Безопасный жалобщик

— А кольца — это предмет первой необходимости. Это — замечательная традиция, содействующая укреплению семьи. Но не каждый может такое кольцо купить.

— Но какой же смысл нам их покупать? У нас уже есть.

— А зачем покупать? — говорю. — Покупать не нужно. Человеку просто дают компенсацию — и все. Так что вычтем из двухсот рублей компенсации двадцать, израсходованные на штраф, а остальные оприходуем как премию за сообразительность. Но это еще не все.

— А что? — вполне серьезно спрашивает она. — Еще можно клад откопать?

— Вот ты иронизируешь, — говорю, — а тут надо деньги считать. Вот смотри: в нашем городе четыре дворца бракосочетания. Мы можем обратиться в каждый из них по очереди. Соображаешь? Четырежды сто восемьдесят — семьсот двадцать. Но и это еще не все! — вдохновенно говорю я.

Жена смотрит на меня с неподдельным интересом.

— На следующем этапе мы совершаем внутрисемейный обмен! Я переезжаю в квартиру нашего сына, он с семьей — сюда, а ты остаешься здесь.

— Ты сошел с ума! — восклицает она. — Мы с таким трудом тогда разъехались!

— Не волнуйся, — говорю. — Никаких переездов не будет. Просто мы поменяемся адресами и окажемся с тобой в разных районах. Это даст нам возможность еще дважды вступить в брак по первому разу. В твоем райзагсе и в моем… Сто восемьдесят на два — триста шестьдесят. Плюс семьсот двадцать — тысяча восемьдесят! Соображаешь? Такие деньги практически ни за что! За мелкие организационные хлопоты.

— Ну ты, между прочим, фантазируй, да не увлекайся, — говорит жена. Вообще-то она у меня очень рассудительная. Порой даже противно. — А не думаешь ли ты, что нас могут разоблачить при первой же попытке?

— Конечно, могут, — говорю. — В Московском дворце бракосочетаний № 4 проверили пятьсот заявлений о выдаче компенсаций, и оказалось, что шестьдесят из них были поданы гражданами, желавшими получить премию за сообразительность. Вот они, веселые и находчивые женихи и невесты, которые решили украсить таинство своего второго супружества небольшим финансовым фокусом. Подумаешь, государство не обеднеет! Дают — бери, а станут бить — покаешься…

Недавно в один из городских загсов обратился некий жених семидесяти трех лет, имя которого я по соображениям чистой гуманности не назову. Так вот, этот жених просил в связи с первым браком выдать ему компенсацию для приобретения обручального колечка. То, что такая компенсация существует, это хорошо. А вот то, что при проверке жених оказался вдовцом, отцом, дедушкой и прадедушкой одновременно, — это уже нехорошо. Но я надеюсь, у нас все обойдется и мы свою премию заработаем. В конце концов если в одной только Москве выплачивают в год миллионы рублей такой компенсации, то почему бы нам не получить из этих миллионов хотя бы тысячу?

— Ладно, хватит! — говорит жена. — Знаешь, мне надоело служить статистом в твоих фельетонах. Да и себя нечего в роли всяких деляг и проходимцев изображать. Пора стать серьезным человеком.

— Послушай, — говорю, — а ведь я серьезно. Свой паспорт я уже вчера потерял. Так что очередь за тобой.

ШАШЛЫК В ДУБЛЕНКЕ

Не знаю, пользуетесь ли вы блокнотами-ежегодниками, а я лично пользуюсь и очень эту штуку ценю.

Перед Новым годом я обзавожусь новым ежегодником. И перелистываю прежний, чтобы уточнить, что, когда, с кем и почему не состоялось и что необходимо перенести в план будущего года.

Ну вот, не успел я это подумать, как наткнулся на запись: «17 янв. чтв. Зв. Мар. Ив. 11–30». А рядом кружочек с минусом внутри. Это означает, что звонить-то я звонил, но результат был отрицательный, просили позвонить еще раз. А что это за Марья Ивановна и в чем она мне так упорно отказывала, убейте, не помню.

А вот запись: «5 фев. вт. зв. Прилуцк.: билеты для Н. С.».

Ну, кто такой Прилуцкий, вы сами знаете. Прилуцкий есть Прилуцкий. И мне жутко повезло, что я в позапрошлом году отдыхал с ним в одном нервно-соматическом санатории для практически здоровых больных. Он тогда под влиянием мягкого тамошнего климата и расслабляющих водных процедур пообещал мне билет в театр. Можно даже с женой. Или с приятельницей. Я года полтора колебался. Но когда Николай Степанович, большой мастер по части автозапчасти, меня любезно спросил, не силен ли я в этом вопросе, отказать не смог.

Ну вот, с билетами получился порядок. Что значит современный деловой стиль! Записано — значит, сделано. Позвольте, позвольте… А что это у меня за запись такая: «18 февр. пнд. Догов. о встр. с Борей». А рядом — даже пустого кружочка нет. Выходит, я ему и не позвонил. Господи! Боря! Да ведь это мой старинный и душевный друг. Мы уже давно собираемся с ним созвониться, плюнуть на все дела и заботы, встретиться, посидеть, потолковать о жизни. Да как же это я ему даже не позвонил? Что мне могло в тот день помешать? Ну-ка, ну-ка… М-да… Ясно. На тот же день у меня было записано: «18.00, зв. Мар. Ив. — м. крупн. габар. После 14.00 звон. насч. гост. д. Скаковского. 19.00 — рест. «Пр.», свад. п-цы Стан. Ант. Подарок». Ничего себе денек! Во-первых, опять эта неясная Марья Ивановна… Это «м. крупн. габар». ничуть не поясняет дело. Ну, «крупн. габар.» — это еще можно понять. Полные женщины в нашей жизни порой еще встречаются. Но почему в таком случае «м», а не «ж»? И потом, какое значение могут иметь ее габариты при наших с ней, я уверен, абсолютно деловых отношениях? Ну, ладно, не помню — значит, не помню. Но ясно, что время на дозванивание к ней я в тот день, конечно, потерял. А полдня на звонки директору гостиницы насчет моего дальнего киевского родственника, который с радостью остановился бы и у нас и насильно кормил бы меня всю неделю своим обязательным «Киевским» тортом? А свадьба племянницы Станислава Антоновича, которого я очень высоко ценю за его талант руководителя? А как же Боря? Неужели мы с ним потом так и не встретились? Полистаем книгу нашей быстротекущей жизни, полистаем… Кстати, интересная запись: «23 мая. птн. Достать книгу». Помнится, намаялся я с этой книгой. Раз двадцать пришлось звонить, переписывая это дело с пятницы на вторник, со вторника на четверг, с четверга на среду, с мая на июнь, с июня на июль, с июля на август… Это дело, как снежный ком, обрастало другими делами. В ежегоднике одна за другой появлялись записи: «Подписка на ж. «За рул.» для Кошкина А. П. — зв. Иванову Ф. Р.». «Щенок ризеншнауцера для Иванова Ф. Р. — зв. Белоусу Н. В.». «Кактус нижнетагильский для Белоуса Н. В., зв. Геворкянову А. Ш.». Ну, в общем, и так далее. Наконец, 13 окт. в понедельник рядом с записью «Достать книгу» я поставил кружок с крестиком в середине и водрузил книгу на полку. И как только я сбросил с плеч эту гору, в моем деловом блокноте появилась запись: «14 окт. Догов. о встр. с Борей». И опять, смотрю, она осталась безо всякой пометки. Да что же это я за человек такой! Неужели для меня вся эта суета важнее встречи с душевным другом? Неужели я не мог в тот день отказаться от похода в гости к скучному и самовлюбленному Петровки ну, где ожидался в тот вечер не знакомый мне знаменитый хоккеист В.? Неужели не мог плюнуть, наконец, на эту гигантскую кучу мусора у меня под окном и по крайней мере в этот день — 13 октября, понедельник — не беседовать с Марьей Ивановной из конторы механизированной уборки нашего района? Да, да, с той самой. Ибо буква «м» в той записи означала м(усор). Мусор крупногабаритный, вывозку которого она никак не могла обеспечить.

Нет, конечно, единственное, что могло бы оправдать меня в глазах Бори в тот день, — это запись: «Шашлык в дубленке» — фельетон о баранах (бюрокр. методы их разведения). Написать и сдать». Но ведь я его не написал, этот фельетон, и не сдал по сей день. И остроумный заголовок, подаренный мне на день рождения знакомым физиком, так и остался неиспользованным. Ну, да ладно, заголовок я еще как-нибудь пристрою. Хотя бы назову так свой новогодний фельетон. В конце концов он может символизировать наши неосуществленные личные намерения, которые нам еще надо осуществить. Но вот с Борей в уходящем году я уже никак не встречусь. Время истекло.

…Я раскрываю свой новенький «Ежегодник» и в разделе «Важнейшие дела года» записываю:

Вернуться к нашим баранам.

Звонить Мар. Ив.

Прочитать книгу.

Сходить в театр.

Боря — обязательно!

Не знаю, пользуетесь ли вы деловым блокнотом, а я лично пользуюсь. И очень эту штуку ценю.

С новым ежегодником!

ПОЧЕМ НЫНЧЕ ДЖИНСЫ

ПОЧЕМ НЫНЧЕ ДЖИНСЫ

Это смотря где. И смотря какие.

Нет, конечно, говоря «где», я не имею в виду сотрясаемые кризисами различные зоны мирового рынка. В данном случае слово «где» применено мною в гораздо более узком смысле: то есть у нас в магазине или у нас же, но на руках.

Но тут же возникает вопрос — какие? Если джинсы наши, или венгерские, или польские, или индийские, вы покупаете их исключительно в магазине по восхитительно доступной цене, и только редкий чудак попытается перепродать их со спекулятивной наценкой. Но если джинсы американские или итальянские и на них пришиты хорошо зарекомендовавшие себя среди ковбоев, миллионеров, кинорежиссеров, докеров и прочих фирменные этикетки «Леви-Страус», «Супер-райфл», «Ли» и т. п., то, извините, надо быть большим чудаком, чтобы искать их в магазинах (даже комиссионных), и еще большим, чтобы надеяться приобрести их с рук по цене, хотя бы отдаленно напоминающей доступную.

Конечно, чего уж там говорить, этот самый «Ли» и скроен как-то особо ловко, и материал у него поплотнее, так что если зацепишься за гвоздь, то скорее выдернешь его с корнем, чем порвешь свои замечательные брюки. Да, кроме того, и протираются они как-то очень артистично: не до дыр, а до второго слоя, который значительно светлее и наряднее первого.

Так что обидно, конечно, что наша промышленность до этих тонкостей еще не дошла.

Правда, говорят, что у нас уже освоен выпуск прекрасной грубой джинсовой ткани «орбита», из которой производственное объединение «Рабочая одежда» шьет уже прекрасные джинсы. Правда, рассказывают, что нами закуплен самый что ни на есть джинсовый импортный материал, из которого вот-вот начнут шить отличные джинсовые костюмы. Но разве в этом дело? Ведь это будут не настоящие джинсы!

Один знакомый доверительно мне рассказывал:

«Человек я молодой, еще не женатый, хотя в смысле должности и зарплаты уже вполне сформировавшийся: работаю инженером и получаю что положено. Задумав жениться, я стал копить на настоящие джинсы. Один мой приятель пытался жениться в индийских и потерпел неудачу.

Поэтому я копил на джинсы с упорством средневекового алхимика. (Очевидно, вы слышали, что джинсы на рынке стоят столько, сколько дубленка в магазине.)

И тут мне подвернулся отрез американского джинсового материала. Того самого, из которого сшиты все «леви-страусы». Стоил он сравнительно недорого, и я его немедленно купил. Мой знакомый портной, у которого каким-то чудом оказалась выкройка джинсов чуть ли не от самого «Ли», сшил мне из «леви-страуса» просто шикарные джинсы на молниях. Нарядившись, я смело ринулся на свидание с предполагаемой невестой. Эта прелестная девушка в скромненьком джинсовом платьице фирмы «Тим-Дресс» (по цене равном отечественному стереофоническому проигрывателю со Знаком качества), увидев меня, сразу же заподозрила неладное.

— А ну повернись-ка спиной, — взволнованно сказала она. — Позволь, а где же твой лейбл?

Даже не зная толком английского языка, я сразу понял, что она имеет в виду фирменный ярлычок настоящих джинсов, который в ее кругу считается визитной карточкой истинного джентльмена, вполне заменяющей знакомство с последними литературными новинками и посещение текущих событий культурной жизни. Лейбла у меня не было.

— Нет, это не настоящий «Леви-Страус», — вздохнула она, — это самостроки.

И это прозвучало как приговор».

Так что дело тут не в практичных свойствах истинных джинсов, о которых один мой приятель с большим уважением говорил: «А что, я в них и сплю, и ем, и работаю, и в гости, и на дачу… А уж если ими разок-другой пол вымыть, то им и вообще цены не будет. А ты говоришь: дорого!». Нет, дело не в этих замечательных свойствах. Мои джинсы тоже стоят, если их на пол поставить, и в джинсах из «орбиты» можно прекрасно выспаться и — на свадьбу, но вот лейбла на них нет, это уж точно. А без лейбла современный сноб не может чувствовать себя вполне укомплектованным.

А потому, леди и лейблмены, покупайте фирменные этикетки!

Это просто и выгодно. Одна этикетка стоит в известных кругах не дороже пары летней обуви. Пришейте ее к заднему карману своих самостроков, и ваши акции в кругу знакомых подскочат точно до ее уровня.

И это, между прочим, касается не только штанов. Я знаю малого, который пользуется любой оказией, чтобы получить наклейку иностранных отелей. Потом он наклеивает эти «лейблы» на свой чемодан импортного производства и ездит в командировку в Саратов. А другой, собравшись в автомобильное путешествие на юг, попросил художника сделать ему за немалую плату красочные надписи на машине: «Orel», «Kursk», «Kharkov», «Simferopol». Прекрасный лейблменский набор.

И потому, возвращаясь к вопросу, почем нынче джинсы, я добавлю еще: смотря для кого. С лейблменов я бы на месте спекулянтов (да простит меня ОБХСС) брал не меньше, чем по тысяче рублей за пару. А то и по две. Или даже больше. Тогда по крайней мере полностью оправдалась бы появившаяся недавно на этот счет народная шутка: продам джинсы — куплю «Запорожец».

ВАЛУН ПРЕТКНОВЕНИЯ

В городе Чимкенте троллейбусные и автобусные билеты стоят одинаково. Это очень удобно. Тем более, когда маршруты троллейбуса и автобуса совпадают.

Стоит себе человек на остановке, проветривается, думает о преимуществах прогрессивного бескондукторного и бескассового метода. А тут, глядишь, что-нибудь и подошло. Все равно что — троллейбус или автобус. Какая человеку разница? У человека в кармане абонементная билетная книжица на десять поездок стоимостью пять копеек каждая. Впихнется он себе в свой троллейбус или автобус, погасит компостером пятикопеечный билет и следует в избранном направлении.

Но тут может оказаться, что среди присутствующих уже незаметно затесался контролер. И начинается проверка. И выясняется, что у человека — пятикопеечный билет, предназначенный не для троллейбуса, а для автобуса. А едет он как раз в троллейбусе. Хотя за эти свои пять копеек ему надлежало ехать в автобусе. Ну и что, что проезд и там стоит пять копеек? Ну и что, что билеты одинаковые и их легко перепутать? Контролеру до этого дела нет. И хорошо еще, если дело закончится просто штрафом. А то ведь могут и на работу написать. Или вывесить в троллейбусе позорящую фотографию в назидание детям и внукам.

— Позвольте! — возмущается простодушный сторонний наблюдатель. — Да что же это такое? Да за что же это его? Ведь он свой проезд оплатил в точности по тарифу. Может, в Чимкенте автобусы и троллейбусы принадлежат разным акционерным обществам? Может, городской транспорт ходит здесь сильно недогруженным и между конкурентами идет борьба за каждого пассажира?

Впрочем, сторонний наш наблюдатель не настолько наивен. Он прекрасно знает, что городской транспорт принадлежит у нас государству и деньги за билеты поступают в один карман — государственный. Но ему известно и другое. Он знает, что государство каждым автобусом и троллейбусом не заведует. Для этого у него есть различные министерства и ведомства. Причем трамваями и троллейбусами ведает одно министерство, а автобусами — другое.

Так неужели, недоумевает простодушный, жестокая конкурентная борьба за пассажира развернулась между этими солидными организациями? С чего бы это? Ведь у нас чего-чего, а пассажиров пока хватает. Хватило бы автобусов и трамваев.

С этим своим недоумением простодушный обращается к редакции. А редакция, в лице автора, к заместителю министра коммунального хозяйства Казахстана, ведающему в республике городским электрическим транспортом.

Из беседы с этим товарищем автору сразу становится ясно, что до борьбы за каждого отдельного пассажира дело пока еще не дошло. Хотя и до борьбы против — тоже. Отдельные, правда, довольно частые конфликты контролеров трамвайно-троллейбусной службы с владельцами автобусных билетов (и наоборот) объясняются отнюдь не конкурентными, а чисто ведомственными соображениями, борьбой за выполнение плана. Мы уж тут думали-думали, говорит замминистра, ломали голову, но ничего пока не придумали. Ввести единые абонементные книжечки? А как определишь, кто каких показателей достиг? Какой объем перевозок осуществил, скажем, троллейбус, а какой — автобус? Ведь там живые люди работают. У них тоже обязательства, соревнование, премии.

На глазах автора пятикопеечное дело грозило превратиться в многотонный валун преткновения на пути материального стимулирования соревнующихся коллективов. Но простодушный (видали хитреца!) предусмотрел в своем письме и это. Да какая разница, дорогие товарищи, уверяет он. Ведь если человек, едущий в троллейбусе с автобусным билетом, улучшает показатели автобусного хозяйства, то пассажир с троллейбусным билетом в автобусе несет победу в соревновании коллективу троллейбусного. Получается так на так. Потому что учитываются не погашенные билеты, которые мы, выходя из вагона, бросаем в урну, а количество проданных абонементных книжечек — троллейбусных и автобусных.

Автор даже ужаснулся элементарной простоте этой мысли. Нет, не может быть, чтобы все было так просто. Все-таки солидный человек, заместитель министра, говорил, что он со своими товарищами ломает голову. Кроме того, междуведомственные билетные валуны существуют не только в Чимкенте, не только в Казахстане, но и в других городах нашей страны. Из писем автор знал, что если вы погасите свой пятикопеечный автобусный билет вместо четырехкопеечного троллейбусного в Киеве, дело кончится штрафом и изгнанием из троллейбуса. Если вы, находясь в Куйбышеве и не имея при себе шестикопеечного автобусного билета, попробуете погасить вместо него ДВА пятикопеечных троллейбусных, дело окончится так же печально, как в Чимкенте и Киеве. И чтобы за всеми этими треволнениями и конфликтами не было какого-то высшего финансового смысла?

Автор обратился со своими сомнениями к начальнику управления финансирования местного и коммунального хозяйства автотранспорта и бытового обслуживания Министерства финансов СССР и узнал, что высшего финансового смысла за этим все-таки нет. Человек, погасивший свой пятикопеечный троллейбусный талон в автобусе (и наоборот), никакой не заяц. И заинтересованные министерства легко могут договориться между собой, чтобы его таковым не считать.

Так за что же страдает и мучается несправедливо оштрафованный и опозоренный? И почему его переживания никого не волнуют — ни министерства, ведающие троллейбусами, ни министерства, ведающие автобусами? Мы с вами грешным делом подумали, что он — жертва непреодолимости междуведомственного валуна. Но непреодолимости-то, оказывается, и нет. Хотя валун, конечно, есть. Тот валун, который лежит между интересами человека и бездушно-бюрократическим отношением к этим интересам со стороны заинтересованных, а вернее незаинтересованных организаций.

КРЕПКИЙ ОРЕШЕК

Приходит в редакцию посетитель и говорит, что их дом поставлен на капитальный ремонт.

Я его, конечно, горячо поздравляю с такой радостью, но он мои поздравления принимать не спешит.

— Дело в том, — говорит, — что на время ремонта нас отселили.

— И это замечательно! — говорю. — Значит, ремонт будет настоящий!

— Хочу надеяться, — говорит. — Но я не насчет ремонта.

— А насчет чего? — удивляюсь я.

— Насчет перевозки домашнего имущества во временное жилье.

— Ну, — говорю, — стоит ли беспокоиться о таких пустяках!

— А по-моему, это не пустяки, — говорит посетитель. — Я уплатил за это существенную для меня сумму.

— А почему, собственно, платили вы? — говорю. — Платить должна ремонтирующая организация. Это предусматривается в смете ее расходов.

— В том-то и дело, — говорит. — Потому я к вам и пришел.

Ох, думаю, опять надо кому-то звонить, что-то проверять… А потом, не ровен час, и фельетон писать придется. А на него, глядишь, еще и опровержение поступит. А ты пиши объяснение, доказывай свою правоту… Бр-р-р!

— Послушайте, — говорю, — а стоит ли связываться из-за этой, по сути не такой уж значительной, суммы? Может, плюнете на это дело, а? Может, простите строителям? Все-таки они для вас большое дело делают — дом капитально ремонтируют, а?

— Ну и что, что ремонтируют? — говорит он. — Это их обязанность. А получить деньги на перевозку домашнего имущества — мое право. И то и другое предусмотрено инструкцией.

— Уважаемый товарищ, — говорю я, твердо нащупав следующий спасительный ход бюрократической мысли. — Все-таки человек должен оставаться человеком. Нельзя же быть таким слепым приверженцем инструкций. Интересно, другие жильцы вашего дома тоже так вот ходят, требуют, добиваются этих перевозочных денег?

— Нет, — говорит, — другие уже плюнули на это дело.

— Прекрасно, — говорю я, — другие, значит, уже плюнули, а вам больше всех надо?

— Да вы просто сговорились с этими бюрократами! — в сердцах восклицает посетитель. — Это же надо такое: одни и те же слова, одни и те же выражения! Правда, до одного еще вы только не додумались. Мне в этом тресте прямо заявили: подавайте на нас в суд, тогда уплатим. Но почему, скажите, я должен ни с того ни с сего превращаться в какого-то сутягу?

— Дорогой товарищ, осторожнее в выражениях! — говорю я, вспоминая лучшие образцы передовой бюрократической технологии. — Слово «сутяга» принадлежит к категории бранных, а браниться в общественном месте никому не позволено!

Ну, думаю, сейчас я его этим замечанием обескуражу, и он отстанет. Подумаешь, в конце концов по смете ему недодали! Себе, что ли, они эти деньги оставили? Подругам своим, что ли, конфеты на них купили? Нет, эти средства остались в государственном учреждении. И, может, на них впоследствии в каком-нибудь детском садике новенький умывальничек установят. Или в доме отдыха плакат «Добро пожаловать» у входа повесят.

Но посетитель оказался крепким орешком. Он пропустил замечание мимо ушей и сказал:

— Нет, вы мне объясните, пожалуйста, почему гражданин, которому положено получить с какого-либо учреждения какую-либо нестандартную денежную выплату, должен выглядеть чуть ли не как антиобщественный элемент, который даже стесняется намекнуть, что его право защищено законом?

Удар, что называется, непосредственно мне под ложечку. После этого все мои увертки от сути дела выглядят не более убедительными, чем табличка «Наш дом борется за звание образцового», вывешенная в замызганном подъезде с неисправным лифтом и перегоревшей лампочкой.

Нет, чувствую, настоящий бюрократ из меня не вышел. И от этого посетителя мне не отвертеться. Придется писать. Писать о неестественном противопоставлении интересов отдельных учреждений интересам отдельных граждан. Вспомнить, как выглядит порой рационализатор, добивающийся законного материального вознаграждения, в какое положение попадает заказчик фирмы бытовых услуг, имеющий полное право на получение неустойки за просрочку своего заказа.

— Идите в суд, если у вас хватит совести, — говорят такому заказчику.

А знаете, что говорит судебная статистика? Она говорит, что граждане с такими исками в суды не обращаются. Хотя поводов у них, как вы сами понимаете, более чем достаточно. Но уж так воспитан наш человек, уж такая у него привычка — не противопоставлять личное общественному, тем более через суд. И злоупотреблять этой привычкой просто грех.

ГОРЬКО!

Свадьба шла как по маслу.

Молодые встречали гостей возле ресторанной вешалки и с достоинством принимали конверты.

Завершив этот торжественный обряд, они пригласили людей к столу. Невеста, преисполненная трогательного доверия к будущему спутнику жизни, отдала ему всю полученную сумму. Он охотно взял.

Застольная церемония началась с выступления отца жениха. Краснея от счастья и заикаясь от волнения, он сказал:

— Дорогие дети! В этот торжественный для всех нас день я хочу сделать вам памятный подарок, подарить замечательную книгу…

Он подмигнул собравшимся. Гости насторожились.