Я оставляю в ваших руках оригиналы приказов, которыми меня известили о приближении неприятеля. Это - единственное оружие, которое у меня есть, и его должно быть достаточно для людей, имеющих честь. Если вы окажетесь глухи к этому гласу, мне не останется ничего другого, как оставить вас с вашим мятежом, предупредив, что выступаю ровно в полдень со всеми теми, кому еще дороги честь, слава и безопасность армии»{333}.
Впрочем, отправив офицеров и унтер-офицеров по месту назначения (за что ему позднее достанется от Клебера{334}), сам Вердье никуда не ушел. Действительно, покидать город еще и командующему, оставляя Дамьетту в полном распоряжении бунтовщиков, оказалось бы и вовсе странным решением.
На следующий день, 24 ноября, Вердье доложил Клеберу, что ситуация на внутреннем фронте не только не изменилась к лучшему, но и усугубилась:
«Имеющиеся у меня войска, мой генерал, по-прежнему находятся в состоянии бунта. Они по-прежнему упорствуют, отказываясь выходить из города для несения какой-либо службы, пока не получат денег. Я предпринимал все возможные меры по отношению ко всем частям, и я ничего не добился.
Только 300 человек из 2-й [легкой полубригады], включая офицеров и нескольких унтер-офицеров, отделились от остальных и выступили в соответствии с заданием. Сейчас они находятся в Омсареже (Omsareges). Из всей кавалерии, которую я сначала отправил в Фарескур (Farescourt), чтобы отделить ее [от бунтовщиков], там остался только 18-й [драгунский полк], а прочие покинули своих офицеров и увеличили число мятежников»{335}.
Вердье срочно занял в городе 10 тыс. патаков (ок. 32 тыс. ливров), чтобы покрыть хотя бы часть долга перед солдатами. Кроме того, он потратил на те же цели 5921 патак (ок. 19 тыс. ливров) поступлений из Мансуры. Однако ничто не помогало: мятежники требовали полного расчета, будучи уверены, что точно такие же события в этот самый момент происходят и в Каире. Кроме того, они заявили, что в Катии ранее уже служили и не собираются туда возвращаться. В заключение Вердье написал:
«Я не знаю, когда это закончится, поскольку сейчас окружающие меня люди заявляют, что хотят получить всё, что им должны, после чего они еще посмотрят, что им делать. Это всё приняло настолько плохой оборот, что теперь ничего не делается без приказа их предводителей, а оставшихся у них офицеров не слушают и совсем не признают, сказав им, чтобы сидели тихо у себя дома. Однако ко мне они еще сохраняют некоторое уважение. Полагаю, у них нет другого намерения, кроме как принудить меня выдать им всё, что им должны. Можете представить себе мое положение, если они будут настаивать.
Должен вас также предупредить, что порядок в городе ни на мгновение не нарушался, и теперь тут стало даже более спокойно, чем раньше, поскольку они хвастаются, что в данном отношении их невозможно упрекнуть»{336}.
Только 25 ноября генерал Вердье взял ситуацию под свой контроль: «Наконец-то, мой генерал, - сообщил он Клеберу, - мне удалось заставить эту проклятую 2-ю [легкую полубригаду] выступить». Перед этим, однако, зачинщики бунта заставили его выдать им сертификаты об их полной невиновности. «Если эти сертификаты когда-нибудь будут вам предъявлены, мой генерал, - продолжает Вердье, - рассматривайте их как доказательство вины»{337}.
Наряду с мятежной полубригадой «отличились» также 9-й и 20-й драгунские полки. Предводители бунтовщиков из этих частей, по свидетельству Вердье, предлагали «бить офицеров и унтер-офицеров, капитулировать перед неприятелем, чтобы вернуться во Францию, и даже захватить всю власть; они много кляли тех генералов, которые уезжают один за другим, увозя с собою сокровища Египта»{338}.
Бунт прекратился сам по себе в силу целого ряда факторов. Сыграла свою роль выплата командующим округом двухмесячной задолженности по жалованью за счет занятых им средств. Не поддержали мятеж военнослужащие других частей гарнизона Дамьетты - весь 18-й драгунский полк и значительная часть личного состава 32-й линейной полубригады. Но самым главным, по-видимому, было то, что бунтовщики не получили поддержки из Каира, которая им, вероятно, была кем-то обещана. «Мне удалось выведать, - замечает Вердье, - лишь то, что восстание было подготовлено в Каире, откуда мятежники получили письма»{339}.
30 ноября Клебер издал приказ по армии о расформировании опозорившей себя неповиновением 2-й легкой полубригады и распределении ее военнослужащих по другим частям{340}. В тот же день он коснулся этого вопроса в письме генералу Рейнье: «Генерал Дама вам напишет относительно той части 2-й легкой [полубригады], которая должна влиться в полубригады вашей дивизии. Соблюдайте осторожность при данной операции и держите под наблюдением этих негодяев»{341}. Правда, 9 декабря Клебер несколько смягчил наказание: полубригада сохранилась как отдельная часть, но была в наказание лишена своих элитных подразделений - рот карабинеров и музыкальной команды{342}. А это, в частности, означало, что получившие опыт бунта карабинеры 2-й полубригады, которых уже распределили по ротам карабинеров и гренадеров других полубригад, там и останутся.
Остальные подразделения, находившиеся во время мятежа в Дамьетте, также были переведены в другие места. 10 декабря Клебер сообщил коменданту Александрии генералу Ланюсу: «Предупреждаю вас, что отряд [кавалеристов] 22-го конно-егерского полка, который должен вскоре прибыть из Дамьетты, играл главную роль в мятеже, имевшем место в этом городе 1-го и 2-го числа этого месяца [фримера, или 22-23 ноября]. Приказываю вам отстранить от должностей офицеров, командующих этим отрядом, и держать их под арестом до тех пор, пока не назовут наиболее провинившихся, которых вы также арестуете и отправите сюда для предания военному суду. Проведите это дело весьма жестко»{343}.
Однако ввиду дефицита личного состава наказать всех бунтовщиков с должной строгостью не представлялось возможным. А это означало, что с передислокацией виновных в мятеже частей зараза неповиновения может быть перенесена и в другие гарнизоны.
Игра продолжается
Пока французское командование вынуждено было заниматься мятежом в Дамьетте, армия великого визиря после месячного пребывания в Яффе вновь пришла в движение. 23 ноября коллежский асессор Франкини написал из турецкой ставки: «Хуссейн-паша выступил к Газе. На днях за ним последуют Мустафа-паша, Шери-паша, войска из Алеппо, а немного погодя - весь лагерь, великий визирь и министр»{344}. С приближением ставки великого визиря к египетской границе обмен письмами между ним и Клебером существенно ускорился.
28 ноября Муса Татарин доставил в Каир сразу два письма от Юсуф-паши. Первое, как сообщалось в нем, являлось копией того послания, оригинал которого должен был привезти морем генерал- адъютант Моран, застрявший в Яффе из-за шторма. Здесь же говорилось, что на совещании с участием великого визиря, русского драгомана Франкини и командора Смита было решено, что именно последний станет полномочным представителем союзников на переговорах с французами. Во втором письме визирь извещал, что находится в Яффе с армией, ждущей приказа атаковать Эль-Ариш, однако ради предотвращения кровопролития он готов начать переговоры. Поскольку их ведение союзники доверили командору Смиту, французским парламентерам предлагалось прибыть на корабль «Тигр»{345}.
1 декабря Клебер с тем же курьером отправил Юсуф-паше ответ. Высказав сожаление о том, что визирь не согласился на сепаратную сделку; французский главнокомандующий тем не менее выразил готовность вести диалог в предложенном ему формате: «Я бы хотел иметь дело только с вами, Ваше превосходительство, и мы быстро бы поладили, но, поскольку обстоятельства сложились иначе, я им подчиняюсь»{346}.
Клебер рассчитывал на то, что с началом переговоров будет заключено перемирие, о чем 30 ноября сообщил генералу Рейнье{347}. В письме же Директории от 3 декабря Клебер объяснил, какие надежды связывает с подобной отсрочкой начала военных действий: «Армия визиря, расположенная на сырых равнинах Яффы и Газы, утратит боевой дух из-за лишений и болезней»{348}.
То, что нам сегодня известно о состоянии войск визиря, показывает, что расчет французского главнокомандующего был верен. Франкини регулярно сообщал из Яффы об испытываемых турками проблемах со снабжением и дисциплиной:
«8 (19) ноября <...>. С момента выхода из Константинополя и на протяжении всего марша до Хамы и затем до Дамаска в лагере ощущался существенный дефицит провианта, фуража, ячменя и дров, а от Дамаска и далее - абсолютно всего. Сегодня ячмень в значительной степени заменяется просом, которое выдают в размере двух пятых частей пайка. <...> Армия, собранная из разных провинций, нетерпелива, подвержена дезертирству и другим эксцессам. Лошади отказываются питаться просом, а войска уже воротит от одного только вида размоченных сухарей. Сливочное масло, когда оно есть, стоит от четырех до пяти пиастров за
«10 (21) [ноября]. <...> Абсолютная нехватка всего - провианта, мяса, сухарей, ячменя, соломы и т. д. - и отсутствие надежды получить это в ближайшие дни приводят в уныние чиновников, военачальников и особенно министра»{351}.
Достать продовольствие на месте было практически невозможно, так как зимой-весной того же года в ходе Сирийской кампании Палестину уже опустошила французская армия, прошедшая по ней сначала на север, а затем в обратном направлении. Подвоз продовольствия из Египта был если и не полностью перекрыт, то, во всяком случае, серьезно осложнен французами. Даже в те дни, когда туркам удавалось доставить партию провианта по морю, снабжение в их армии не поднималось, по оценке Франкини, выше «посредственного»:
«21 того же [ноября] / 2 декабря. <...> в течение нескольких последних дней провизия стала менее дефицитной. Выдается мясо, хотя лишь и половина рациона, но ячмень и просо в достаточном количестве. Всё это привезено из Триполи и других мест. Со дня на день ожидаются суда, груженные провизией и скотом, из других областей Азии. Их прибытие позволит сохранить этот
Письма из Иерусалима сообщают о нескольких случаях заболевания чумой среди местных евреев. Не хватает только этого поветрия для опустошения провинции. Идет война, а потому голод здесь неизбежен. От самого Дамаска не было ни одного засеянного поля, ни одного возделанного участка земли. Фруктовые деревья, оливы и даже плуги - все использовано на дрова разными армиями. Египет закрыт, Кипр истощен»{352}.
Разумеется, сохранять как можно дольше ситуацию в подобном, подвешенном, состоянии французам было весьма выгодно. В свою очередь, представители союзных держав тоже это прекрасно понимали, когда вечером 2 декабря собрались в шатре великого визиря в лагере под Яффой, чтобы согласовать дальнейшие действия. В совещании принимали участие высшие турецкие сановники с великим визирем во главе, командор Смит и драгоман Франкини. О чем у них шла речь, мы можем узнать из письменного отчета, составленного последним.
После «традиционных комплиментов в соответствии с этикетом, распития кофе, угощения сладостями и курения кальяна»{353} стороны приступили к обсуждению технических деталей будущих переговоров с французами. Сходясь в том, что таковые следует вести на борту «Тигра», турки и Смит имели разные мнения относительно того, где, собственно, должен при этом находиться корабль. Командор предпочел бы не уходить от Дамьетты, отправляя на легких судах сообщения визирю о своих дискуссиях с французскими парламентерами. Однако Юсуф-паша, стремясь лично влиять на ход переговоров, пожелал, чтобы «Тигр» бросил якорь близ турецкого лагеря. Проблема состояла в том, что зимой на Средиземном море бушевали шторма, а это побережье не имело безопасных гаваней. Задержаться же в Яффе и отложить свой отъезд к основным силам армии в Газу великий визирь, по его словам, уже не имел ни малейшей возможности: «Обычай вставать на зимние квартиры в это время года, ненастье и усугубляющие его ветра, из-за которых сильно страдают войска, - всё это требует моего присутствия и переноса моей ставки» {354}. В итоге командор Смит обещал отплыть к Дамьетте в течение 24 часов и доставить французских парламентеров в ставку визиря возле Газы не позднее чем через восемь дней.
После утряски технических деталей разговор вдруг принял неожиданный оборот:
« - Однако если намерение французов состоит в том, чтобы тянуть время, не заключая никакого соглашения, - продолжал великий визирь, - то, высадив парламентеров на берег, предупредите меня об этом, чтобы я немедленно выступил против врага. Впрочем, я могу приказать выдвинутому для этой цели корпусу атаковать Эль-Ариш и в то время, пока господин командор ездит за парламентерами.
- Действительно, - ответил г-н Смит, - такой шаг и захват форта, уверен, дадут французам представление об их истинном положении. Вот почему Ваше превосходительство не должно откладывать осуществление этого плана, который может немало способствовать успеху моих демаршей.
- А не будет ли, - спросил визирь, - нарушением законов войны и чести атаковать врага в тот момент, когда он просит прислать парламентеров, чтобы договориться об эвакуации из Египта?
- Не думаю, - сказал г-н Смит, - поскольку никаких договоренностей на сей счет не достигнуто.
- Но это может прервать или по меньшей мере приостановить ход переговоров, - заметил визирь. - Поэтому, если при самой первой встрече с представителями Клебера еще до того, как они что-либо скажут, госпо
дин командор им предложит и получит их согласие на то, чтобы в знак искренности намерений французов их гарнизоны ушли из Эль-Ариша и Катии в обмен на обещание, что эти крепости будут возвращены им в случае невозможности достигнуть согласия относительно эвакуации, то я не стану вести военные действия на протяжении всего того времени, пока будут идти переговоры с парламентерами о возвращении во Францию.
- Раз Ваше Превосходительство обещает вернуть французам два указанных форта в случае, если переговоры об их уходе из Египта не увенчаются успехом, то, надеюсь, по этому пункту удастся легко договориться»{355}.
Совещание закончилось поздно. Смит, переночевав в шатре у Франкини, где, как можно предположить, они продолжили обсуждение ситуации и своих планов, утром нанес прощальный визит Юсуф-паше и во второй половине дня отбыл на «Тигр». В полночь корабль поднял паруса и ушел в Дамьетту{356}, где командор надеялся найти Дезе и Пусьельга. Не обнаружив в Дамьетте французских парламентеров, Смит 4 декабря написал Франкини о том, что уходит в Александрию, дабы проконтролировать соблюдение режима морской блокады главного порта Египта{357}.
Между тем Дезе и Пусьельг всё еще не покинули Каир. Даже получив согласие великого визиря на переговоры, Клебер питал сильные сомнения относительно серьезности его намерений и до возвращения Морана не хотел предпринимать в данном направлении никаких практических шагов. Об этом он сообщил генералу Рейнье письмом от 30 ноября, приказав на всякий случай усилить Эль-Ариш еще сотней бойцов{358}. Однако именно задержка с отправкой парламентеров и сыграет в конечном счете роковую роль в судьбе гарнизона этого форта.
Моран добрался до Каира лишь 6 декабря, привезя Клеберу письма командора Смита от 8 и 22 ноября{359}. Послания были выдержаны исключительно в дружеском тоне. Англичанин сообщал, что отправляет с Мораном трех французских пленных, «вырванных в Яффе из турецких рук»: они принадлежали к числу тех больных чумой, которых Бонапарт оставил, уходя из Сирии, но которые сумели выжить благодаря заботам армянских монахов. Главное же - командор подтвердил, что будет ждать прибытия французских парламентеров на своем корабле перед Дамьеттой.
7 декабря Клебер снабдил Дезе и Пусьельга подробной инструкцией для будущих переговоров. Первым же ее пунктом французским парламентерам предписывалось постараться немедленно заключить перемирие. Остальные требования Клебера показывали, что, хотя он и отказался от прежней претензии на подписание мира от имени Французской республики в целом, его амбиции всё же не ограничивались одним только Египтом. Он требовал, чтобы в обмен на эвакуацию его армии коалиция вернула французам Ионические острова и гарантировала сохранение ими Мальты до заключения общего мира. Османская империя после возвращения себе Египта должна была фактически выйти из войны, прекратив боевые действия против Франции. Если же оппоненты категорически откажутся обсуждать какие-либо другие вопросы, кроме безоговорочной эвакуации Восточной армии, то на случай такого поворота событий у Клебера была припасена следующая хитрость: «В этом случае пусть послы заявят, что никогда французский генерал не пойдет на подобную эвакуацию, кроме как по письменному приказу своего правительства. Пусть они потребуют свободного проезда курьера к Исполнительной Директории и до его возвращения приостановки военных действий на четыре месяца»{360}. Иными словами, представители Клебера должны были не мытьем, так катаньем добиться отсрочки начала военных действий и тем самым вынудить армию визиря сражаться не с французами, а с голодом и холодом.
Однако союзники по коалиции прекрасно отдавали себе отчет в том, чем чревата для них такая пауза. Еще не зная ничего об этих условиях французской стороны, Франкини 6 декабря написал Смиту, предостерегая от подобной уступки неприятелю:
Поделиться книгой: