Безопасный жалобщик

Вскоре рекомендованное мною нарушение было широко внедрено в ряде главных управлений, во многих трестах и организациях. Моя слава росла не по дням, а по часам. Попасть на прием ко мне даже солидным министерским товарищам было уже нелегко. Авторитет моей секретарши можно было сравнить только со стройностью ее фигуры и обаятельностью улыбки. Похоже было, что должность секретаря старшего консультанта по нарушениям придавала ее хорошенькому личику какую-то особую вызывающую прелесть. Желающие попасть на консультацию отпускали ей рискованные комплименты, но она была неприступна. Не зря ведь она числилась старшим инженером и получала соответствующую зарплату.

Кстати, когда товарищи пригласили меня на одно узкое совещание и без обиняков спросили, как добиться в обход существующих штатных расписаний, а также различных решений и постановлений увеличения непроизводственного персонала, я, не задумываясь, ответил:

— За счет производственного. Практика показывает, что это самый простой и доступный способ. Если бы вы внимательно читали мою продукцию по основному месту работы, то давно бы уже это поняли.

Узкое совещание ответило бурными аплодисментами. И это были не просто рукоплескания. Это было руководство к действию. Руководство оперативное и результативное. Оно немедленно обернулось на местах десятками и сотнями хорошо продуманных нарушений. В аппарате многих трестов, управлений, предприятий за счет фонда заработной платы рабочих и другого производственного персонала один за другим возникали работники снабжения, диспетчеры, завхозы, бухгалтеры, табельщики, шоферы легковых автомобилей, машинистки, секретари, сторожа. И главное, при этом и волки были сыты, и овцы целы.

Как видите, меня не зря держали в министерстве. Особенно полезными руководство считало мои советы и консультации, когда до него доходили официальные данные о наших любимых нарушениях, обнаруженных на местах ретивыми контролерами.

— Как нужно поступать в таких случаях? — спрашивали меня. — Реагировать или не реагировать?

— Конечно, реагировать! — отвечал я. — И как можно активнее! В этих случаях хорошо смотрится приказ по министерству, а также циркулярное письмо, адресованное всем подведомственным организациям. В них нарушения должны быть самым суровым образом осуждены, меры по их выправлению намечены, ответственные за их выполнение названы, виновные слегка наказаны. В этом случае могу вас заверить, что нарушения ваши будут устойчивыми, как Останкинская телебашня, хотя так же, как и она, видны на большом расстоянии и всем заметны.

Меня слушали со вниманием и пониманием. Я чувствовал, что приношу пользу людям. Мои советы выполнялись с перевыполнением.

Пришла пора получать зарплату. По условиям найма мне должны платить ее раз в год в соответствии с показателями достигнутых перерасходов.

Как показала очередная проверка, организации и предприятия министерства в результате содержания скрытого управленческого персонала, расходования средств сверх выделенных лимитов на легковой автотранспорт и других нарушений финансовой дисциплины перерасходовали в истекшем году около полутора миллионов рублей. Из них, согласно условиям, мне причитается пятнадцать тысяч.

Интересно, как они оформят эту выплату. Нет, лично я знаю, конечно, один верный способ. Иначе какой бы я был старший консультант по нарушениям? Но, знаете, когда речь идет о своих личных интересах, давать такие советы как-то не принято. Это выглядело бы как злоупотребление служебным положением. Да нет, пусть сами выкручиваются. Тем более что, если уж честно говорить, никакой формальной должности я в этом министерстве не занимал и советы свои давал, так сказать, косвенно. Исключительно в форме фельетонов. А за них гонорар я уже получил. Так что бухгалтерия министерства может не беспокоиться.

ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ ВЕЖЛИВОСТИ

Прасковья Кирилловна Данилина, вдова погибшего фронтовика, мать и бабушка, не могла пожаловаться на отсутствие внимания к ней со стороны ряда городских организаций.

Когда-то она вместе с семьей дочери получила прекрасную семнадцатиметровую комнату в новом доме. Правда, вторая комната в квартире была занята телефонной подстанцией, но Прасковья Кирилловна все равно была очень рада.

— Ничего, — говорила она, — потерпим… В войну люди не то терпели.

Лет восемь семейство Данилиной мирилось с беспокойным производственным соседством. Соседи и знакомые советовали обратиться куда следует. Мол, Кирилловну нельзя не уважить, тем более виданное ли это дело в наши дни — жить в одной малогабаритной квартире с телефонной станцией. Но Данилина не поддавалась и козырять своим вдовьим положением не хотела. Уже и домоуправление не выдержало, обратилось к телефонному начальству с решительной просьбой освободить комнату, «так как дальнейшее проживание семьи гражданки Данилиной невозможно». Домоуправление даже грозило связистам, что в случае отказа от демонтажа подстанции оно будет вынуждено расторгнуть договор аренды помещения через арбитраж. Но у связистов были свои задачи и трудности, и демонтировать подстанцию они пока не спешили. А угрозу расторгнуть договор расценили, как легкомысленную…

Вот тогда-то Прасковья Кирилловна решила, что пришло время вежливо напомнить о своих нуждах. В горисполкоме ее заявление быстро рассмотрели, приняли решение поставить Данилину на учет и велели ей спокойно ждать. Вскоре и связисты прислали успокоительное письмо. Дескать, подстанция из вашей квартиры будет удалена после расширения местной АТС, каковое намечено на конец следующего года. Ну может ли быть более обнадеживающий ответ? На дворе уже осень. Ждать остается всего какой-нибудь годик.

И зажила семья в радостном ожидании. Уже и на мебель для новой комнаты стали откладывать, и разные планы строить. Правда, порой на безоблачное небо надежды набегали тучки сомнения. Так было, когда связисты прислали новое письмо, из которого следовало, что вопрос о выселении подстанции при расширении местной АТС будет не «решен», как сообщалось ранее, а только «рассмотрен». Кроме того, получалось, что на конец следующего года намечено не само расширение АТС, а лишь «работы по расширению». Семейство заволновалось. Но Прасковья Кирилловна была в своих надеждах тверда, как морской утес.

— Раз рассмотрят — значит, решат, — сказала она. — Раз начнут — значит, сделают.

— Поживем — увидим… — отвечала дочь, женщина более современная.

И оказалась права. Прошел год, намеченный связистами, но дело не дошло даже до «рассмотрения».

— Значит, не было возможности, — не сдавалась Прасковья Кирилловна. — Думаете, так это просто — автоматическую телефонную станцию расширить? Там эвон сколько вопросов нужно решить, сколько одолеть всяких трудностей!

И тоже оказалась права. Вскоре от связистов пришло письмо, в котором они сообщили еще одну уважительную причину, которая делает перенос подстанции «в настоящее время» просто невозможным: «отсутствие на АТС необходимой для переноса подстанции кабельной емкости». Вот получим, мол, все необходимое, сделаем все, что полагается, и помещение в вашей квартире освободим. Но, между прочим, о каком годе теперь Данилиной надлежит мечтать, в письме не указывалось.

Тут даже Прасковью Кирилловну разобрали некоторые сомнения, и она снова обратилась в горисполком. А там словно того и ждали, потому что ответ пришел незамедлительно. Сам заместитель председателя в личном письме сообщил ей, что она уже полтора года состоит на квартирном учете. Мол, если не знали, то информирую. И ваша очередь, дескать, значится под номером таким-то. А насчет неприятного соседства Данилиной в письме — ни слова. Видимо, чтобы не травмировать лишний раз пожилую женщину. За такую душевную тонкость Данилина, конечно, была благодарна, но, несмотря на это, вопрос об освобождении соседней комнаты не шел у нее из головы. И стоит ли винить ее за бестактность, если она снова обратилась к городским связистам, попросила уточнить сроки. А связисты ни в чем ее винить и не стали. Они уточнили, что комната будет освобождена лишь по окончании строительства новой АТС, которое начнется, по всей вероятности, в текущем году. Этот срок вскоре подтвердил и заместитель председателя горисполкома, чем хоть и огорчил Данилину, но зато косвенно признал, что она вправе на эту комнату рассчитывать.

Так что, как видите, П. К. Данилина действительно не может пожаловаться на недостаток внимания со стороны городских организаций. Да она и не жалуется. Она просто спрашивает редакцию: нельзя ли как-нибудь ускорить отселение телефонной подстанции? Все-таки в наше время в одной малогабаритной квартире… И лет ведь ей уже немало, а очередь городская идет не скоро. В этом, конечно, никто не виноват, но доживет ли она до обещанного улучшения?

— Скажите, — спросил автор заведующего отделом по учету и распределению жилья горисполкома, — почему Данилина второй раз ждет очереди на жилье?

— А разве она уже один раз ждала? — удивился заведующий. — Впрочем, я здесь человек сравнительно новый. Спросите лучше у начальника домоуправления. Он, наверное, знает.

— Не знаю, — ответил начальник. — У них вполне достаточная площадь. Кажется, на троих — две комнаты… Сейчас уточню… Вот: семнадцать и шесть и десять и пять… Лицевой счет номер тридцать четыре. Платят за эту площадь.

Автору стало стыдно. Пока он читал письмо Данилиной, пока изучал приложенные к нему документы, куда-то ходил, кому-то звонил, что-то проверял, вопрос, оказывается, был решен.

— А что, подстанцию уже отселили? — осторожно спросил он на всякий случай.

— Нет, почему же? — ответил начальник. — Она там по-прежнему, в третьей комнате…

— Как в третьей? — удивился автор. — Ведь квартира Данилиной двухкомнатная…

— Да нет… Там, видимо, три комнаты… Но я уточню.

Через два часа они разговаривали снова.

— Извините, — сказал начальник, — я только что туда сходил. Квартира двухкомнатная.

— Позвольте, — ответил автор, окончательно теряя представление об этом деле. — А как же телефонная подстанция? Ее, выходит, все-таки переселили?

— Нет, она находится во второй комнате.

— В той, за которую платит теперь семья Данилиной?

— Почему теперь? Они давно платят. Одиннадцать лет. С тех пор, как там живут… А иначе ведь и быть не могло. Комната эта числится по инвентарным книгам жилой. А в квартире, кроме семьи Данилиной, других жильцов нет. С них и берем.

— А связисты не платят?

— И они платят. Как за нежилое помещение.

— Но помещение-то, вы говорите, жилое?

— Жилое и есть. Но в свое время его предоставили телефонной подстанции, не переводя в разряд нежилых. Да это и невозможно, оно ведь в жилой квартире!

Вот так история! С людей одиннадцать лет берут плату за комнату, которой они не пользуются.

— Вы знали, — спросил автор у Данилиной, — что все эти годы с вас берут квартплату за вторую комнату?

— Откровенно говоря, нет. Берут ведь сразу и за отопление, и за газ, и за воду… Так что мы на эту разницу в рубль сорок и не обратили внимания.

Сумма, конечно, невелика, что и говорить. Хотя за одиннадцать лет рублей до двухсот и наберется. И эти деньги, конечно, семье Данилиной нужно вернуть. Но не в деньгах дело. Ведь не случайно же семья эта платила за вторую комнату. С нее брали плату потому, что никто иной пользоваться этим помещением не может. Телефонная подстанция — потому что помещение жилое, а другие жильцы — потому что Данилина имеет на эту комнату преимущественное право.

В свое время Прасковья Кирилловна в составе семьи дочери долго ждала получения жилья. И вот теперь к ней проявляют усиленное внимание, ставят на новую очередь, вежливо объясняют, почему комната пока не может быть освобождена, просят учесть отсутствие кабельной емкости, вникнуть в трудности телефонизации, подождать реконструкции… Снова подождать… И еще. Словно механический голос из телефонной трубки: «Ждите… ждите»…

И человек добросовестно вникает, проявляет полное понимание, всему находит объяснение и ждет, ждет, ждет…

ЛЮБЛЮ БУКВОЕДА!

Лично я буквоедов не люблю. Все бы им на основании да в соответствии. И от буквы закона — ни на шаг.

А мне важен дух.

Мне важно быть уверенным, что я действую в интересах общего дела, что лично мне это отступление от буквы ничего не дает. Как сказал один известный поэт, фамилию которого я сейчас не помню: ни славы, ни денег, ни женской любви…

Вам, конечно, любопытно знать, кто я такой. Напрягите немного воображение и представьте, что я — генеральный директор производственного объединения. И мне нужно в интересах производства провести сверхурочные работы.

Как, по-вашему, я должен поступить? Обратиться в фабком, просить у них разрешения, добиваться согласия фабричного юриста? А знаете, что они мне ответят? Вот именно… Не положено, ответят. Положено, скажут, правильно организовать производственный процесс и не лишать людей нормального отдыха.

Ладно, думаю. Шут с ними, с профкомами, с юристами, не для себя стараюсь — народ меня не осудит. У нас на фабрике народ вообще понятливый. Его на любое дело поднять можно: на аврал, на воскресник. Но буквоеду разве угодишь? Воскресник, говорит он, — это одно дело. Тут проявляется высокая сознательность масс. А аврал — это безобразие, и нечего его прикрывать высокими материями.

Ну, да ладно, шут с ним, с авралом. Но вот возьмите другой пример: обеденный перерыв для второй смены. Задумался я как-то и пришел к выводу, что было бы значительно интереснее, если бы рабочие второй смены проводили свой перерыв исключительно на территории предприятия. Время вечернее, глядишь, иному не захочется возвращаться обратно в цех… И подписал приказ: запретить покидать пределы предприятия во время перерыва. А буквоеды опять цепляются. Пожаловали из городского отдела юстиции и говорят: нет, мол, в нашем трудовом законодательстве такого положения. И отменили мой приказ, обвинив меня в нарушении законности. Ну не обидно, я спрашиваю, что человек, который печется об интересах дела, попадает в такое положение? Особенно перед рабочими неудобно: раз меня сверху поправили, значит, я неправ. А раз я неправ в одном — значит, могу быть неправ и в другом. А как при таком подрыве личного авторитета руководить?

Впрочем, вы хмуритесь. Видно, в роли директора я вам уже надоел. А расставаться мне с вами как-то не хочется, хочется объяснить, доказать, что не такой уж я отрицательный персонаж. И что забочусь я не только о всяких там плановых показателях, но о людях, между прочим, тоже. Тут за примерами и ходить далеко не надо. Можно зайти буквально неподалеку. В наш оперно-драматический театр. Напрягите немного воображение и представьте меня в роли заведующего театральной труппой.

Так вот, инспектор хора докладывает мне, что хорист Сидоров отсутствовал на работе целую неделю. Правда, публика этого не заметила, все равно он безголосый. Но коллектив ропщет…

Конечно, формально говоря, этого Сидорова давно пора выгнать. Вернее, его, безголосого, и принимать-то нельзя было. Да ведь он племянник Дениса Петровича… Двоюродный, правда, но, говорят, любимый.

— Ладно, — говорю инспектору, — не поднимайте лишнего шума. Засчитайте ему прогул как отпуск без сохранения содержания. По крайней мере никакой дядя не скажет, что у нас в театре нет заботы о людях.

А буквоеды снова недовольны. Прогул есть прогул, говорят, вне зависимости от родственных связей. А с такой заботой о людях, говорят, мы быстро весь хор развалим.

…А теперь вообразите, что я уже не директор и не заведующий, а автор данного фельетона. Так вот, хочу вам признаться: люблю буквоеда! Не того, конечно, который за буквой человека не видит. А того, который видит, но понимает: из букв складываются слова, из слов — мысли, а из мыслей — дух, без которого человека нет и быть не может.

СЕКРЕТ НА ВЕСЬ СВЕТ

Задача была проста, как схема синхрофазотрона: узнать, что за объект скрывается под кодовым названием «Подземный склад».

Для этого надо было пройти под видом атлета с веслом или хоккеиста-вратаря на территорию стадиона, обогнув с тыльной стороны северную трибуну спортивной арены, и застыть в скульптурной позе рядом со строящимся «объектом».

Итак, помаячив в роли изваянного хоккеиста достаточно долго, чтобы меня перестали замечать, я расправил затекшие руки и ноги и пошел на сближение с группой строителей, у которых как раз был перекур.

Начал с шутки.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал я. — Что это вы дымите, как испорченные автомобили?

Они с подозрением посмотрели в мою сторону. Я снова окаменел.

— Неживая, а треплется! — сказал один из них явно в мой адрес.

— Интересно, — сказал другой, — откуда она пронюхала насчет секрета?

— Кто она? — спросил третий.

— Ну, статуя…

— А пошли-ка от нее подальше! — сказал четвертый. И они удалились в глубь недостроенного кирпичного сооружения довольно внушительной высоты, ширины и длины.

Что же такое в моих словах они восприняли как намек на «секрет»? Я осторожно подошел поближе к «объекту» и заглянул внутрь… Тут меня и осенило.

Через пятнадцать минут я уже входил в кабинет председателя Республиканского совета добровольного спортивного общества.

— Ах, стройка на стадионе! — радостно воскликнул председатель. — Знаю, знаю! Это — подземный склад спортинвентаря.

— Значит, склад? — переспросил я.

— Склад! — с восторгом подтвердил он.

— Подземный? — переспросил я.

— Ну, да… Почти… — немного запнулся он. — Там на крыше будет слой земли с цветочками.

— Понятно, — сказал я. — Недавно в кино я видел один такой подземный небоскреб. У него на уровне шестидесятого этажа тоже был небольшой слой земли, даже с бассейном посередине и ангаром для вертолета.

Председатель с подозрением глянул на меня.

Объект был на мушке, его тайна, словно бутон, готова была раскрыться передо мной во всей своей конспиративной красе.

С такими счастливыми мыслями я отправился в проектный институт. Его директор и главный инженер встретили меня радушно, несмотря даже на то, что я немного опоздал к назначенному времени.

— Извините, — сказал я, — но мне едва удалось поймать такси. Наверное, из-за гололедицы многие машины не выехали сегодня из гаража.

Мне показалось, что при этих словах мои собеседники подозрительно глянули на меня…

— Так вот, — сказали они. — Вы интересовались планом этого объекта? Можете посмотреть.

Я посмотрел. Там было написано: «План подземного склада».

— А это что? — спросил я, указывая на приложенную к плану экспликацию. В ней были перечислены аккумуляторная, монтажная, мойка, компрессорная, ремонтное отделение…

— Это подземный склад.

— А что означает экспликация?

— Абсолютно ничего.

— Значит, ни мойки, ни ремонтных постов, ни аккумуляторной, ни компрессорной, ни вообще ничего такого там не будет?

— Совершенно точно!

— И никаких ассоциаций ни с испорченными автомобилями, ни с ангаром для вертолетов, ни с гаражом для такси это помещение у вас не вызывает?

— То есть даже ничего похожего!

— И то, что я видел своими глазами готовые гаражные боксы с ремонтными ямами, вас не смущает?

— Абсолютно! Мы глубоко убеждены, что это вам показалось.