Помоги проекту - поделись книгой:
— До свидания, Энни. До свидания, милая!
Два дня спустя, в Хьюстоне, он провел утро с Хэлом Мейгсом, своим однокашником по Йелю.
— Повезло тебе, старикан, — сказал Мейгс за обедом, — я сейчас представлю тебе такую симпатичную спутницу, какая тебе и не снилась; а едет она до самого Мехико.
Упомянутая барышня откровенно обрадовалась, когда выяснила на вокзале, что возвращаться будет не одна. Они с Томом поужинали вместе в поезде, а потом целый час играли в «пьяницу»; однако когда, в десять часов вечера, она внезапно обернулась к нему от дверей его номера люкс с определенного рода взглядом, откровенным и недвусмысленным, и долгий миг стояла там, задержав на нем этот взгляд, на Тома Сквайрса внезапно нахлынуло совсем не то чувство, которое от него ожидалось. Ему отчаянно захотелось увидеть Энни, позвонить ей на минутку, а потом уснуть, зная, что она юна и чиста, как звездочка, и мирно спит в своей постели.
— Спокойной ночи, — сказал он, стараясь тоном не выдать отвращения.
— А!.. Спокойной ночи.
На следующий день он прибыл в Эль-Пасо, пересек на автомобиле границу и добрался до Хуареса. День был солнечный и жаркий; оставив чемоданы на вокзале, он зашел в бар выпить чего-нибудь со льдом; пока он потягивал напиток, из-за столика за его спиной раздался тягучий девичий голос:
— Вы м-мериканец?
Он, еще входя, заметил, как она сидит, навалившись на стол; теперь он обернулся — перед ним была девица лет семнадцати, откровенно пьяная, однако явно из благовоспитанных, судя по речи, пусть запинающейся и невнятной. Бармен-американец доверительно наклонился к нему.
— Прямо не знаю, что с ней делать, — поведал он. — Явилась сюда часа в три с двумя юнцами — один, похоже, ее мил-дружок. Они поругались, юнцы удалились, а она с тех пор так тут и сидит.
Тома передернуло от отвращения — какие же все-таки у этого поколения отвратительные, низменные нравы. Девушка-американка сидит пьяная, брошенная в сомнительном иностранном городке, — если подобное возможно, такое может произойти и с Энни. Он посмотрел на часы, поколебался.
— Счет она оплатила? — спросил он.
— Должна за пять порций джина. А если ее дружки вернутся?
— Скажете, что она в отеле «Рузвельт» в Эль-Пасо.
Он подошел, положил руку ей на плечо. Она подняла глаза.
— Вы похожи на Санта-Клауса, — произнесла она отрешенно. — Но вы ведь не Санта-Клаус, да?
— Я отвезу вас в Эль-Пасо.
— Ну… — Она призадумалась. — С виду вы безобидный.
Она была совсем юной — розочка, промокшая насквозь. Ее дремучая неосведомленность о древних фактах и древних угрозах бытия чуть не довела его до слез. Размахивает нетвердым копьем на пустом ристалище, а соперников-то давно нет. Такси слишком медленно продвигалось сквозь ночь, внезапно наполнившуюся ядом.
Объяснив, что к чему, недовольному ночному портье, он вышел из гостиницы и отыскал телеграф.
«Отказался от поездки по Мексике, — отстучал он. — Уезжаю завтра. Пожалуйста встречай поезд на вокзале в Сент-Поле в три часа и поезжай со мной до Миннеаполиса, не могу без тебя больше ни минуты. С любовью».
Так он, по крайней мере, сможет присматривать за ней, давать ей советы, следить, как она распорядится своей жизнью. Ах, как же глупа ее мать!
В поезде, пока пролетали мимо спекшиеся тропические пейзажи и зеленые луга, а Север подступал все ближе — сперва островки снега, а потом целые поля, порывы ледяного ветра в тамбуре, темные, впавшие в спячку фермы, — не в силах усидеть на месте, он бродил по коридорам. Когда поезд подошел к вокзалу Сент-Пола, он соскочил с подножки, будто юнец, и принялся рыскать взглядом по платформе — однако найти ее не мог. А он так рассчитывал на эти несколько минут между двумя городами; они уже успели стать символом ее верности их дружбе, и когда поезд тронулся вновь, он принялся обыскивать его, от первого вагона до последнего. Однако отыскать ее не удалось, ему же стало ясно, что он сходит по ней с ума; от мысли, что она вняла его совету и начала крутить романы с другими, его одолела обморочная слабость.
Когда поезд подошел к Миннеаполису, пальцы у него дрожали так, что пришлось подозвать носильщика и попросить его затянуть ремень на чемодане. А потом было бесконечное ожидание в коридоре, пока багаж выгружали, а он стоял, притиснутый к какой-то девушке в отороченном беличием мехом пальто.
— Том!
— Господи, неужели…
Она обвила руками его шею.
— Том, да я же тут, в вагоне, от самого Сент-Пола!
Трость его упала на пол, он очень нежно притянул ее к себе, и губы их слились, точно изголодавшиеся сердца.
Новая близость, следствие официальной помолвки, наградила Тома чувством молодого счастья. Зимними утрами он просыпался с ощущением, что комната заполнена некой незаслуженной радостью; встречаясь с молодыми людьми, он пытался сравняться с ними телесной и умственной доблестью. Жизнь внезапно обрела смысл и фон; он ощущал полноту и гармонию бытия. В мартовские послеобеденные часы, когда она привычным шагом входила в его квартиру, к нему возвращались неизменные спутники юности: восторженность и острота чувств, бесконечно трагическое противоречие между смертным и вечным; с некоторым удивлением он ловил себя на том, что самый лексикон молодых романтических порывов вызывает у него восторг. Впрочем, он был куда рассудительнее молодого поклонника; Энни казалось, что он «все обо всем знает», что он стоит, распахнув перед ней ворота, ведущие в подлинно золотой мир.
— Сначала мы поедем в Европу, — говорил он.
— Ну, мы ведь часто будем туда ездить, да? Давай проводить зимы в Италии, а весны — в Париже.
— Но, Энни, малышка, я же должен вести дела.
— Ну, давай, по крайней мере, уезжать когда сможем. Я терпеть не могу Миннеаполис.
— Ну что ты. — Он был слегка ошарашен. — Миннеаполис — неплохой городок.
— Когда ты здесь — терпеть можно.
Миссис Лори в конце концов смирилась с неизбежным. С несколько кислой миной признала помолвку и попросила лишь об одном: отложить свадьбу до осени.
— Целая вечность, — вздохнула Энни.
— Не забывай, я твоя мать. Я разве многого прошу?
Зима выдалась долгой, даже по меркам этих краев долгих зим. Весь март бушевали вьюги, а когда почудилось, что мороз вроде бы отступил, закружили метели, из последних сил не сдавая своих рубежей. Люди выжидали; их воля к сопротивлению уже иссякла, они, как и погода, держались из последних сил. Заняться было особо нечем, общее беспокойство выливалось в бытовое недоброжелательство. И вот наконец в начале апреля лед раскололся с долгим вдохом, снег впитался в землю и из-под него вырвалась зеленая, стремительная весна.
Однажды они ехали по размокшей дороге под свежим, влажным ветерком, овевавшим малокровную травку, — и Энни внезапно расплакалась. Ей случалось плакать без всякого повода, однако на сей раз Том резко остановил машину и обнял ее:
— Почему ты плачешь? Ты несчастна?
— Да нет, нет! — запротестовала она.
— Но вчера ты тоже плакала. А почему — не сказала. А мне очень важно знать.
— Да ничего, это просто весна. Запах такой прекрасный, а с ним приходит столько грустных мыслей и воспоминаний.
— Это наша с тобой весна, любовь моя, — сказал он. — Энни, не будем больше ждать. Поженимся в июне.
— Но я дала маме обещание; если хочешь, давай в июне объявим о нашей помолвке.
Теперь весна наступала стремительно. Тротуары промокли, потом высохли, дети катались по ним на роликах, мальчишки играли в бейсбол на мягкой земле незастроенных участков. Том устраивал изысканные пикники для сверстников Энни, поощрял ее к тому, чтобы играть с ними в теннис и в гольф. И вот в один миг, после последнего, победоносного рывка природы, наступил разгар лета.
Дивным майским вечером Том подошел к дому Лори и уселся рядом с матерью Энни на веранде.
— Какая прекрасная погода, — сказал он. — Я подумал, что нам с Энни сегодня стоит пройтись пешком, а не ехать в автомобиле. Я хотел показать ей смешной дряхлый домишко, где я родился.
— На Чемберс-стрит, да? Энни вернется через несколько минут. Она после ужина поехала покататься с молодежью.
— Да, на Чемберс-стрит.
Тут он глянул на часы в надежде, что Энни вернется еще засветло, когда можно будет разглядеть все подробности. Без четверти девять. Он нахмурился. Накануне вечером она тоже припозднилась, а вчера днем он прождал целый час.
«Будь мне двадцать один год, — сказал он про себя, — я устраивал бы сцены и мучил бы нас обоих».
Они с миссис Лори беседовали; теплая ночь явилась на смену невнятной прохладе вечера, смягчив их обоих; впервые с тех пор, как Том начал оказывать Энни внимание, всяческое недружелюбие между ним и миссис Лори исчезло. Постепенно паузы в разговоре становились длиннее, нарушали их лишь чирканье спички и поскрипывание дивана-качалки. Когда вернулся домой мистер Лори, Том удивленно отбросил вторую сигару и глянул на часы; время было за десять.
— Энни задерживается, — констатировала миссис Лори.
— Надеюсь, с ней ничего не случилось, — тревожно проговорил Том. — С кем она уехала?
— Отсюда они двинулись вчетвером. Рэнди Кэмбелл и еще одна пара — кто именно, я не заметила. Собирались просто выпить по содовой.
— Надеюсь, с ними ничего не приключилось. Может быть… как вы думаете, стоит мне за ней съездить?
— По нынешним понятиям десять вечера — это не поздно. Вы еще поймете… — Тут она вспомнила, что Том Сквайрс собирается жениться на Энни, а не удочерить ее, а потому удержалась и не прибавила: «Вы к этому привыкнете».
Муж ее, извинившись, ушел спать; разговор сделался еще более вымученным и безрадостным. Когда церковные часы в конце улицы пробили одиннадцать, оба смолкли, прислушиваясь к ударам. Через двадцать минут, когда Том нетерпеливо загасил последнюю сигару, по улице промчался автомобиль и замер перед дверью.
С минуту ни на веранде, ни в автомобиле не происходило никакого движения. А потом Энни, со шляпой в руке, вылезла и стремительно зашагала к дому. Машина рванула прочь, оглашая ревом ночную тишину.
— А, привет! — воскликнула она. — Прости меня! Который час? Я ужасно опоздала?
Том не ответил. Свет уличного фонаря подкрасил ее лицо винным цветом, наложив на щеку тень, от которой румянец стал только ярче. Платье было измято, волосы — буйно, многозначительно взлохмачены. Но не из-за этого, а из-за странных легких запинок ее голоса ему сделалось страшно говорить, и он отвел глаза.
— И что такое случилось? — беззаботно поинтересовалась миссис Лорри.
— Ой, мы прокололи шину, и еще что-то произошло с мотором, а потом мы заблудились. Что, уже ужасно поздно?
И тут — она стояла перед ним, все еще держа в руке шляпу, грудь ее слегка вздымалась, широко открытые глаза сияли — Том вдруг с обмиранием сердца понял, что он и ее мать, люди одного поколения, смотрят на человека, принадлежащего к другому. Сколько он ни старайся, он не сумеет полностью отмежеваться от миссис Лори. Когда она извинилась и собралась уходить, он едва подавил желание сказать: «Ну, куда же вы? Вы же просидели здесь целый вечер!»
Они остались наедине. Энни подошла и сжала его руку. Никогда красота ее не казалась ему столь ослепительной; влажные руки были в росе.
— Ты ездила кататься с молодым Кэмбеллом, — сказал он.
— Да. Только не сердись на меня. Мне сегодня… мне было так грустно.
— Грустно?
Она села, тихо всхлипывая.
— Я ничего не смогла с собой поделать. Ты только не сердись. Он так звал меня прокатиться, и вечер был такой чудный, вот я и решила поехать на часик. А потом мы разговорились, и я потеряла счет времени. Мне так его было жаль.
— А как ты думаешь, что при этом чувствовал я? — Он тут же внутренне осекся, но слова уже были произнесены.
— Не надо, Том. Я же сказала, мне было очень грустно. Я хочу лечь.
— Я понимаю. Спокойной ночи, Энни.
— Том, пожалуйста, ну не надо так. Разве ты не понимаешь?
Он все понимал, и это было самое ужасное. Отвесив галантный поклон — поклон иного поколения, — он спустился с веранды и шагнул в стирающий все контуры лунный свет. Через миг он превратился в тень, мелькающую в свете фонарей, а потом — в чуть слышные шаги на улице.
Тем летом он часто совершал по вечерам долгие прогулки. Ему нравилось постоять минутку перед домом, где он родился, а потом перед другим, где он жил в детстве. Его привычные маршруты были помечены и другими реликвиями девяностых годов — преображенными вместилищами давно канувших радостей: пустая оболочка Ливрейных конюшен Йенсена, старый каток Нушка, где отец его каждую зиму сворачивался калачиком на ухоженном льду.
— Жалко просто до чертиков, — бормотал он. — Жалко до чертиков.
А еще у него вошло в привычку проходить мимо освещенных витрин одной аптеки, поскольку ему казалось, что именно там скрывается зерно, из которого вырос другой, недавний проросток прошлого. Один раз он зашел туда и между делом справился о продавщице-блондинке: выяснилось, что она вот уже несколько месяцев как вышла замуж и переехала в другое место. Он выяснил ее имя и, во внезапном порыве, отправил ей свадебный подарок «от безгласного воздыхателя»: ему казалось, он обязан вознаградить ее за свое счастье и свою боль. Он проиграл битву с молодостью и весной и заплатил дань горя за непростительный грех старости — нежелание умирать. Но просто истаять и уйти во тьму, не дав никому собою попользоваться, — нет, это не для него; в конце концов, он ведь хотел единственного — разбить свое сильное, много пожившее сердце. Само по себе это противостояние оказалось ценностью, никак не связанной с победой и поражением, и эти три месяца — они остались с ним навеки.
Как Далиримпл сбился с пути[8]
(
На рубеже нового тысячелетия какой-нибудь гениальный педагог напишет книгу, которую будут дарить каждому молодому человеку в день утраты им иллюзий. Произведение это вберет в себя дух «Опытов» Монтеня и записных книжек Сэмюэля Батлера[9], а еще понемногу от Толстого и Марка Аврелия. Ни приятной, ни оптимистичной книга не будет, однако в нее войдет множество примеров искрометного юмора. А поскольку первоклассные умы никогда ничего не принимают на веру без доказательств, значимость этого опуса будет сугубо относительной… все, кому за тридцать, будут говорить, что он «наводит тоску».
Это вступление к рассказу о молодом человеке, который, как и вы, и я, жил до написания этой книги.
Поколение, к которому в числе прочих принадлежал Брайан Далиримпл, выплыло из отрочества под громкие звуки фанфар. Брайан сыграл звездную роль в истории, в которой, помимо него, фигурировали пулемет «льюис» и девятидневная вылазка за откатывающуюся вспять линию немецкого фронта, так что удача, восторжествовав, и чувства, всплеснувшись, даровали ему целую связку медалей, а по возвращении в Штаты ему сообщили, что по значимости своей он уступает разве что генералу Першингу[10] и сержанту Йорку[11]. Удовольствий из этого вышла масса. Губернатор его штата, блудный конгрессмен, а с ним вместе гражданский комитет приветствовали Далиримпла на причале в Хобокене улыбками от уха до уха и бравыми маршами; тут же находились репортеры и фотографы, которые говорили: «Не затруднит ли вас…» и «Не будете ли вы любезны»; а в родном городе его ждали пожилые дамы, глаза у которых во время разговора с ним окантовывались красным, и барышни, которые успели подзабыть его с тех пор, как бизнес его отца вылетел в трубу в девятьсот двенадцатом.
А когда вся эта шумиха приутихла, он вдруг осознал, что уже месяц живет гостем в доме у мэра, что всех денег у него четырнадцать долларов и что «имя, которое будет жить вечно в анналах и легендах нашего штата» уже там и живет, очень тихо и незаметно.
Однажды утром он допоздна залежался в постели и услышал, как служанка, приставленная к комнатам второго этажа, беседует с поварихой. Служанка сообщила, что миссис Хокинс, супруга мэра, вот уже неделю пытается тонкими намеками выставить Далиримпла из дома. В одиннадцать он съехал в полном смятении чувств, попросив отправить его чемодан в пансион миссис Биб.
Далиримплу было двадцать три года, он еще никогда нигде не работал. Отец оплатил два года его учебы в местном университете и скончался примерно в момент той самой девятидневной вылазки, оставив сыну в наследство несколько предметов викторианской мебели и стопочку сложенных листков бумаги, оказавшихся на поверку счетами от бакалейщика. Юный Далиримпл обладал проницательным взглядом серых глаз, складом ума, который вызывал восхищение у армейских психологов, умением сделать вид, что он уже читал это — что бы «это» ни было, — и хладнокровием, не изменявшим ему в самые жаркие минуты. Впрочем, все эти достоинства не спасли его от последнего протестующего вздоха, когда он осознал, что должен найти работу — причем незамедлительно.
Вскоре после полудня он уже вошел в рабочий кабинет Терона Д. Мейси, владельца самого крупного оптового продуктового магазина в городке. Пухлый, процветающий, лучащийся любезной, но совсем не веселой улыбкой, Терон Д. Мейси встретил его весьма любезно.
— Ну, как там жизнь, Брайан? Чего у тебя нынче на уме?
Для самого Далиримпла, который все еще не смирился с неизбежным, собственные его слова прозвучали точно завывание нищего араба, выпрашивающего подачку.
— Да это… я ищу место, где работать. («Место, где работать» ему почему-то казалось чуть более завуалированным, чем просто «работу».)
— Работать? — По лицу мистера Мейси прошла едва заметная рябь.
— Видите ли, мистер Мейси, — продолжал Далиримпл, — я понял, что попусту трачу время. Нужно уже чем-то заняться. С месяц назад у меня было несколько предложений, но они, похоже… уже не действительны…
— Так-так, — перебил мистер Мейси. — И что это были за предложения?
— Ну, сначала губернатор говорил, будто бы есть какая-то вакансия у него в штате. Я некоторое время вроде как на это рассчитывал, а потом узнал, что он отдал это место Алену Греггу — ну, сыну Д. П. Грегга, вы его знаете. Губернатор, похоже, забыл, что обещал его мне, похоже, это были просто слова…
Поделиться книгой: