Помоги проекту - поделись книгой:
Был он высок, худощав и хорош собой: обветренное загорелое лицо спортсмена, чуть тронутые сединой усы. Когда-то он считался одним из самых завидных ухажеров в городе — организатор котильонов и благотворительных балов, пользовавшийся успехом и у женщин и у мужчин, причем у представителей нескольких поколений. После войны он внезапно почувствовал, что обеднел, занялся бизнесом и за десять лет обзавелся почти миллионом долларов. Том Сквайрс не был склонен к интроспекции, однако сейчас явственно ощутил, как колесо его жизни повернулось вновь, возвратив ему забытые, но знакомые мечты и чаяния. Войдя в дом, он ни с того ни с сего бросился к стопке приглашений, которыми обычно пренебрегал: ему хотелось выяснить, не зван ли он нынче на танцы.
Ужинал он в одиночестве в Центральном клубе; на протяжении всей трапезы глаза его оставались полуприкрыты, на лице блуждала слабая улыбка. Он тренировался — дабы, если понадобится, без заминки и боли расхохотаться над самим собой.
— Я даже не знаю, о чем на танцах принято говорить, — признался он. — Они там все обжимаются; крупный брокер отправился на вечеринку-обжималочку с дебютанткой. Да и что такое — вечеринка-обжималочка? Там подают еду? Там всех заставляют осваивать саксофон?
Все эти вопросы, которые в последнее время были от него так же далеки, как и упоминания о Китае в кинохронике, вдруг сделались насущными. При этом они были серьезными. В десять вечера он поднялся по ступеням Студенческого клуба, где проходила частная танцевальная вечеринка, с тем же чувством, что он вступает в совершенно новый мир, какое когда-то испытывал в 1917-м, отправляясь в учебный военный лагерь. Он переговорил с официанткой, принадлежавшей к его поколению, и с ее дочерью, явственно принадлежавшей к совсем иному, а потом уселся в углу, дабы немного освоиться.
Долго он в одиночестве не пробыл. Юный болван по имени Лиланд Жак, который жил от него через улицу, обратился к нему с любезным приветствием и подошел, дабы скрасить ему одиночество. Лиланд был на удивление пустым юнцом; в первый момент Том ощутил досаду, однако тут же сообразил, что юнец может ему пригодиться.
— Приветствую, мистер Сквайрс. Как поживаете, сэр?
— Недурно, благодарю, Лиланд. Ничего себе вечеринка.
Как и подобает светскому человеку, находящемуся в обществе другого светского человека, мистер Жак уселся, точнее, улегся на кушетку и закурил три или четыре сигареты разом, вернее, так показалось Тому.
— Жаль, что вас тут вчера не было, мистер Сквайрс. Вот это была вечеринка так вечеринка! Колкинсы устраивали. До половины шестого!
— А что это за девушка, которая то и дело меняет партнеров? — спросил Том. — Нет, вон та, в белом, как раз мимо дверей проходит.
— Энни Лори.
— Дочь Артура Лори?
— Да.
— Похоже, она пользуется популярностью.
— Почитай, самая популярная девушка в городе — на танцах уж всяко.
— А не на танцах?
— Там тоже, но она напрочь приклеилась к Рэнди Кэмбеллу.
— Которому Кэмбеллу?
— Который в защите играет.
Похоже, за последние десять лет в городе появились новые имена.
— У них романтические отношения. — Явно довольный этой ремаркой, Жак попытался повторить ее: — Этакие романтические-романтические отношения… — Не справившись, он закурил еще несколько сигарет, загасив предыдущие об колени Тома.
— Она пьет?
— Не особо. Я, по крайней мере, чтобы в стельку, ее ни разу не видел. Вон, как раз Рэнди Кэмбелл к ней подъехал.
Они составляли красивую пару. Красота ее ярко лучилась на фоне его высокой, сильной фигуры; они плыли по залу невесомо, грациозно, будто два человека, погруженные в приятный, радостный сон. Они скользнули ближе, и Том восхитился легким налетом пудры поверх ее свежести, сдержанной нежностью ее улыбки, хрупкостью ее тела, которое природа просчитала до миллиметра: намек на бутон и обещание цветка. Ее безгрешные восторженные глаза были, наверное, карими, однако в серебристом свете казались почти фиалковыми.
— Она в этом году начала выезжать?
— Кто?
— Мисс Лори.
— Да.
Хотя красота девушки и заинтересовала Тома, он не смог представить себя членом внимательной и благодарной свиты, которая перемещалась вслед за ней по залу. Лучше уж встретиться с ней, когда закончатся праздники и большая часть этих юнцов разъедется по колледжам, «где им самое место». Том Сквайрс был зрелым человеком и мог подождать.
Он прождал две недели, а город тем временем погрузился в нескончаемое северное средьзимье, когда серое небо выглядит ласковее отливающего металлом синего, а сумерки, когда яркие огни становятся обнадеживающим залогом непрерывности человеческого веселья, уютнее полудней с их бескровным солнечным светом. Снежные пластроны измялись, загрязнились и обтрепались, колдобины на дорогах смерзлись; некоторые большие особняки на Крест-авеню обезлюдели — их жители отправились к югу. В один из таких вот холодных дней Том пригласил Энни и ее родителей посетить в качестве его гостей последний Бал холостяков.
Лори были одной из старинных семей Миннеаполиса, после войны несколько оскудевшей и измельчавшей. Миссис Лори, ровесница Тома, не удивилась, когда он послал и матери, и дочери орхидеи и угостил их в своей квартире роскошным ужином со свежей икрой, перепелами и шампанским. Энни различала его смутно (так юность обычно взирает на старость), — ему, по ее понятиям, не хватало жизненной силы; однако чувствовала его интерес и старательно выполняла перед ним древний ритуал юной красавицы — улыбки, вежливое внимание, широко раскрытые глаза, профиль, старательно демонстрируемый в таком и этаком освещении. Он дважды танцевал с ней на балах, и хотя ее за это подняли на смех, самой ей льстило, что этакий светский лев — она теперь мысленно называла его так, а не просто стариком — выбрал именно ее. На следующей неделе она приняла его приглашение на симфонический концерт, полагая, что отказать будет невоспитанно.
Воспоследовало несколько подобных «милых приглашений». Сидя с ним рядом, она подремывала в теплой тени Брамса и думала о Рэнди Кэмбелле и прочих романтических туманностях, которые еще могут возникнуть завтра. Однажды днем, ненадолго размякнув, она спровоцировала Тома на поцелуй по дороге домой, однако, когда он взял ее руки в свои и горячо произнес, что, похоже, влюбляется, ей захотелось рассмеяться.
— Но как такое может быть? — запротестовала она. — Право же, не нужно говорить такие глупости. Я тогда больше никуда с вами не буду ходить, и вы еще об этом пожалеете.
Через несколько дней мать обратилась к ней — Том ждал снаружи в своей машине:
— Кто это, Энни?
— Мистер Сквайрс.
— Прикрой-ка дверь. Ты часто с ним видишься.
— И что?
— А то, дорогая, что ему пятьдесят лет.
— Мамочка, но все остальные-то разъехались.
— Ты, главное, не увлекайся всякими глупыми мыслями.
— Не волнуйся. Если честно, мне с ним почти все время до смерти скучно. — И тут она внезапно приняла решение: — Больше я не буду с ним видеться. Просто сегодня совсем неудобно было отказаться.
И в тот же вечер, когда она стояла у своей двери — талию ее обвивала рука Рэнди Кэмбелла, — Том и его единственный поцелуй для нее не существовали вовсе.
— Я так тебя люблю! — прошептал Рэнди. — Поцелуй меня еще раз.
Их холодные щеки и теплые губы встретились в морозной мгле, и, глядя на льдистую луну над его плечом, Энни поняла, что обязательно будет принадлежать ему; нагнув к себе его голову, она поцеловала его снова, трепеща.
— Когда же ты выйдешь за меня замуж? — шепнул он.
— А когда ты… мы сможем себе это позволить?
— Почему бы тебе не объявить о нашей помолвке? Знала бы ты, как я страдаю, когда ты встречаешься с другими и они за тобой ухаживают!
— Ну, Рэнди, ты слишком многого хочешь!
— Так ужасно расставаться с тобой. Можно, я войду на минутку?
— Да.
Сидя бок о бок, словно в трансе, перед гаснущим трепетным пламенем, они понятия не имели, что пятидесятилетний человек, лежащий в горячей ванне всего в нескольких кварталах, хладнокровно решает их общую судьбу.
То, как подчеркнуто любезно и отстраненно Энни вела себя в тот день, показало Тому Сквайрсу, что он не сумел ее заинтересовать. Он еще раньше пообещал себе, что при таком развитии событий бросит это дело, однако сейчас настроение его переменилось; он не хотел брать ее в жены; он просто хотел встречаться с ней, побыть с ней немного; до того самого ласково-небрежного, полустрастного, но лишенного пылкости чувств поцелуя он с легкостью бы отказался от нее, ибо давно вышел из романтического возраста; а вот после поцелуя одна мысль о ней заставляла его сердце подскочить на несколько дюймов в груди, после чего оно билось уже в новом месте, размеренно и учащенно.
«Однако кончать с этим надо прямо сейчас, — сказал он самому себе. — Я старше; я не имею права вторгаться в ее жизнь».
Он вытерся, причесал перед зеркалом волосы и, положив расческу, решительно произнес: «Все кончено». Почитал часок, щелкнул выключателем лампы и повторил вслух: «Все кончено».
Иными словами, совсем ничего не было кончено; материальный щелчок не положил конец Энни Лори, ведь она не была деловым вопросом, который можно разрешить, постучав карандашом по столу.
«Попытаюсь еще немного», — сказал он себе примерно в половине пятого, а придя к этому решению, повернулся на бок и погрузился в сон.
К утру она слегка отступила на задний план, однако к четырем часам дня уже снова была повсюду: телефон существовал лишь для того, чтобы позвонить ей, женские шаги за дверью его кабинета были ее шагами, снег за окном, возможно, в этот момент летел прямо ей в разрумянившееся лицо.
«На крайний случай всегда есть план, который я вчера придумал, — сказал он себе. — Через десять лет мне стукнет шестьдесят, и тогда не видать мне уже ни юности, ни красоты».
Поддавшись своего рода панике, он взял листок писчей бумаги и сочинил крайне выдержанное письмо к матери Энни, испрашивая разрешения ухаживать за ее дочерью. Вышел в вестибюль, но у самой щели почтового ящика разорвал послание и выбросил обрывки в плевательницу.
«Не к лицу мне подобные фокусы, — сказал он себе. — В моем-то возрасте».
Впрочем, рано он себя поздравлял, потому что еще до того, как уйти с работы, написал письмо заново и отправил.
На следующий день пришел ожидаемый ответ — он заранее знал, что в нем будет, до последнего слова: краткий возмущенный отказ.
Заканчивалось послание так:
Полагаю, будет благоразумнее, если Вы перестанете встречаться с моей дочерью.
Искренне Ваша,
«А теперь, — хладнокровно рассудил Том, — посмотрим, что на это скажет сама девушка».
Он написал Энни записку. В ней говорилось, что письмо ее матери стало для него сюрпризом, однако, учитывая то, как к этому относится миссис Лори, им, пожалуй, действительно лучше больше не встречаться.
Следующая почта принесла ему возмущенный отклик Энни: «У нас тут не средневековье. С кем хочу, с тем и встречаюсь». Она назначила ему свидание на следующий день. Недальновидность матери подарила ему именно то, чего он не смог добиться впрямую: Энни уже, можно сказать, решила с ним порвать, но теперь даже и не помышляла ни о чем подобном. Необходимость соблюдать тайну, дабы не вызвать неудовольствия домашних, придала их отношениям изюминку, которой им до этого не хватало. Февраль отвердел, отлитый в форме глубокой, торжественной бесконечной зимы, — и теперь она виделась с ним часто, да и в ином ключе. Иногда они ездили в Сент-Пол — сходить в кино или поужинать; иногда останавливались в его двухместке на каком-нибудь дальнем бульваре — и изморозь постепенно покрывала непрозрачным слоем лобовое стекло и опушала горностаем уличные фонари. Он частенько приносил с собой какую-нибудь особенную выпивку — достаточно, чтобы поднять ей настроение, но всегда аккуратно соблюдая меру, ибо к прочим его чувствам примешивалась отеческая тревога.
Настал момент, когда он выложил карты на стол и рассказал, как именно ее мать, сама того не осознавая, подтолкнула ее к нему, но Энни лишь рассмеялась его двуличию.
С ним ей было веселее, чем с кем-либо из ее знакомых. Молодым людям свойственна была эгоистичная требовательность, он же относился к ней с неизменной учтивостью. Ну и что, если глаза его поблекли, щеки слегка обвисли и покрылись сосудистой сеточкой, — зато воля его была сильной и по-настоящему мужской. Более того, его жизненный опыт стал для нее окном, через которое она смотрела на новый мир, обширнее и богаче прежнего; на следующий день, оказавшись рядом с Рэнди Кэмбеллом, она чувствовала, что тут о ней меньше заботятся, меньше ценят, меньше сознают ее уникальность.
Зато Том начал испытывать смутное неудовольствие. Он получил то, чего добивался: юность ее была с ним рядом, — и теперь чувствовал, что заходить дальше будет ошибкой. Свобода была ему дорога, а кроме того, он мог предложить ей всего лишь десяток лет — потом он станет слишком стар; при этом она сделалась так ему дорога, что он чувствовал: тянуть дальше — нечестно. А потом, в конце февраля, все вдруг сразу решилось.
Они возвращались из Сент-Пола и решили заехать в Студенческий клуб выпить чаю; вдвоем пробились через сугробы, наметенные на дорожке и громоздившиеся перед дверью. Дверь была вращающаяся; из нее как раз вышел молодой человек, и, шагнув на его место, они почувствовали запах лука и виски. Когда они вошли, дверь крутанулась еще раз, и молодой человек вновь оказался внутри, лицом к ним. Это был Рэнди Кэмбелл; лицо у него было красное, глаза — тусклые и суровые.
— Привет, красотка, — сказал он, подходя к Энни.
— Держись подальше, — одернула она его без нажима. — От тебя луком пахнет.
— Ишь какие мы вдруг стали разборчивые.
— Не вдруг. Я всегда была разборчивой. — Энни сделала крошечный шажок в сторону Тома.
— Не всегда, — неприятным голосом заявил Рэнди. И повторил еще более подчеркнуто, кинув короткий взгляд на Тома: — Не всегда. — Произнеся эту фразу, он будто бы слился с неприветливым внешним миром. — И скажу тебе еще одну вещь, — продолжал он. — Там, внутри, твоя матушка.
Ревнивое бурчание представителя иного поколения едва доходило до ушей Тома, будто то были детские капризы, а вот от этого нахального предупреждения загривок у него встал дыбом.
— Идем, Энни, — кратко скомандовал он. — Войдем внутрь.
С трудом оторвав взгляд от Рэнди, Энни вошла вслед за Томом в залу.
Там было довольно безлюдно; возле камина сидели три пожилые дамы. Энни отпрянула было, но потом зашагала к ним.
— Здравствуй, мама… миссис Трамбл… тетя Кэролайн.
Две последние дамы откликнулись; миссис Трамбл даже слегка кивнула Тому. Зато мать Энни без единого слова поднялась — в глазах лед, губы сжаты. Один миг постояла, в упор глядя на дочь, потом резко развернулась и вышла.
Том и Энни сели за столик на другом конце залы.
— Ужасно, правда? — сказала Энни, громко дыша.
Он ничего не ответил.
— Она уже три дня со мной не разговаривает. — Тут ее вдруг прорвало: — Какие же люди бывают противные! Я должна была петь главную партию на концерте Младшей лиги, а вчера кузина Мэри Бетс, президент лиги, подошла ко мне и сказала, что петь я не буду.
— Почему?
— Потому что девушка, которая не слушается своей матери, не имеет права представлять лигу. Можно подумать, я какой-то расшалившийся ребенок!
Том уставился на чашки, выстроившиеся в ряд на каминной полке, — на двух-трех было написано его имя.
— Возможно, она права, — внезапно произнес он. — Я начал мешать тебе жить, а значит, пора все это прекращать.
— Ты это о чем?
В голосе ее прозвучало такое потрясение, что в тело его хлынула из сердца какая-то теплая жидкость, однако ответил он сдержанно:
— Помнишь, я говорил тебе, что собираюсь на юг? Так вот, я уезжаю завтра.
Воспоследовал спор, однако он остался неколебим. На следующий вечер на вокзале она плакала и цеплялась за него.
— Спасибо за самый счастливый месяц за очень многие годы, — сказал он.
— Но ты же вернешься, Том.
— Я проведу в Мексике два месяца; потом на несколько недель поеду на Восточное побережье.
Он пытался говорить так, будто полон приятных предвкушений, и все же ему казалось, что покидает он не замерзший город, а город в цвету. Ее ледяное дыхание распускалось в воздухе точно бутон, и сердце его упало, когда он понял, что снаружи дожидается некий молодой человек, который отвезет ее домой в машине, увешанной цветами.
Поделиться книгой: