Помоги проекту - поделись книгой:
— Отлично! — сказал я. — Будем драться на шпагах. Куда прикажете прислать моих секундантов?
— В Рижский институт сложных конструкций…
— А как ваша фа…?
Но он уже вырвался из троллейбуса.
В тот же день два моих секунданта вылетели в Ригу с поручением отыскать этого человека.
— Он там, в институте, — сказал я им, — наверняка самый чувствительный в смысле чести. Найти его будет довольно просто.
Вернулись они через сорок восемь часов усталые и злые.
— Ну и работку ты нам задал! — упрекнули они меня. — Не мог придумать чего-нибудь полегче.
— А в чем дело? — спрашиваю.
— А в том, что у них в институте вопрос о чести фундаментально кое-кем запутан.
И тут я узнаю от секундантов довольно любопытные факты, которые постараюсь изложить своими словами.
Так вот, Министерство высшего и среднего специального образования СССР решило проверить работу Киевского и Рижского институтов сложных конструкций. Работники государственной инспекции вузов должны были сперва направиться в Киев, а уж потом в Ригу.
В Рижском институте приняли смелое решение: направить двух доцентов в глубокую разведку. Пусть, мол, съездят в Киев, понаблюдают, как идет проверка в Киевском институте, изучат характеры, привычки и личные особенности членов комиссии, а также выявят содержание всех контрольных вопросов.
Доценты-разведчики, явившиеся под благовидным предлогом в расположение своих коллег-киевлян, энергично взялись за выполнение особого задания.
По нескольку раз в день из Киева в Ригу летели их телефонные донесения о каждом шаге и вздохе проверяющих.
— Улыбнулись…
— Нахмурились…
— Заказали компот на третье…
— Играли в шахматы…
— Обратили внимание на физподготовку…
Содержание контрольных вопросов передавалось с особой тщательностью.
В Рижском институте донесения разведки аккуратно записывались, а затем изучались лицами, ответственными за операцию под кодовым названием «Честь». Задача стояла до предела ясная: любой ценой не посрамить чести родного вуза, доказать министерству, что здешние студенты и преподаватели не лыком шиты. Хотя надо сказать, что учебная работа в этом вузе и так была поставлена неплохо, но, видно, уж очень хотелось блеснуть…
Накануне приезда комиссии (кстати, приехали не те, кто заказывал компот) преподаватели выпускных курсов по указанию своих деканов проводили усиленную подготовку к предстоящей проверке. Студентам заранее указывали на неисправности, которые под взглядами проверяющих нужно будет найти в приборах, готовили спортсменов-разрядников для демонстрации рядовых спортивных достижений, диктовали готовые решения контрольных задач, которые оставалось только на виду у комиссии переписать из конспектов в контрольные…
Даже мастера шпаргалки испытывали чувство неловкости и краснели. А крепкие студенты стали откровенно осуждать предстоящую театрализованную постановку. Тогда духовные наставники им сказали:
— Ваша студенческая гордость не позволит уронить честь нашего института! Поймите, что мы идем на это во славу нашей альма-матер. Разве может быть для нас с вами более благородная цель? Смотрите только, чтобы не было повальных пятерок. Это тоже нехорошо. Могут не поверить.
…Секунданты доставили мне также письма студентов-выпускников Рижского института, в одном из которых, в частности, говорится:
«Администрация и партком превратили проверку в большую фикцию, разыграли тщательно отрепетированный спектакль, стараясь обмануть инспекцию, министерство, а в их лице государство. Эти действия ректор и деканы объясняли как вынужденные. Мол, на это они идут ради высокой цели».
Да, секунданты правы, вопрос запутан. Драться-то надо, но с кем? Кому же я все-таки наступил на ногу в московском троллейбусе, кто в этом институте щепетильнее других в вопросах чести? Может быть, тот профессор, который выступил на ученом совете радиотехнического факультета с вопросом, почему до сих пор очковтирательская акция оказалась ненаказанной и честь института не восстановлена. А может, это был другой профессор, один из активных руководителей операции «Честь»? Или… сам директор института?
Между прочим, друзья советуют мне отказаться от поединка.
— Никто никого давно уже на дуэль не вызывает, — говорят они. — Вызывают на местком, на партком, наконец, на коллегию…
Но я все-таки готов рискнуть. Как-никак дело идет о чести.
МУЖЧИНА В ЮБКЕ
Для начала автор хочет поклясться, что он не намерен выступать зачинателем юбочной моды среди своих собратьев. А ведь такая опасность на нас надвигается. Свидетельство тому — тревожное письмо в редакцию В. Петрова из Мичуринска. Обратим внимание на такие его строки:
«В Шотландии мужчины носят юбки… А что, если какая-нибудь сумасбродная модельерша провозгласит это модой и у нас? И я, мужчина, буду везде щеголять в юбке, и в официальных местах тоже?»
Согласитесь, что такие мысли не могут не взволновать. Особенно в жаркий летний день, когда невольно с тихой завистью поглядываешь на женщин в легких юбках. Кстати, В. Петров отнюдь не против юбок. Он пишет, что «вообще-то эта шутка не так уж плоха, женщинам идет». Он просто против того, чтобы мужчины в юбках, а также женщины в брюках посещали различные официальные учреждения. Чтобы они входили в таком легкомысленном виде, скажем, в помещение Госбанка, или «Запчастьснабсбыта», или, например, горисполкома.
Собственно, если говорить откровенно, именно с исполкома горсовета все и началось. «Известия» опубликовали ироническое письмо читателя, в котором было высказано сомнение в целесообразности запрета посещать это весьма уважаемое учреждение города Дубровска женщинам в брюках. Насчет мужчин в юбках в заметке ничего не говорилось. В. Петров этот вариант додумал исключительно сам. Очевидно, для того, чтобы полностью уравнять женщин с мужчинами в Международный год женщины.
Вообще-то редакция получила немало положительных откликов на эту публикацию. Их авторы, представьте, выступили за брюки. Но если быть уж до конца объективными, то нужно со всей прямотой сказать, что не один В. Петров придерживается иного мнения. У него имеется немало единомышленников. Одна читательница пишет: «Хотелось бы выразить большое спасибо Дубровскому горисполкому за то, что они ведут борьбу с разгильдяйством». А ведь благодарность читателя не каждый день выпадает на долю критически помянутого в печати учреждения.
З. Стулов из Волгограда, к сожалению, благодарности борцам против женских брюк не выражает, но зато он сразу привлекает нас в ряды своих сторонников кристальной ясностью и доходчивостью аргументации.
«Поздно вечером, — пишет он, — идя по улице, молодые парни выражали нескромные слова. А впереди них шли две фигуры в штанах и кепках.
— Чего вы при женщинах так вульгарно выражаетесь? Как вам не стыдно! — сказали они.
— А мы вас посчитали за мужчин… — честно ответили парни.
И правильно. Ведь именно одежда является признаком полового опознания даже на расстоянии».
Вот это убедительный довод. Вот тут ничего не скажешь. Хотите, чтобы вам оказывали рыцарские почести и не выражались при вас «нескромными словами», носите четкие признаки, чтобы и на большом расстоянии вас было видно.
Прочитав эти и другие подобные письма, автор не решился просить руководителей Дубровского горисполкома, чтобы они все-таки допускали женщин в брюках в свое помещение. Наоборот, автор решил поддержать их славное начинание и даже разработал подробный перечень костюмов, в которых нельзя посещать то или иное официальное учреждение.
Автор настойчиво предлагает не пускать на порог и не беседовать ни о ремонтах домов, ни об озеленении улиц, ни об очистке дворов от мусора, ни о предоставлении квартир, ни о нарушении правил торговли:
а) с мужчинами в узких брюках (пока местное начальство носит широкие);
б) с мужчинами в широких брюках (пока начальство ходит в узких);
в) с женщинами в длинных юбках (пока ответственные жены носят короткие);
г) с женщинами в коротких юбках (когда жены уже перешли на длинные);
д) а также с мужчинами, наряженными под шотландцев, ежели таковые выищутся.
Автор уверен, что это обеспечит четкую и бесперебойную работу любого учреждения и мудрое решение всех проблем и вопросов.
ЧУВСТВО ПОД ЗАМКОМ
На тему об ответственности создано немало внушительных трудов: от «Преступления и наказания» до инструкции о штрафе за повреждение трамвая.
Где-то между этими произведениями человеческой мысли разместилась стройная система уголовной, гражданской, административной, моральной и прочей ответственности.
Психологи говорят, что чувство ответственности должно покоиться на гранитном пьедестале сознательности. Ребенок должен знать, что бросать фарфоровые чашки на пол — нехорошо, и воздерживаться от таких поступков. Отец ребенка должен знать, что бросать свою жену с детьми очень плохо, и никогда этого не делать. Начальник отца ребенка должен знать, что увольнять людей без всяких причин — противозаконно, и не поступать так.
Но жизнь, как всегда, вносит свои поправки.
Впервые человек сталкивается с этим в раннем детстве, когда за разбитую чашку его лишают сладкого. Потом встречаются и случаи посложнее, но основной механизм процесса все тот же: если ты виноват в чем-нибудь, надо отвечать. И тут уж можно остаться не только без сладкого…
Как часто мне хочется перейти улицу не там, где надо, купить газету без очереди, опоздать на работу, не сдать в срок статью, бросить все и уехать куда-нибудь на недельку…
Но я себя сдерживаю, беру себя в руки, не даю себе воли… И это очень трудно. Вы сами это хорошо знаете.
А вот если я стану вас уверять, что мое чувство ответственности питается одной только сознательностью, можете мне не поверить. Конечно, сознательность — великое дело, но, кроме того, я знаю, что за нарушение правил уличного движения положен штраф. И недооценивать его воспитательное значение нельзя.
То же самое и у других. Директор завода знает, что за невыполнение плана он может получить выговор. Отца-беглеца заставят платить алименты, хулигана осудят на пятнадцать суток. И это очень хорошо, потому что мы еще не окончательно доросли до того, чтобы руководствоваться одной только высокой сознательностью.
В этом меня убеждает хотя бы пример из жизни директора химического НИИ Федора Васильевича Тонконогова.
Как видите, само название должности — «директор» — наводит на мысль, что Федор Васильевич в своем деле человек не только глубоко сознательный, но и ответственный. Но вот речь зашла не о деле, а о человеке, и тут химия чувств Тонконогова дала отрицательную реакцию. А лакмусовой бумажкой в этой реакции послужила бумажка об увольнении из института механика-инструментальщика Степана Степановича Горшкова. Она была подписана директором вопреки элементарным понятиям о справедливости и нормам трудового права.
За несколько дней до этого Горшкова понизили в должности. Он лично связал это обстоятельство со своим отказом принять участие в ремонте собственной директорской автомашины. Другой бы на месте Федора Васильевича, может, и действовал бы более тонко, стал бы придираться по мелочам, выносить взыскания. А этот не захотел канитель разводить и сразу издал приказ о понижении. Я не сомневаюсь, что сотвори такую штуку с любым из нас, мы бы ни за что с этим не согласились.
Не согласился со своим понижением и Горшков. Он подал заявление в местком, а сам на работу по новой должности не вышел. И правильно сделал. Потому что нечего всякому беззаконию потакать. Тем более, что он имел на это полное право. Согласно трудовому законодательству.
Но директор института то ли не был с этим законодательством лично знаком, то ли признавал его не в полном объеме, то ли престиж начальства не захотел попусту ронять, но он взял да и уволил Степана Степановича из института за… прогул.
Ну что бы мы с вами сделали в подобном случае? Конечно, обратились бы в суд. И суд бы нас восстановил. Потому что нечего всякому беззаконию потакать…
Восстановил суд и Горшкова.
И тут Федор Васильевич взыграл. Свое чувство сознательности он вынул из левого бокового кармана и переложил в несгораемый ящик. Чувство ответственности, которое он носил вместо жилетки, аккуратно разгладил, повесил на плечики и убрал в шкаф.
Освободившись таким образом от стеснявших его движения атрибутов, он размахнулся и подписал приказ о предоставлении Горшкову не прежней должности, а совсем другой, для которой тот заведомо не имел нужной квалификации. С таким же успехом его можно было назначить и машинистом электровоза, и главным врачом стоматологической поликлиники, и космонавтом, и сталеваром, и вообще кем угодно. И поскольку Горшков для новой работы заведомо не годился, его через две недели опять уволили из института «ввиду обнаружившейся непригодности».
Вот что бывает, когда такие люди, как Тонконогов, себя не сдерживают, не берут себя в руки, дают себе волю. А потом гуляют и не мучаются, дышат свежим воздухом и не переживают.
Нет, на одном чувстве сознательности в таких случаях далеко не уедешь! Тем более, если это чувство находится в прочном сейфе.
НАХОДЧИВЫЕ ЖЕНИХИ
Я решил развестись с женой и сообщил ей об этом за воскресным завтраком.
— Ну, вот… Надумал! — пренебрежительно говорит она. — Не много же времени тебе для этого понадобилось. Всего тридцать лет и три года.
— Ничего, — говорю, — зато мысль дельная. Сто восемьдесят рублей заработаем!
— Ладно выдумывать! — говорит жена. — На разводе еще никто не заработал.
— Много ты знаешь! — говорю. — Впрочем, чего я тут буду с тобой теорию разводить? Займемся лучше практикой. Ты не заметила, у тебя в паспорте штамп о браке есть?
— Конечно… — говорит. — А у тебя что — нет? Ты уже подготовился?
— Да нет, — говорю. — В том-то и дело. И это обойдется нам в лишнюю десятку.
— А что, — говорит, — теперь за такую цену эти штампики аннулируют?
— Нет, — говорю. — Теряют.
— Как теряют? — удивляется жена.
— А так, — говорю, — вместе с паспортом. А за утерю паспорта берут десять рублей штрафа и выдают новый паспорт.
— Уже без штампика? — догадывается жена.
— Да нет, — говорю, — вообще-то со штампиком. На этот счет у нас строго. Но можно. Если указать в документах, что ты незамужняя, и не вызвать никаких подозрений, можно проскочить и без штампика.
— Понятно, — говорит жена.
— Что тебе понятно? — говорю. — Пока ты могла только понять, как мы избавимся от наших штампиков. Но ты не спросила, как мы заработаем сто восемьдесят рублей.
— А зачем? — говорит. — Не хочу подыгрывать твоим дурацким шуткам.
— Отнюдь не дурацким! — говорю. — И сейчас ты в этом убедишься. Значит, так… Мы теряем паспорта, платим по десятке и получаем новые. Затем идем во Дворец бракосочетания.
— Ты, наверное, имеешь в виду бракоразведения? — все-таки втягивается в игру она.
— Да нет, почему же? Именно бракосочетания. Где и сочетаемся законным браком.
— Но…
— Какие могут быть «но»? Одновременно с заявлениями о нашем желании пожениться мы подаем заявления, в которых просим в связи с первым браком выдать нам по сто рублей компенсации для приобретения обручальных колец.
— А что, при первом браке на это полагается компенсация? — наивно спрашивает она. — Когда мы с тобой женились, этого не было.
— Ну, тогда цветных телевизоров тоже не было, — говорю.
— А сейчас есть.
— А что, на цветные телевизоры тоже дают компенсацию?
— Нет, — говорю, — цветные телевизоры — это предмет роскоши.
— А золотые кольца? — спрашивает она.
Поделиться книгой: