Помоги проекту - поделись книгой:
Машинно-тракторные станции механизировали основные трудоемкие сельскохозяйственные процессы, облегчив труд крестьянина. К 1941 г. вспашка паров была механизирована на 83 %, вспашка зяби – на 71, сев зерновых культур – на 56, сев хлопчатника – на 81, сев сахарной свеклы – на 93, уборка зерновых культур – на 46 %. Однако по-прежнему отставала механизация уборки технических культур, работ по сенокошению и силосованию. В начальной стадии находилась механизация в животноводстве. Не в силу былой консервативности крестьянской жизни, а по необходимости колхозы не расставались с конно-ручными машинами и орудиями. На 1 января 1941 г. в колхозах насчитывалось почти 4,5 млн конных плугов, 546 тыс. зерновых сеялок, 715 тыс. жаток, 449 тыс. сенокосилок и т. д.[212] Это позволяло колхозам производить те сельскохозяйственные работы, которые не выполнялись машинно-тракторными станциями.
Существенные недостатки в работе МТС, объективные трудности предвоенного времени сдерживали развитие механизации колхозного производства. Но они не могли заслонить собой главного – технического прогресса сельского хозяйства к началу Великой Отечественной войны. Все энергетические мощности сельского хозяйства СССР с 1928 по 1940 г. возросли с 21,3 млн до 47,5 млн л.с. Если учесть, что мощность рабочего скота (в пересчете на механическую силу) за это время понизилась с 20,2 млн до 10,6 млн л.с., а мощность механических двигателей повысилась с 1,1 млн до 36,9 млн л.с., то становится ясно, что весь прирост энергетической мощности сельского хозяйства СССР стал возможен благодаря техническому прогрессу[213].
Рабочие крупных городов (Ленинград, Горький, Сталино, Ворошиловград) приняли участие в выполнении поставленной XVIII съездом партии задачи о создании картофелеовощных и животноводческих баз в пригородных зонах для снабжения городского населения сельскохозяйственной продукцией. Рабочие и инженеры монтировали в колхозах дождевальные агрегаты и инструктировали колхозников, как ими пользоваться[214].
В довоенные годы в соответствии с существующими материальными условиями проводились мероприятия по электрификации сельского хозяйства. Приходилось начинать, как говорится, с нуля. В целом потребление деревней электроэнергии за 1933–1940 гг. возросло более чем в 6 раз. В 1940 г. было в 9,5 раза больше сельских электроустановок, а их мощность – в 5 раз выше, чем в 1932 г. Деревня стала больше получать электроэнергии от государственных электростанций. Однако основная ее часть (56 % в 1940 г.) продолжала поступать от сельских электростанций. Число колхозов, имевших свои гидростанции, составляло 422, присоединенных к общей или колхозной электросети – 2682, имевших установки электромолотьбы – 1591. Электроэнергия преимущественно использовалась для освещения и в незначительных размерах – в производстве. Число электрифицированных колхозов с 8 тыс. (3,3 %) в 1937 г. возросло до 10 тыс. (4,2 %) в 1940 г., а число электрифицированных МТС – с 1750 (30,1 %) в 1937 г. до 2500 (35,3 %) в 1940 г.[215] Несмотря на то, что электрификация деревни развивалась быстрыми темпами, все же общий ее уровень был еще очень низким.
Рабочие промышленности производили для сельского хозяйства минеральные удобрения, помогали колхозным стройкам. Так, коллективы ряда заводов и фабрик Москвы, Одессы, завода «Электросила» в Ленинграде, предприятий Днепропетровска, Ростова-на-Дону, Свердловска, Новосибирска и других городов изготовляли стройматериалы, механизмы и оборудование для ирригационного строительства в Казахстане, республиках Средней Азии и Закавказья[216].
В предвоенные годы в сельском хозяйстве еще больше окреп государственный сектор. Численность работников МТС накануне войны составила 537 тыс. человек. Количество совхозов увеличилось до 4,2 тыс. в 1940 г. против 4,0 тыс. в 1937 г. Численность рабочих совхозов возросла с 1539 тыс. (1022 тыс. постоянных и 517 тыс. сезонных) в 1937 г. до 1558 тыс. (1096 тыс. постоянных и 462 тыс. сезонных) в 1940 г. В совхозах развивался процесс сближения сельскохозяйственного труда с индустриальным. Совхозные механизаторы, на которых в конце 30-х годов приходилось уже около четверти всех постоянных рабочих (а в черновых совхозах – более ⅔), по своему культурно-техническому уровню и квалификации по существу уже мало чем отличались от индустриальных рабочих. Государство ежегодно получало от совхозов не менее 10 % товарной продукции зерна, около 20 % животноводческой продукции[217].
Помощь рабочих совхозов колхозному крестьянству проявлялась в различных формах. Работники совхозов охотно делились своим производственным опытом с колхозниками, помогали им внедрять передовые агротехнические приемы, осуществлять социалистические формы организации и оплаты труда, подготавливать квалифицированные кадры. Превратившись к концу 30-х гг. в крупные механизированные и специализированные предприятия, политические и культурные центры села, совхозы стали оказывать еще большее влияние на укрепление колхозного строя. Расширение плодотворного сотрудничества, взаимопомощи и поддержки в отношениях между колхозами и совхозами служило важным фактором упрочения союза рабочего класса и колхозного крестьянства.
Вклад рабочего класса в укрепление и развитие материально-технической базы, в техническое перевооружение колхозно-совхозного производства в деревне являлся решающим фактором экономического и политического упрочения союза двух дружественных классов. Наряду с этим их сотрудничество и дружба развивались и крепли и по таким направлениям, как шефская производственная помощь колхозам со стороны коллективов промышленных предприятий, подготовка специалистов сельского хозяйства и механизаторских кадров, направление рабочих на организационную работу в колхозы, помощь городских партийных и общественных организаций в проведении на селе политико-воспитательной и культурно-массовой работы, выделение колхозами кадров для работы в промышленности, на транспорте, стройках, обеспечение индустриального сектора сырьем и населения городов продовольствием.
В условиях колхозного строя шефское движение претерпело существенные изменения. Еще в 1936 г. были ликвидированы шефские общества над деревней как в центре, так и на местах[218]. Рабочее шефство стало осуществляться непосредственно предприятиями, цехами и бригадами под руководством партийных и профсоюзных организаций. Оно было сосредоточено главным образом на вопросах передачи производственного опыта и практики социалистических форм труда промышленных предприятий колхозам, оказания культурной помощи и политического воспитания колхозников.
В третьей пятилетке наиболее широкое распространение в рабочих коллективах получили такие формы шефства, как организация культурно-полевых станов, индивидуальное шефство кадровых рабочих над трактористами и комбайнерами МТС, посылка бригад скорой технической помощи для ремонта сельскохозяйственного инвентаря, шефство лучших ударных и хозрасчетных бригад предприятий над отдельными колхозными бригадами. Характерная особенность шефства проявлялась и в том, что наряду с коллективами предприятий оно осуществлялось и отдельными отрядами рабочего класса над определенными участками колхозного производства. Шефы в первую очередь оказывали помощь отстающим колхозам.
Каждый коллектив промышленного предприятия шефствовал над одним или несколькими колхозами, совхозами и МТС. Наиболее крупные заводы шефствовали над десятью и более сельскохозяйственными предприятиями. Так, коллектив Коломенского завода им. В. В. Куйбышева шефствовал над 33 колхозами Коломенского района Московской области[219]. Свыше 3 тыс. колхозов и МТС являлись подшефными коллективов московских заводов и фабрик[220]. Кроме того, комсомольцы Москвы шефствовали над строительством Всесоюзной сельскохозяйственной выставки[221]. Предприятия Уфы шефствовали над колхозами и МТС, расположенными в Уфимском, Чишминском и Инглинском районам Башкирской АССР, и т. д.[222]
В Тульской области для лучшего использования тракторов и сельскохозяйственных машин в помощь отстающим МТС с промышленных предприятий были посланы 30 бригад квалифицированных рабочих, выделены 10 механиков для проверки качества ремонта техники[223]. В 1938 г. 70 квалифицированных работников промышленных предприятий Ростова-на-Дону, Таганрога и Новочеркасска выезжали в МТС для передачи опыта организации профилактического ремонта машин, широко практикуемого на заводах. Посылали в деревню ремонтные бригады и предприятия Ярославля, Горького, Краснодара, Кемерово, Новосибирска, Киева, Харькова, Минска, Алма-Аты, Ташкента и других городов. Заводы без ущерба для производственного плана ремонтировали в своих цехах станки для мастерских МТС[224].
В годы третьей пятилетки текстильщики Москвы, Ленинграда и Иванова предложили шефствовать над хлопководческими районами Узбекистана, Туркмении и Таджикистана. Промышленные предприятия Центра посылали в подшефные хлопковые районы рабочие бригады для оказания помощи колхозам в проведении сева, полива и уборки хлопка, организации заготовительной кампании по сдаче хлопка государству[225]. Шефская помощь хлопководческим районам была лишь частью той огромной помощи, которую оказывал рабочий класс страны национальным республикам в развитии их экономики и культуры, в укреплении дружбы между народами Средней Азии и всеми народами Советского Союза.
Рабочий класс, как и в предыдущие годы, оказывал помощь и в подготовке механизаторских кадров для сельского хозяйства. Многие сельские механизаторы учились своему делу непосредственно на промышленных предприятиях. Так, к началу войны только на запорожском заводе «Коммунар» было подготовлено 350 механизаторов-комбайнеров[226].
Техническая реконструкция сельского хозяйства, укрепление колхозного строя требовали подготовки для колхозного производства большого числа работников высшей и средней квалификации. Наряду с выходцами из деревни специалистами в области сельского хозяйства становились горожане, рабочие и их дети. В 1938 г. среди студентов сельскохозяйственных вузов насчитывалось 30,5 % выходцев из рабочих, а среди учащихся сельскохозяйственных техникумов –13,6 %[227]. Из них выросло немало способных руководителей крупных общественных хозяйств, сумевших организовать сельскохозяйственное производство на основе достижений науки и передового опыта.
По нашему убеждению, нельзя предавать забвению имена замечательных колхозных руководителей, пользовавшихся в свое время заслуженным авторитетом. В годы третьей пятилетки таковыми являлись: П. А. Прозоров – председатель колхоза «Красный Октябрь» Кировской области, С. К. Коротков – председатель колхоза им. В. И. Ленина Чувашской АССР, А. В. Чухно – председатель колхоза «Коммунистический маяк» Ставропольского края и многие другие[228].
В конце 1930-х гг. рядом колхозов продолжали руководить двадцатипятитысячники – посланцы рабочего класса, прибывшие в 1930 г. в деревню возглавить колхозное строительство. Так, бывший рабочий Ярославского вагоноремонтного завода Ф. А. Щукин продолжал возглавлять передовой колхоз «Горшиха» в Ярославской области. Колхозом им. Владимира Ильича в с. Горки Московской области бессменно руководил двадцатипятитысячник И. А. Буянов, в прошлом московский рабочий[229].
Город оказывал деревне существенную помощь в культурном строительстве. Широкий размах, например, приобрело шефство интеллигенции Ленинграда над сельскими районами области. Горожане помогали селу в постановке и организации культурно-массовой работы, улучшении работы сельских клубов и библиотек[230]. В июле 1938 г. «Учительская газета» опубликовала письмо группы учителей – депутатов Верховного Совета РСФСР ко всем городским учителям «Организуем товарищескую помощь молодым сельским учителям!» В нем предлагалось совершить поездки на места для оказания методической помощи сельским коллегам[231]. В декабре того же года в Москве состоялось совещание учителей – отличников городских и сельских школ, созванное редакцией «Учительской газеты». Перед учителями выступил М. И. Калинин[232].
В январе 1939 г. «Правда» опубликовала призыв мастеров искусств Москвы к артистам и музыкантам страны продемонстрировать в дни фестиваля музыки в колхозах свои творческие успехи перед работниками сельского хозяйства[233]. Городская интеллигенция участвовала в организации передвижных библиотек для обслуживания сельского населения (в 1941 г. насчитывалось 77 тыс. сельских библиотек[234], но этого было недостаточно). Часто для таких «передвижек» использовались автомобили. Первая библиотека-автомобиль была создана при Московском библиотечном институте; она вмещала в себя до 5 тыс. книг и была рассчитана на обслуживание сел и деревень, расположенных в радиусе от 30 до 150 км[235]. Целям культурного сближения горожан и сельских жителей служила организация в ряде городов специальных Домов крестьянина[236].
В 1938–1941 гг. между коллективами отдельных промышленных предприятий и колхозов заключались договоры на соцсоревнование. Так, в 1940 г. такой договор заключили коллектив Краснодарского машиностроительного завода им. Седина и колхозы Выселковского района Краснодарского края. На V партийной конференции Выселковского района представитель завода им. Седина заявил о решении коллектива взять на себя дополнительные обязательства по выполнению своего производственного плана и по оказанию помощи подшефным колхозам[237].
Одной из форм непосредственного контакта горожан и сельских жителей являлись командировки городских коммунистов на постоянную или временную партийно-политическую работу в сельские районы, периодические поездки лекторов и консультантов. Их вклад весьма весом в деле воспитания колхозного крестьянства в духе советского патриотизма. Коллективы промышленных предприятий нередко приглашали представителей подшефных колхозов к себе на революционные праздники. Они также посылали на село агитационные машины, катера и вагоны, автолавки с различной литературой, устраивали политдни, проводили беседы и доклады. Так, с этими целями более 200 коммунистов предприятий и учреждений Слободского района Кирова регулярно выезжали в деревню[238]. В ходе этой работы постоянно расширялось общение трудящихся города и деревни.
В отношениях горожан и сельских жителей далеко не все было безоблачно – и главным образом на почве нерешенности продовольственной проблемы, дефицита товаров первой необходимости. Многие городские рабочие и служащие в разговорах обвиняли крестьян в том, что те, приезжая в город для продажи продукции со своих участков, одновременно скупают в магазинах дефицитные товары. Возможно, доля истины в этом была, но сводить нерешенность продовольственной проблемы и острый дефицит к скупке крестьянами в городских магазинах всяких товаров было бы просто смешно.
Ходили слухи, что недостаток товаров – дело рук вредителей, диверсантов и шпионов. Причем официальная пропаганда активно способствовала поддержанию именно такого рода слухов. Более того, по нашему убеждению, «открытые судебные процессы» над «врагами народа» устраивались главным образом именно с этой целью. В марте 1938 г. состоялся последний «открытый процесс», известный как «процесс Рыкова – Бухарина», по которому проходил 21 человек. Они обвинялись в шпионаже в пользу Германии, Японии, Англии, Польши, саботаже в промышленности, вредительстве в сельском хозяйстве и др. Но это было только прелюдией к главному обвинению, прозвучавшему в речи Генерального прокурора СССР А. Я. Вышинского: «Задачей всей этой вредительской организации было добиться такого положения, чтобы то, что у нас имеется в избытке, сделать дефицитным»[239]. Безусловно, подобное изречение можно причислить к шедеврам инквизиторской мысли.
А поскольку «то, что у нас имеется в избытке» (по версии А. Я. Вышинского), в последующем так и продолжало оставаться дефицитным, то страна, по существу, оказалась на пороге возврата к отмененной в 1935 г. карточной системе. Но высшее политическое руководство из принципа не могло на это пойти. Проблему «дефицита» пытались решать другими способами. Повсеместно в магазинах и торговых точках были введены нормы отпуска товаров в одни руки. Была создана система закрытой торговли и общественного питания для военнослужащих, работников НКВД, рабочих и служащих военно-промышленных объектов, железнодорожного транспорта и некоторых других.
Глава четвертая
ОСОБЕННОСТИ МОРАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО И ИДЕЙНОГО СОСТОЯНИЯ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА НАКАНУНЕ И В НАЧАЛЕ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
В течение года, предшествовавшего Великой Отечественной войне, и в обществе, и в политическом руководстве росло ощущение растущей военной угрозы. Война представлялась вероятной, но отнюдь не неизбежной. В разговорах рабочих, крестьян, служащих, интеллигенции противником в будущей возможной войне иногда назывались Япония или Англия, но чаще – Германия, т. е. в большинстве случаев потенциальный противник определялся совершенно правильно. Проведенные в январе 1941 г. масштабные военные учения, на которых отрабатывался сценарий отражения немецкой агрессии, показывают, что и политическое руководство СССР не заблуждалось относительно того, кто является главным потенциальным противником.
Однако господствовали представления, что войне с Германией будут предшествовать какие-то требования и ультиматумы, ухудшение и разрыв дипломатических отношений, официальная отмена действия советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г. и т. д. Того, что немцы нападут внезапно, при действовавшем на момент вторжения советско-германском пакте о ненападении, – именно такого сценария, который на самом деле случился на рассвете 22 июня 1941 г., похоже, не предвидел никто. Это значит, что при в целом правильном определении потенциального противника в будущей возможной (но не фатально неизбежной) войне в то же время и в обществе, и в высшем политическом руководстве имела место недооценка степени коварства и вероломства германских нацистских правителей. И. В. Сталин и другие советские руководители до самого последнего момента лелеяли надежду, что войны с Германией удастся избежать дипломатическим путем.
По нашему мнению, наиболее верную оценку поведению Сталина (и в целом политического руководства СССР) перед лицом германской угрозы дала советский посол в Швеции А. М. Коллонтай, которая в день немецкого вторжения, 22 июня 1941 г., сказала, что Сталин, «конечно, надеялся и верил, что война не начнется, пока не состоятся переговоры, в ходе которых может быть найдено решение, позволяющее избежать войны»[240]. Это подтверждает и тот известный факт, что утром 22 июня 1941 г. Сталин, находясь в удрученном состоянии от известия о внезапной германской агрессии и осознания крушения указанных надежд, говорил, что немцы «обрушились на нас без всякого предлога, не проведя никаких переговоров; просто напали, подло, как разбойники». Пять дней спустя, 27 июня 1941 г., В. М. Молотов в разговоре с английским послом в Москве С. Криппсом признался, что советское руководство совершенно не ожидало, что война «начнется без всякого спора или ультиматума»[241].
Теперь вернемся немного назад, в 1940 год. Было зафиксировано, что после известия о поражении Франции и вступлении немецких войск в Париж (июнь 1940 г.), в народе велись такие разговоры: «Сколько с Германией ни дружим, а Советскому Союзу будет то же, что и Франции»[242]. Удручающее впечатление это известие произвело и на высшее советское руководство. По свидетельству Н. С. Хрущева, И. В. Сталин якобы тогда сказал, что «теперь Гитлер непременно даст нам по мозгам»[243].
Главной целью внешней политики СССР в этот период было стремление не быть втянутым в орбиту разрастающейся новой мировой войны. Американский посол в СССР Л. Штейнгардт писал 2 октября 1940 г. в Вашингтон: «Если говорить о советской политике, как я её понимаю, то она направлена на то, чтобы избежать войны…»[244]
Ещё со времён «хрущевской оттепели» Сталина активно критикуют за всякие «ошибки» и «просчеты». На наш же взгляд, его взвешенная и осторожная стратегия, направленная на предотвращение возможной войны с Германией, была в целом правильной, но, к сожалению, не дала желаемого результата. Надо понимать, что от политического руководства СССР далеко не всё зависело – ведь вопрос о том, быть или не быть войне, решался всё-таки не в Москве, а в Берлине. Могли ли у советского руководства в данной ситуации быть более верные альтернативы? На этот вопрос совершенно правильно ответил израильский историк Г. Городецкий: «И всё же даже теперь, задним числом, трудно назвать более верные альтернативы, какие могли бы быть у Сталина. Если бы он принял упреждающие меры, удар можно было бы в лучшем случае смягчить, но, конечно, не предотвратить»[245]. К этому верному заключению Г. Городецкого мы бы добавили следующее: известно, что план нападения на СССР (план «Барбаросса») был любимым детищем Гитлера (он лично его инициировал и взлелеял), и в свете этого никакая, даже самая мудрейшая, стратегия по недопущению германо-советской войны не могла сподвигнуть его, Гитлера, к отказу от плана «Барбаросса», т. е. практически не имела никаких шансов на успех.
Английский корреспондент Александр Верт, находившийся с 3 июля 1941 г. в СССР, писал: «…В годы войны я многим в Советском Союзе задавал два таких вопроса: “Что вы думали о советско-германском пакте?” и “Когда пакт еще находился в силе, в какой момент вы начали серьезно сомневаться насчет его?”
На первый вопрос мне почти всегда отвечали примерно следующее: “Каждый, конечно, понимал, что тошно и неприятно делать вид, будто мы друзья с Гитлером; но уж такое положение сложилось в 1939 г., что нам любой ценой надо было выиграть время, а другого выбора у нас не было. Мы не думали, чтобы и самому Сталину очень нравилась эта идея, но мы глубоко верили в его правоту; если он решил заключить с Гитлером пакт о ненападении, значит, он наверняка знал, что другого выхода нет. И не забывайте также, что нам в то же время грозила и японская агрессия; нам пришлось драться на Халхин-Голе как раз в то же время”.
А ответ на второй вопрос неизменно следовал в таком приблизительно духе: “Мы начали действительно нервничать, когда увидели, что Гитлер сумел за какой-нибудь месяц, если не меньше, разгромить французскую армию. Мы питали довольно большое доверие к французской армии, и мы многое также слышали о линии Мажино, а потому – будем говорить прямо – рассчитывали, что война во Франции продлится долгое время и что в результате немцы будут сильно ослаблены. Эгоисты? Да, мы были эгоистами, а кто ими не был?… Мы никогда не ожидали, что немцы так внезапно нападут на нас, а главное, что они сумеют захватить у нас такую огромную территорию, но мы чувствовали, что должны готовиться к очень тяжелой борьбе, если Гитлер спятит с ума настолько, что полезет на нас”.
Был также и дополнительный вопрос, который я задавал с интересом: “Между разгромом Франции и нападением Германии на Советский Союз происходила война между Германией и Англией – что вы о ней думали?” Тут ответы становились неопределенными, но в общем они сводились к следующему: “К Англии у нас относились совершенно по-разному. Знаете, сама жизнь научила нас быть против англичан – после этого Чемберлена, Финляндии и всего прочего. Но постепенно, как-то очень незаметно мы начали восхищаться англичанами, потому, очевидно, что они не склонились перед Гитлером. В наших газетах много писали о бомбардировках Лондона, Ковентри и других английских городов. И мы начали также сочувствовать английскому народу – начали думать, что рано или поздно нам тоже суждено будет испытать нечто подобное. Особенно болела за англичан наша интеллигенция. У многих уже тогда начала складываться мысль, что война Англии против Гитлера – это “справедливая война”. Но потом, в мае [1941 г.], в Англию вдруг прилетел Гесс, и мы вновь стали смотреть на Англию с опаской и подозрением”»[246].
Со смешанным чувством тревоги и надежды было встречено в народе опубликованное 14 июня 1941 г. сообщение ТАСС, в котором опровергались слухи о скорой войне между Германией и СССР. Основное содержание этого сообщения звучало так: «…В английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о “близости войны между СССР и Германией”. По этим слухам: 1) Германия будто бы предъявила СССР претензии территориального и экономического характера и теперь идут переговоры между Германией и СССР о заключении нового, более тесного соглашения между ними; 2) СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия стала сосредоточивать свои войска у границ СССР с целью нападения на СССР; 3) Советский Союз в свою очередь стал будто бы усиленно готовиться к войне с Германией и сосредоточивает войска у границ последней.
Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны.
ТАСС заявляет, что: 1) Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет ни могли иметь места; 2) по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям; 3) СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными…»[247]
В советской и постсоветской литературе было выпущено немало критических стрел в адрес этого сообщения ТАСС, что, на наш взгляд, не совсем справедливо. Советское руководство просто обязано было в той ситуации выступить с публичным миролюбивым заявлением, и тогда еще не было известно, что оно окажется бесполезным. Трудно согласиться и с распространенным в литературе мнением, что данное сообщение ТАСС оказало «расхолаживающее» или «усыпляющее» воздействие на советский народ. На самом же деле оно породило в нем определенную встревоженность и обеспокоенность, так как в тексте прямо говорилось о сосредоточении германских войск вблизи границ СССР. На этот счет А. Верт верно подметил: «Советские люди к тому времени уже достаточно привыкли читать правительственные сообщения между строк, чтобы не увидеть косвенного намека в такой фразе: “переброска германских войск… связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям”. Очень многие русские, которых это сообщение ТАСС далеко не успокоило, следующие несколько дней с тревогой ожидали, какова будет “реакция” на него Берлина. По словам бывшего румынского посланника в Москве Гафенку, тысячи людей сидели в эти дни за своими радиоприемниками, ожидая новостей из Берлина. Но они так ничего и не услышали. Германское правительство никак не ответило на это сообщение ТАСС и даже не опубликовало его»[248]. Тем не менее миллионы советских людей продолжали надеяться и верить, что Гитлер не решится напасть на СССР. Представлялось совершенно невероятным, чтобы политики, находящиеся в здравом уме, всерьёз могли вынашивать планы завоевания самой большой (по территории) страны в мире и к тому же имевшей, в чём многие были уверены, очень сильную армию. Казалось, элементарное благоразумие должно было удержать от такого рискованного шага. Когда же немецкое нападение всё же состоялось, то, по свидетельству А. Верта, «многих [советских людей] чрезвычайно удивляло, что СССР вообще подвергся вторжению»[249]. Это как-то не укладывалось в рамки здравого смысла.
Американский историк Г. С. Дойч, имея в виду скептицизм в настроениях политиков на Западе в конце 1939 – начале 1940 г. относительно намерений Гитлера напасть на ведущие западные страны – Францию и Англию, поскольку это выглядело чистым безумием и противоречило здравому смыслу, справедливо отметил: «Тогда мало кто осознавал, что все нормальные и разумные доводы не могут быть применимы к Гитлеру, который действовал по своей собственной, необычной и зачастую извращенной логике, бросая вызов всем доводам здравого смысла»[250]. Уповая на то, что у Гитлера якобы возобладают благоразумие и здравый смысл, на Западе фактически «прозевали» начавшееся 10 мая 1940 г. масштабное немецкое наступление с целью сокрушить западные демократии. Во многом теми же причинами объяснялась и «внезапность» немецкого нападения на СССР 22 июня 1941 г.
В советском общественном сознании весьма вероятной представлялась перспектива совместной германо-английской агрессии против СССР, несмотря на то, что было известно, что с сентября 1939 г. Англия и Германия находятся в состоянии войны между собой. Считалось, что это не помешает им организовать совместное нападение на СССР. Подобного рода подозрения еще больше обострились в дневные часы 22 июня 1941 г. при известии о немецком нападении, о чем, например, свидетельствует бывший нарком иностранных дел СССР М. М. Литвинов: «Все думали, что британский флот идет на всех парах в Северное море для совместной с Гитлером атаки на Ленинград и Кронштадт»[251]. Позднее в сознании советских людей с трудом, не без изрядной доли скепсиса и недоверия, происходило признание того факта (до войны, по общему мнению, совершенно невероятного), что англичане являются нашими союзниками.
А. Верт так описывает трансформацию в советском общественном сознании образа Англии из врага в союзника: «Почти все комментарии, которые я слышал от русских, сводились к следующему: “Мы слышали насчет Гесса, и мы подозревали, что между Англией и Германией существует какой-то сговор. Мы помнили о Мюнхене и об англо-франко-советских переговорах летом 1939 г. Мы глубоко переживали бомбежки Лондона, но мы все время испытывали чувства недоверия по отношению к Англии. Когда Германия напала на нас, одной из наших первых мыслей было, что, может быть, она сделала это по договоренности с Англией. А что Англия станет нашей союзницей, – да, союзницей, – это превзошло все наши ожидания”»[252].
1 сентября 1939 г. был принят Закон о всеобщей воинской обязанности (опубликован в газете «Правда» 3 сентября 1939 г.). Осенью 1939 г. в обстановке большого патриотического подъема проводился призыв городской и сельской молодежи в ряды РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии). Эту аббревиатуру надо понимать буквально – армия была именно рабоче-крестьянской, и лица рабочего или крестьянского происхождения составляли в ней абсолютное большинство. Служба в Красной Армии составляла не только почетную обязанность граждан СССР, но и прекрасную школу воспитания советской молодежи. Рейтинг красноармейца по степени почета и уважения в общественном сознании был неизмеримо выше, чем это имело место в царские времена у солдат старой русской армии. Старики, многие из которых являлись в прошлом солдатами царской армии, с гордостью смотрели на своих одетых в красноармейскую форму детей и внуков и даже завидовали им. Пожилой крестьянин Н. Н. Жаров из дер. Грабки Мытищинского района Московской области говорил: «Теперь идет красноармеец по улице и гордится своим званием. А то ли раньше было? Вспомнишь старое – сердце заболит. Солдата раньше за последнего человека считали. В общественный сад вход запрещен, в трамваях ездить нельзя, я сам на своей спине хорошо испытал, что значила служба в царской армии. Красная Армия – лучшая школа, особенно для нашего колхозного молодняка»[253]. Под специфическим термином «колхозный молодняк» имелась в виду крестьянская молодежь.
Именно в предвоенные годы окончательно сформировалась советская общественно-политическая система с присущими ей особенностями. Фактически на шестой части земного шара сложилась новая цивилизация. Это была уникальная цивилизация, аналогов которой не было в истории человечества ни в прошлом, ни в настоящем. Советская цивилизация, несмотря на наличие всякого рода недостатков, издержек и негативных явлений, в тот период еще являлась молодым организмом, достаточно жизнеспособным и имевшим потенции для дальнейшего поступательного развития.
В СССР царил дух боевитости, готовности к ратным и трудовым подвигам, предрасположенности к массовому героизму и самопожертвованию. Это как бы было визитной карточкой молодой советской цивилизации. Можно только поражаться удивительной близорукости и извращенности представлений политического и военного руководства фашистской Германии, что СССР вместе с его политической системой и вооруженными силами есть якобы «гнилое строение», которое «рухнет» при первом же ударе германской армии. Так, перед нападением на СССР Гитлер внушал фельдмаршалу Рундштедту: «Вам нужно только пнуть дверь – и все гнилое строение рухнет»[254].
Можно согласиться с выводом английского историка А. Кларка, что Гитлер, приняв решение о нападении на СССР и предвкушая быструю и легкую победу, «просмотрел один очень важный фактор в своей оценке потенциала русских. Теперь вермахт имел перед собой противника совершенно иного сорта, не похожего на мягонькие нации Запада»[255].
Конечно, в обществе существовали антисоветские, антибольшевистские и антисталинские настроения. Но не стоит преувеличивать их масштабы. Сложившийся в СССР общественно-политический строй имел массовую поддержку – большинство людей были преданы ему. Он олицетворялся с воплощенными идеалами Октябрьской революции 1917 года, и само Советское государство в сознании миллионов людей воспринималось как единственное в мире государство рабочих и крестьян. Поэтому советские граждане в массе своей в случае военной опасности были готовы защищать не только свою Родину, свое государство безотносительно к его политическому устройству, но и сложившуюся в СССР общественнополитическую систему, его общественный и государственный строй.
Эту особенность в ментальности советского народа тонко уловил А. Верт, понимавший, что советские люди борются с немецкими захватчиками не только за свою родину, но и за существовавший тогда общественнополитический строй. «Было бы, разумеется, слишком большим упрощением, – писал А. Верт, – считать (как считают некоторые), что это была “национальная” или даже “националистическая” война, и ничего больше. Нет, в этой национальной, народной войне советские люди сражались также за свою, советскую власть»[256]. Верт также правильно понимал, как это следует из его вышеприведенной цитаты, что советские люди считали советскую власть именно своей властью. Тут ещё надо иметь в виду, что тогда выражение «советская власть» имело более глубокий и широкий смысл (в том числе и заменяя собой понятие «российская власть»), в противовес намерению вторгнувшегося на территорию СССР противника навязать «немецкую власть». Надо также учитывать, что СССР был многонациональным государством, в котором декларировались идеи равенства, равноправия и дружбы народов, отрицался как национализм, так и национальный нигилизм. Включавший в себя десятки наций и народностей советский суперэтнос, который обычно называют советским народом, являлся порождением именно сложившегося в СССР общественно-политического строя. Историк Е. М. Малышева справедливо отмечала: «Общественно-политический строй, сложившийся в СССР на основе социалистической, марксистской идеологии, в предвоенный период создал такое феноменальное суперэтническое образование с высочайшей пассионарностью, как советский народ»[257]. Тезис, конечно, не бесспорный, но мы с ним в основном согласны. Понятия «советский общественно-политический строй» и «советский народ» до такой степени взаимосвязаны, что отрывать их друг от друга, как это иногда делается в литературе, методологически неверно и противоречит принципу историзма. Ведь такой суперэтнический феномен, как советский народ, вряд ли мог бы образоваться в условиях какого-то иного общественно-политического строя.
Та этнополитическая общность людей, которую мы называем советским народом, была воспитана в антифашистском духе. С момента прихода Гитлера к власти в Германии и до заключения советско-германского пакта о ненападении, т. е. с января 1933 г. до августа 1939 г., в СССР активно велась пропаганда по разоблачению фашизма. В результате этой пропаганды антифашизм стал важной составной частью менталитета советского народа. После заключения советско-германского пакта о ненападении 23 августа 1939 г. антифашистская пропаганда в СССР была приглушена, но антифашистская составляющая в ментальности советского народа отнюдь не исчезла. Она сохранялась как бы в латентном состоянии, готовая в любой момент при соответствующем изменении обстоятельств заявить о себе во весь голос. Этот момент, как известно, наступил 22 июня 1941 г. Сам по себе советско-германский пакт, заключенный 23 августа 1939 г., в широких кругах советского общества воспринимался с трудом, и никогда не исчезало ощущение его противоестественности. На сознание людей удручающе действовала неожиданная трансформация германского фашизма из врага чуть ли не в «друга». Всё это тонко подметил Константин Симонов, написавший в своих воспоминаниях: «Что-то тут невозможно было понять чувствами. Может быть, умом – да, а чувствами – нет. Что-то перевернулось и в окружающем нас мире, и в нас самих. Вроде бы мы стали кем-то не тем, чем были; вроде бы нам надо было продолжать жить с другим самоощущением после этого пакта»[258]. То, что произошло 22 июня 1941 г., сразу же всё поставило на свои места, привело к возвращению адекватного восприятия германского фашизма как опасного врага. Представление о том, что это есть отечественная война, активно внедрялось в советское общественное сознание с первого же дня немецкой агрессии. В заявлении советского правительства, которое днём 22 июня 1941 г. зачитывал по радио В. М. Молотов, в частности, упоминалось, что Россия уже подвергалась вторжениям, что «в свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной и Наполеон потерпел поражение», и, подчеркивалось в заявлении, «то же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу». Дважды упоминавшийся в этом заявлении термин «Отечественная война» довольно прочно врезался в сознание людей – уже с 22 июня 1941 г. в народе пошли разговоры, что началась новая Отечественная война. Это тогда понимали и наиболее дальновидные и проницательные люди на Западе. А. Верт вспоминал, что у него 2 июля 1941 г. состоялась продолжительная беседа с английским историком Б. Пэрсом, который сказал: «Я уже вижу, что это будет огромная отечественная война, более крупная и успешная, чем война 1812 года»[259]. Верт и Пэре относились к немногочисленной тогда плеяде иностранцев-оптимистов, которые даже летом и осенью 1941 г., несмотря на впечатляющие успехи германской армии, были твёрдо убеждены, что Гитлер войну с Россией не выиграет. Верт обратил внимание на поразительное отличие в реакции французского общества на немецкое вторжение во Францию в мае 1940 г. и настроениях большинства советского народа в конце июня – августе 1941 г. О Франции он написал следующее: «…вся Франция была совершенно ошеломлена и её быстро охватили пораженческие настроения. Миф о неприступности линии Мажино, которым все эти годы убаюкивали французский народ, вдруг рассыпался в прах»[260]. Применительно же к СССР Верт дал совсем иную характеристику: «Страну охватил ужас, но к нему примешивалось чувство национальной непокорности и опасение, что это будет долгая, упорная и отчаянная борьба… И всё же, казалось, лишь очень немногие думали о возможности полного военного поражения и завоевания страны немцами. В этом отношении контраст с Францией во время германского вторжения 1940 г. был разительным»[261].
Попавший в плен к немцам генерал М. И. Потапов на допросе, состоявшемся 28 сентября 1941 г., на вопрос о том, готов ли русский народ в глубине души вести войну и в том случае, если обнаружит, что армия отступила до Урала, ответил: «Да, он будет оставаться в состоянии моральной обороны»[262].
Мы вынуждены упрекнуть западную историографию в системной фальсификации в одном важном вопросе. Из того, что известно сегодня о планах политического и военного руководства Германии в отношении Советского Союза, однозначно следует вывод, что для народов СССР понятие «Великая Отечественная война» является адекватным и по сути, и по содержанию. Однако в западной литературе именно это адекватное понятие тщательно избегают употреблять, подменяя его поверхностными, примитивными и иногда даже карикатурными формулировками типа «схватка двух тоталитарных режимов», «сталинская война» и т. п.
Впрочем, подобный упрёк можно адресовать и ряду современных российских авторов. Именно им известный историк А. К. Соколов напоминает непреложную истину, что для Советского Союза это была «война за выживание, за право России вообще существовать» и, следовательно, «термин “Великая Отечественная война”, которого многие авторы стараются избегать как советского идеологического штампа, является верным и позволяет правильно освещать события войны, не исключая даже самых мрачных и печальных её страниц»[263]. Надо признать, что у отдельных западных авторов при освещении войны Германии с Советским Союзом присутствует понимание того, что со стороны русского и других народов СССР это была именно Великая Отечественная война. Вот что, например, писал западногерманский историк Г.-А. Якобсен: «Советы провозгласили свою борьбу “Великой Отечественной войной” и тем самым пробудили в русском народе все национальные чувства и страстное желание защищать свою Родину; за многие века истории России такой призыв всегда открывал огромные источники силы для борьбы против иностранных интервентов»[264]. Как раз понимание характера этой войны со стороны СССР позволяет таким западным авторам, как Г.-А. Якобсен, более-менее правильно и адекватно интерпретировать и освещать ее возникновение, ход и результаты.
В литературе и публицистике постсоветского времени прослеживается тенденция, которую мы бы деликатно назвали недооценкой степени опасности, нависшей над самим существованием нашей цивилизации в связи с германским вторжением. Но недооценка здесь недопустима, так как факты говорят под этим углом зрения именно о страшной опасности. Так, находившийся в советском плену генерал-фельдмаршал Ф. Шёрнер на допросе, состоявшемся 28 апреля 1947 г., сказал: «В мае или июне 1941 г…Гиммлер открыто заявил, что вскоре предстоит большая война на Востоке, целью которой является вытеснение славян из восточного пространства и колонизация славянских земель немцами. При этом он ориентировал на физическое истребление русских в случае оказания ими сопротивления во время вторжения немцев в пределы России. Он тогда заявил буквально следующее: “Если мы при выполнении наших планов в России натолкнемся на упорное сопротивление народа и армии, то ничего не остановит нас перед очищением страны от славян”. Таковы известные мне факты, предшествующие нападению Германии на Советский Союз»[265].
Конечно, в 1941 г. такие откровения ещё не были известны, но советские люди в массе своей интуитивно чувствовали, что немецкие фашисты во главе с Гитлером замыслили нечто подобное. Во многом из этого интуитивного чувства проистекала непоколебимая решимость дать достойный отпор захватчикам и, невзирая на все жертвы, трудности и лишения, разгромить и уничтожить их. 28 июля 1941 г. в газете «Правда» была опубликована статья писателя А. Толстого, в которой говорилось: «Мы должны объединиться в одной воле, в одном чувстве, в одной мысли – победить и уничтожить Гитлера и его армию, которые несут смерть и рабство, рабство и смерть и больше ничего…» Эти слова как нельзя лучше отражали морально-психологический настрой подавляющего большинства советских людей. В этом общенародном порыве защитить Родину естественным образом произошло сплочение атеистов и верующих. Уже 22 июня 1941 г. глава Русской православной церкви митрополит Московский и Коломенский Сергий выступил с обращением к православным христианам, в котором говорилось: «В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны. Но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству…» Заканчивалось обращение Сергия словами: «Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу»[266]. Советский посол в Англии И. М. Майский вечером 22 июня 1941 г. записал в своем дневнике: «Итак, война! Неужели Гитлер ищет самоубийства? Мы не хотели войны, очень не хотели войны. Мы делали всё возможное для того, чтобы её избежать. Но раз германский фашизм навязал нам войну, пощады быть не может. Будем драться твердо, решительно, упорно до конца…»[267] Примечательно, что применительно к Гитлеру И. М. Майский еще в первый день немецкого нападения на СССР употребил слово «самоубийство», и это, волею судеб, оказалось пророчеством в прямом смысле (как известно, Гитлер 30 апреля 1945 г. покончил жизнь самоубийством в бункере имперской канцелярии, окруженной со всех сторон наступающими частями Красной Армии).
Существует представление, что в СССР большинство населения пострадало от репрессий и якобы было ими запугано. Это, конечно, сильное преувеличение. Документально подтвержденная статистика репрессий известна – она неоднократно публиковалась, и из нее вытекают совсем иные выводы (см. главу 10). К тому же простые советские граждане в массе своей мало что знали или вообще ничего не знали о репрессиях, жертвами которых стали многие тысячи невинных людей, и впервые услышали об этом только после знаменитой речи Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС в 1956 г. А тогда, в довоенные годы, сложившийся в СССР политический режим в сознании многомиллионных масс народа прочно ассоциировался не с террором и репрессиями, а с воплощенными идеалами социальной справедливости. И этот режим однозначно расценивался большинством советских граждан как самый справедливый на всем земном шаре. В литературе и публицистике последних двух десятилетий отчетливо прослеживается тенденция реанимировать лживый тезис Гитлера о «превентивной войне» Германии против СССР. Концепция «превентивной войны» с ее соответствующим обоснованием наиболее рельефно была изложена в речи Гитлера в рейхстаге 11 декабря 1941 г.:
В этом заявлении Гитлера нет ни слова правды. Абсолютно всё – сплошное враньё, и это было убедительно доказано ещё на Нюрнбергском процессе. Однако в последние два десятилетия в литературе и публицистике довольно неожиданно произошла реанимация этой выдумки Гитлера: мол, Гитлер всего лишь упредил Сталина, готовившего агрессию против Германии (по некоторым версиям, якобы даже не только против Германии, но и в целом против Запада). Делается это обычно посредством тенденциозного подбора фактов и их извращенной интерпретации, а также целой системы логических построений, носящих преимущественно казуистический характер. И все эти «творческие» усилия направлены на то, чтобы «доказать», что заявление Гитлера в рейхстаге 11 декабря 1941 г. будто бы было «правдивым».
Несмотря на все обоснования «правдивости» тезиса Гитлера о «превентивной войне», он, этот тезис, как был лживым, так таковым и останется навсегда. Ибо он прямо противоположен исторической правде. Тот же немецкий историк Г.-А. Якобсен (несмотря на то что в молодости он, будучи военнослужащим вермахта, участвовал в войне против СССР) нашел в себе мужество написать правду: «…Необходимо разрушить одну всё ещё распространенную легенду: германское нападение на Советский Союз в 1941 г…не являлось превентивной войной. Решение Гитлера осуществить его было порождено отнюдь не глубокой тревогой перед грозящим Германии предстоящим советским нападением, а явилось конечным выражением той его агрессивной политики, которая с 1938 г. становилась всё более неприкрытой»[269]. Именно это заключение Г.-А. Якобсена и является исторической правдой.
К разряду системной фальсификации истории следует отнести настойчивые в последние годы попытки представить СССР как якобы виновника Второй мировой войны, поставить его в один ряд с фашистской Германией. Это совершенно недопустимо. Томас Манн как-то сказал о Третьем рейхе: «Это не государство и не социальный порядок, это дьявольское злодейство. Война против него – это священная война человечества против самого дьявола»[270]. Сказано, конечно, слишком резко, с элементами мистицизма, но по большому счету Т. Манн прав. Ведь во Второй мировой войне речь шла о спасении европейской (и еще шире – в целом человеческой) цивилизации от «коричневой чумы».
И в этой «священной войне» (по выражению Т. Манна) прогрессивного и свободолюбивого человечества нельзя отрицать огромный вклад Советского Союза и его вооруженных сил. Нельзя забывать и о многомиллионных жертвах советского народа, принесенными на алтарь Победы. И как же в свете этого можно ставить на одну доску гитлеровскую Германию и Советский Союз, вермахт и Красную Армию? Д. А. Медведев в интервью газете «Известия» 7 мая 2010 г. сказал: «Те, кто ставит на одну доску роль Красной Армии и роль фашистских захватчиков, совершают моральное преступление». К сожалению, указанное моральное преступление процветает в литературе и публицистике, а также в политике и пропаганде.
Глава пятая
КОЛХОЗНОЕ КРЕСТЬЯНСТВО В 1941–1945 ГГ. ФЕНОМЕН ПАТРИОТИЧЕСКОЙ ПОВЕДЕНЧЕСКОЙ ПОЗИЦИИ И ТРУДОВОГО ПОДВИГА
Крестьян глубоко возмущало стремление чужеземных завоевателей захватить их землю, политую потом, хлеб, скот. «Видите, время-то какое настало, – обращался к землякам-крестьянам член колхоза «Новая жизнь» Киренского района Иркутской области И. Г. Попов. – Фашист полез на нашу землю, приглянулась она ему, стервятнику. Мы ее, родную, полили своим потом и сделали плодородной, посмотрите наши хлеба! За них мы постоим!.. Земли не отдадим злодеям ни одного клочка»[271].
Можно привести еще множество подобных высказываний крестьян. Они примечательны, в частности, тем, что разъясняют «странный феномен» массового патриотизма (ратного и трудового) колхозников, непонятного многим зарубежным (да и некоторым отечественным тоже) исследователям и публицистам. Им непонятно, как можно было сражаться за землю, которую у них советская власть в 1929–1933 гг. в ходе коллективизации сельского хозяйства и образования колхозов «отобрала», «изъяла», «конфисковала», «экспроприировала» и т. п. Вся эта аргументация была бы справедливой только в том случае, если бы «отобранная» земля отошла к каким-то другим владельцам, но она же ведь осталась в коллективном владении тех же самых крестьян. Весь массив исторических источников, которым мы располагаем, неопровержимо свидетельствует о том, что
Чтобы адекватно разбираться в истоках и мотивах массового патриотизма советских людей (и особенно многомиллионных масс крестьянства), самим исследователям желательно хотя бы чуть-чуть быть российскими патриотами. Но, поскольку у американских, английских и других зарубежных исследователей это «чуть-чуть» начисто отсутствует, то они в этом вопросе многое воспринимают в превратном и искаженном свете. Подлинным камнем преткновения для них стал феномен массового патриотизма колхозного крестьянства. Распространенной в западной историографии была тенденция истолковывать данный феномен «ошибками» и «просчетами» немецких захватчиков в плане привлечения на свою сторону основной массы населения СССР (и в первую очередь крестьян), будто бы стонущего под «игом» большевизма и, чтобы сбросить это «иго», готового к сотрудничеству с оккупантами. Английский историк А. Ситон выдвинул совершенно бредовую, по нашему мнению, идею «отторгнутой протянутой руки», смысл которой состоит в том, что, мол, немцы, проявив с первых дней оккупации непомерную жесткость, не сумели привлечь население на свою сторону, оттолкнули якобы «протянутую им руку»[272].
Несостоятельность указанной «идеи» совершенно очевидна, так как на самом деле никакой «протянутой руки» не было. Факты пособнической деятельности отдельных представителей крестьянства не носили массового характера, и их, следовательно, ни в коем случае нельзя ставить во главу угла. Следует четко уяснить:
В этой связи даже в поведенческой позиции бывших кулаков (а это, как известно, наиболее пострадавшая от советской власти прослойка крестьянства) преобладали патриотические мотивы. Мы считаем своим долгом опровергнуть довольно прочный стереотип в общественном сознании, согласно которому бывшие кулаки, оказавшиеся на оккупированной территории, якобы чуть ли не поголовно становились полицаями или карателями. Разумеется, часть бывших кулаков, руководствуясь мотивами, которые условно можно назвать «классовой местью» или «попыткой классового реванша», пошла на полицейскую или иную службу к врагу. Однако у нас есть веские основания утверждать, что они составляли меньшую часть от общего числа бывших раскулаченных крестьян, находившихся на оккупированной территории, а большинство их не запятнало себя изменнической деятельностью.
В качестве примера приведем ситуацию со спецпереселенцами – бывшими кулаками, проживавшими в спецпоселках («кулацкой ссылке») Ставропольского края. По данным на 1 октября 1941 г., здесь на учете состояло 43 360 человек[273]. Во второй половине 1942 г. «кулацкая ссылка» Ставро-полыцины оказалась в зоне немецкой оккупации. В январе 1943 г. оттуда вместе с отступавшими немцами бежали 412 спецпереселенцев[274]. Их-то мы определяем как общее число активных коллаборационистов. А как же проявили себя остальные спецпереселенцы? Ответ на этот вопрос мы находим в письме секретаря Ставропольского крайкома ВКП(б) А. Орлова, датированном 11 июня 1946 г. и адресованном лично И. В. Сталину. В письме, в частности, говорилось: «В период Великой Отечественной войны из числа спецпереселенцев было призвано в РККА 7636 человек, причем многие из них отличились в боях за советскую родину. Из спецпереселенцев 3 чел. удостоены звания Героев Советского Союза, 303 чел. награждены орденами и 471 чел. медалями и 564 чел. возвратились в спецпоселки инвалидами Отечественной войны. В период временной оккупации края спецпереселенцы в своем абсолютном большинстве были настроены за Советскую власть, против гитлеровских захватчиков. Имели место факты, когда спецпереселенцы прятали у себя коммунистов и евреев»[275]. На основании всей этой информации мы можем сделать однозначный вывод:
В первые месяцы войны у высшего руководства СССР имелись, видимо, определенные сомнения относительно благонадежности и патриотического настроя крестьянства. В значительной мере именно этим объяснялось создание по постановлению ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1941 г. чрезвычайных политических органов – политотделов при МТС и в совхозах. В дальнейшем же становилось все более очевидным, что поведенческая позиция подавляющего большинства крестьянства безусловно
Война крайне тяжело отразилась на состоянии производительных сил сельского хозяйства. В первые же ее месяцы вследствие оккупации из хозяйственного оборота выпали большие площади посевов. Захваченные врагом сельскохозяйственные районы до войны располагали значительной материально-технической базой.
Расходы бюджета СССР на сельское хозяйство к 1943 г. по сравнению с 1940 г. сократились в 2,5 раза (с 12,6 млрд до 5,1 млрд руб.). Основную часть техники, причем самой лучшей, колхозы и МТС передали фронту. Из села почти полностью были изъяты новые мощные гусеничные тракторы, почти 75 % автомобильного парка, 60,2 % рабочих лошадей. В общей сложности сельское хозяйство лишилось почти 54 % всех своих механических энергетических мощностей, из которых 21,8 % осталось на оккупированной территории и 32,6 % было передано Красной Армии[277]. Резко сократились поставки горючего, запасных частей, инструментов, проволоки, лесоматериалов, брезента и т. д. Такие материалы, как стекло, толь, вообще не поступали. Выполнять возросший объем работ можно было лишь при условии огромного трудового напряжения, увеличения объема конно-ручных работ.
Между тем трудовые ресурсы колхозной деревни довольно сильно сократились. По данным годовых отчетов колхозов, в армию и в промышленность за годы войны ушло как минимум 13,5 млн крестьян. Динамические сведения об изменениях в трудовых ресурсах колхозов приводятся в табл. 1. К началу 1945 г. трудоспособных стало меньше на 13 471,5 тыс. (38 %), в том числе мужчин на 12 430,5 тыс. (73,7 %), женщин на 1041 тыс. (4,4 %). Общая численность трудоспособных в колхозах сокращалась вплоть до 1944 г., а мужчин – до 1945 г.
| Годы | Число трудоспособных (тыс.) | Из них | |
| мужчин | женщин | ||
| 1941 | 35 448,3 | 16 873,4 | 18 574,9 |
| 1942 | 16 410,0 | 6262,8 | 10 147,2 |
| 1943 | 15 051,8 | 4021,1 | 11 030,7 |
| 1944 | 16 567,2 | 3620,7 | 12 946,5 |
| 1945 | 21 976,8 | 4442,9 | 17 533,9 |
Сокращение механизации основных работ неизбежно вело к резкому падению производительности сельскохозяйственного труда, продолжительности рабочего дня, росту затрат физических усилий. Если в промышленности производительность труда за годы войны в целом выросла на 14 %, то в колхозах, совхозах и на других государственных сельскохозяйственных предприятиях она снизилась на 40 %.
В условиях войны каждый трудодень, так же как и каждый килограмм хлеба, давался ценой дополнительных физических нагрузок. Поэтому лишь в немногих областях (Горьковская, Ивановская, Ярославская, Костромская и некоторые другие), где существовали более благоприятные условия для восполнения убыли рабочей силы за счет городского, эвакуированного населения, широкой помощи воинских частей (при относительно небольших посевных площадях и более развитом многоотраслевом производстве), имелась возможность удержать производство на довоенном уровне и даже превзойти его по некоторым показателям. В большинстве же районов страны, особенно в восточных, где недостаток рабочей силы и сельскохозяйственной техники оказалось невозможно восполнить, условий для расширенного производства не было. И вполне понятно, что здесь в целом на сопоставимой территории тыловых районов производство в период войны уменьшалось из года в год. Из-за сокращения количества тракторов в МТС колхозам рекомендовалось шире использовать на полевых работах лошадей, волов и даже коров из личных хозяйств. В первых колхозных планах военного времени предусматривалось большее, чем обычно, применение простейших механизмов и орудий ручного труда, организация работ в ночное время и т. д. Широкая инициатива и рационализация сочетались с мерами вынужденного характера, такими, как частичный Возврат к упрощенным приемам земледелия – переложной системе, мелкой пахоте, посеву по стерне, уменьшению зяблевой вспашки, отступления от севооборотов и ухода за посевами и т. п.
Таким образом, война оказала сильное разрушительное влияние на состояние производительных сил сельского хозяйства. Лишь благодаря стойкости и самоотверженности крестьянства удалось выстоять и дать стране необходимое продовольствие и сельскохозяйственное сырье.
Широко привлекали на полевых работах крупный рогатый скот – в упряжке были быки и коровы. Для максимального использования лошадей вводилась строгая личная ответственность за их состояние, устанавливались нормы выработки, условия оплаты и льготы для колхозников, работавших на своих коровах. Даже в ведущих зерновых районах объем работ на живом тягле уже к весенней вспашке 1942 г. составил более 50 % общего объема выполненных полевых работ, тогда как весной 1941 г. он достигал почти 4 %. Столь же необычно возросла и доля ручного труда. Если в 1941 г. в колхозах Западной Сибири и Красноярского края ручным способом было засеяно 10–20 % яровых зерновых культур, то весной 1942 г. – около 50 %. По неполным данным, в 1942 г. здесь было приучено к упряжи около 88 тыс. голов крупного рогатого скота, преимущественно коров[279]. В малоземельных районах страны, например в Нечерноземье, увеличение доли конно-ручных работ было еще более разительным.
Активизировалась трудовая деятельность крестьянства. Этому способствовало, в частности, постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 г. «О повышении для колхозников обязательного минимума трудодней»[280]. Каждый член сельхозартели должен был вырабатывать в год не менее 100–150 трудодней (в зависимости от района). При этом основная доля трудового участия должна была приходиться на важнейшие периоды сельскохозяйственных работ. Впервые вводился обязательный минимум трудодней для подростков, которым стали выдаваться отдельные трудовые книжки. Колхозники, не выработавшие установленного минимума трудодней, считались выбывшими из колхоза и лишались приусадебного участка. За невыработку трудодней по периодам работ по неуважительным причинам трудоспособные колхозники могли предаваться суду и наказываться исправительными трудовыми работами в самих же колхозах на срок до 6 месяцев.
Однако основной формой воспитательной работы среди колхозников оставались методы убеждения. Санкции, рекомендованные Постановлением от 13 апреля 1942 г., применялись не так уж часто. В 1940 г. по тыловым областям колхозники, не выработавшие минимума, составляли 12,6 % трудоспособного населения, из колхоза было исключено 7,7
Следовательно, есть основание утверждать, что в годы войны применение правовых мер как побудительного средства активизации общественного труда колхозников не только не усилилось, а, наоборот, заметно уменьшилось. Это воочию опровергает имеющие широкое хождение в зарубежной, а в последние годы – в отечественной литературе утверждения о так называемом принудительном труде в колхозах в годы войны, о том, что якобы только с помощью принудительных мер удалось поддерживать трудовое напряжение крестьянства. Подобные утверждения не имеют ничего общего с исторической правдой. Пожалуй, не было ни одной крестьянской семьи, у которых кто-либо из членов семьи не находился бы на фронте. Основную массу крестьянства не нужно было принуждать к тому, чтобы с полной отдачей сил трудиться и этим оказывать посильную помощь своим родным и близким, сражающимся с чужеземными захватчиками.
Лейтмотивом морально-психологического состояния и отношения к труду у подавляющего большинства крестьянства являлись патриотические побуждения, стремление оказать посильную помощь фронту. Это наше утверждение далеко не голословно, а основывается на многочисленных конкретных фактах, свидетельствующих о том, что из среды тружеников села исходило бесчисленное множество различных патриотических инициатив, которые обычно получали широкое распространение. Однако М. А. Вылцан в своей книге, выпущенной в 1995 г., назвал массовый трудовой героизм крестьянства «утвердившимися в исторической литературе клише и штампами». При этом о патриотических побуждениях в поведении крестьянства он не сказал ни слова, а мотивацию к трудовой деятельности объяснил тем, что, мол, «в поведенческой структуре крестьян не последнее место занимало и ощущение страха, неотвратимости наказания за неисполнение “своего гражданского долга”, приказа высших и местных властей»[282]. Если следовать логике М. А. Вылцана, то получается, что главным побудительным мотивом трудового подвига крестьян являлись не патриотические побуждения, а страх перед наказанием. Эта псевдоноватор-ская концепция могла бы быть предметом дискуссии, если бы не наличие огромного массива исторических фактов, прямо ее опровергающих. Причем М. А. Вылцан прекрасно осведомлен о том, что из среды крестьянства исходило множество патриотических инициатив. Поэтому его выводы мы не можем расценить иначе как умышленную фальсификацию, как осознанное стремление дегероизировать и опошлить величие трудового подвига советского крестьянства.
В вышедшей в 2004 г. статье М. А. Вылцана и В. В. Кондрашина приводится статистика уголовного преследования за невыработку обязательного минимума трудодней и на основе этого делается совершенно неправильный и извращенный, по нашему убеждению, вывод: «Приведенные факты ставят под сомнение распространенные в литературе клише и штампы о “массовом трудовом героизме” крестьян, “жертвенном подвиге деревни” в годы войны. Да, многие тысячи, десятки тысяч крестьян трудились, не жалея сил, для обеспечения фронта всем необходимым, но зачем было вводить обязательный минимум трудодней? Крестьяне, безусловно, осознавали неизбежность тягот и лишений, вызванных войной, но, пожалуй, в большей степени в их отношении к труду действовал страх наказания за невыполнение своего “долга”, приказа центрального и местного начальства»[283].
Для недостаточно подготовленного читателя вышеприведенное высказывание М. А. Вылцана и В. В. Кондрашина может показаться убедительным, но это далеко не так. В их концепции заложено чудовищное извращение исторической правды. Из логики их рассуждений вытекает, что массовый трудовой подвиг советских крестьян являлся следствием не их патриотических побуждений, а страха перед неким наказанием. Мы категорически не можем согласиться с подобной «концепцией». Очень странно, что Вылцан и Кондрашин, входящие в число ведущих историков-аграрников, не видят одну очевидную вещь, а именно:
Колхозники многих артелей по собственной инициативе принимали решения об утверждении размера обязательного минимума трудодней, который превышал установленный государством. Вот одно из таких решений, записанное в протоколе собрания артели им. С. М. Буденного Беловского района Новосибирской области от 21 марта 1942 г.: «Слушали: о пересмотре минимума трудодней для трудоспособного колхозника артели им. Буденного. Постановили: утвердить на 1942 год минимум трудодней для трудоспособной женщины – 200, для трудоспособного мужчины – 300»[284]. При обсуждении постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 г. многие колхозники отмечали, что установленный минимум является низким. Примечательно в этом отношении выступление 83-летнего колхозника артели им. XVII партсъезда Эхирит-Булагатского аймака Иркутской области А. Ф. Малянова: «120 трудодней и инвалид может выработать. Военное время требует от нас работы за двоих-троих. В прошлом году я выработал 436 трудодней, а в этом году выработаю не менее 500»[285].
Крестьянки, проводив на фронт своих братьев, мужей, сыновей, внуков, старались, насколько позволяли силы, помочь им своим ударным трудом. Так, выражая общие чувства и помыслы, колхозница сельхозартели «Путь Ленина» Чкаловской области А. П. Дюгаева, отправившая на фронт двух сыновей и внука, сказала: «Буду работать за двоих. Сил у меня хватит. Я знаю, мой труд пойдет на пользу фронту»[286]. Такие почины носили массовый характер.
Настоящая, полная самоотверженности битва за военный хлеб развернулась с началом уборочных работ в 1941 г. Работа велась почти круглосуточно. Днем косили хлеб, ночью скирдовали и молотили. Вся жизнь многих артелей переместилась на полевые станы, тока. Полеводы, особенно молодежь из отдаленных бригад, неделями, а то и до конца косовицы не возвращались домой. В деревнях оставались малые дети, старики да часть животноводов. Но и они охраняли колхозное и личное имущество односельчан, ремонтировали сбрую и тару, были заняты на приусадебных участках, а когда появлялась возможность – подключались к уборке, заготовке кормов, к подсобным работам. Получило распространение совмещение профессий. «Сколько я жил на свете, не помню, чтобы мои земляки так дружно работали, – вспоминал ветеран колхозного строительства Подмосковья И. А. Буянов. – Откуда только брались силы? И в полуденную жару, и в душные ночи – на жатве, на молотьбе, на копке клубней, на уборке пропашных, на фермах – люди работали и работали, не зная отдыха, не покладая рук»[287].
В колхозе «Путь Ильича» Калманского района Алтайского края средняя ежедневная выработка на сенокосилку в бригадах, состоявших из женщин, поднялась до 8 га вместо 4,5 по норме. В сельхозартели «Новая жизнь» Тяжинского района Новосибирской области группа женщин во главе с депутатом Верховного Совета РСФСР Чмырь ежедневно навязывала по 6 тыс. снопов, применяя раздельно-звеньевой метод работы. Колхозницы Белоглазовского района Алтайского края Корнева и Щеглова при норме 520 снопов связывали в день 1150–1500. Таких примеров можно привести очень много.
Героические усилия колхозного крестьянства, направленные на своевременную уборку первого военного урожая, в целом увенчались успехом. Колхозами тыловых районов был убран урожай с 51 630 тыс. га, т. е. почти с той же уборочной площади, что и в 1940 г. Сказались трудности войны и сложные погодные условия. Тем не менее план заготовок зерновых тыловые районы выполнили на 80 % – в закрома Родины поступило свыше миллиарда пудов хлеба (174,7 тыс. ц). Это была крупная победа тружеников сельского хозяйства. Важно отметить, что в 1941 г. колхозы и совхозы сдали государству 43,3 % валового сбора зерновых против 38,1 % в 1940 г.[288]
Уборочные и заготовительные работы всюду проходили под лозунгом «В труде, как в бою!». Прямое значение он приобрел в прифронтовых районах, где уборка и спасение хлеба представляли собой настоящее боевое задание. Нередко колхозники попадали под обстрел и бомбежку, боролись с поджогами вражеских парашютистов и диверсантов. Для уборки и вывозки хлеба на особо опасных участках создавались бригады из добровольцев во главе с коммунистами, здесь патрулировали ночные колхозные дозоры.
Исключительно трудным для крестьянства был 1942 г. Враг оккупировал такие богатейшие сельскохозяйственные районы страны, как Дон, Кубань, Северный Кавказ, Украина. Почти единственными поставщиками продуктов сельскохозяйственного производства становились восточные районы страны. Сосредоточив силы на уборке урожая 1941 г. и расширении озимых посевов, колхозы не смогли одновременно подготовить землю под урожай 1942 г. Объем вспаханных паров и зяби к яровому севу уменьшился на сопоставимой территории более, чем в 2,5 раза (с 26,4 млн до 10,5 млн га). Особенно неблагополучно с подготовкой земель под урожай 1942 г. было в областях Центра, Юго-Востока и Урала, где площадь паров и зяби сократилась в 3,5–5 раз. Соответственно резко возрос объем весенних пахотных работ и удельный вес ярового сева по весновспашке. Чтобы справиться с этими чрезвычайно трудными задачами, нужны были предельное напряжение сил и организованность.
Пройдя первые суровые испытания, крестьянство накопило опыт работы в условиях войны. В январе – феврале 1942 г. началось Всесоюзное соревнование сельских тружеников. Большое мобилизующее значение имели состоявшиеся пленумы партийных комитетов, а вслед за ними – областные и районные совещания передовиков сельского хозяйства, обсудившие итоги прошедшего 1941 года и задачи предстоящего сева.
12–15 января 1942 г. в ходе обсуждения на пленуме Новосибирского обкома ВКП(б) вопроса о плане сельскохозяйственных работ нового года делегация колхозников Купинского района вызвала на соревнование своих соседей из Тогучинского района. Через несколько дней участники областного совещания передовиков сельского хозяйства приняли обращение: «Горячо приветствуем почин колхозников, работников МТС и совхозов Купинского и Тогучинского районов области, начавших между собой соревнование за образцовое проведение сева, за высокий урожай… Развернем соревнование в каждом звене, в каждой бригаде, в каждом колхозе и между районами. Самоотверженным трудом на полях окажем мощную поддержку доблестной Красной Армии».
Первые недели 1942 г. показали, что колхозная деревня переживает небывалый трудовой подъем. Важной вехой в подготовке Всесоюзного соревнования стал патриотический почин работников сельского хозяйства Алтайского края. В газете «Социалистическое земледелие» от 14 февраля 1942 г. было опубликовано письмо колхозников артелей «Родина», «Красный боец» и коллектива Шипуновской МТС Алтайского края ко всем колхозникам, работникам МТС, земельных органов Поволжья, Урала, Сибири, Средней Азии и Казахстана с призывом вступить в социалистическое соревнование за лучшую помощь фронту. «Восточные области, – писали они, – стали основными базами производства зерна и других сельскохозяйственных продуктов. На эти области главным образом базируются тылы Красной Армии. Это возлагает на нас, сибиряков, так же как и на уральцев, волжан, жителей Казахстана, Средней Азии, колоссальную ответственность. Это требует коренного улучшения работы во всех колхозах и МТС… Вступайте в социалистическое соревнование за лучшую помощь фронту, за лучшее проведение весеннего сева. Помните, в этом деле нет мелочей, для успеха одинаково важно подготовить семена, кадры, своевременно составить план, отремонтировать каждый хомут, каждую постромку. Всю богатырскую мощь колхозного строя – на помощь фронту!».
Крестьянство Алтая не называло тогда начатое ими соревнование всесоюзным, но его почин, по сути дела, впервые в стране отразил эту идею. Начинание крестьян-алтайцев получило высокую оценку в руководстве страны. Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинин писал: «С их предложениями не только можно согласиться, их надо приветствовать и решительно проводить в жизнь… Обязательство, принятое колхозниками, показывает, что алтайцы правильно поняли требования момента. Этому пути должны следовать все колхозы и других областей…»[289]
4 мая 1942 г. Политбюро ЦК ВКП(б) одобрило предложения по организации Всесоюзного социалистического соревнования. 8 июня 1942 г. ГКО принял постановление об организации Всесоюзного социалистического соревнования колхозов, машинно-тракторных станций, районов, областей, краев и республик, а 10 июня «Правда» и «Известия» опубликовали его условия.
Руководя соревнованием, партийные и советские организации опирались на опыт довоенных лет. Но тогда условия работы были иные, и размах соревнования не был столь массовым. В 1940 г. соревновались, например, 55 % колхозов и 58 % МТС. Менее распространенным и далеко не повсеместным до войны было соревнование между районами, областями и республиками. Начиная с 1942 г. в сельском хозяйстве, как и в промышленности, Всесоюзное соревнование охватило все без исключения коллективы и административно-территориальные районы. На новую ступень поднялось внутрихозяйственное соревнование, а также соревнование тракторных бригад и отдельных механизаторов, комсомольско-молодежных бригад по выполнению различных видов работ, соревнование пахарей, бороновальщиков, звеньевых, полеводов, доярок, телятниц и т. д. Наибольшего накала достигало соревнование во время проведения декадников, месячников, трудовых вахт, связанных с ударным завершением важнейших работ и в честь побед на фронтах войны.
По итогам весеннего сева 1942 г. 680 трактористок были награждены знаком «Отличник социалистического сельского хозяйства». Первое место во Всесоюзном соревновании завоевала женская тракторная бригада Д. М. Гармаш из Рыбновской МТС Рязанской области. Только за период весеннего сева она обработала (в переводе на мягкую пахоту) 1296 га при 487 по плану и сэкономила 2110 кг горючего и 838 кг смазочных масел. По решению ЦК ВЛКСМ ей было присуждено переходящее Красное знамя ЦК ВЛКСМ. В 1943 г. Д. М. Гармаш была удостоена Сталинской премии. М. Кострикина из этой же бригады на тракторе ХТЗ выработала на весеннем севе 260 га условной пахоты, выполнив план на 426 % при экономии 360 кг горючего, А. Демидова – 250 га (409,6 % плана), сэкономив 344 кг горючего. Бригада Д. М. Гармаш удерживала первенство в соревновании женских тракторных бригад страны и в последующие годы.
Женская тракторная бригада Больше-Раковской МТС Куйбышевской области, выступившая в числе инициаторов Всесоюзного соревнования, годовой план работ выполнила на 201 %, а трактористка А. Казакова – на 213 %. В Свердловской области в числе первых были созданы женские тракторные бригады Д. Ларионовой из Ирбитской МТС и Л. Жировой из Усениновской МТС. Обе бригады были признаны победителями областного соревнования, в котором участвовало 140 женских тракторных бригад (4636 трактористок). Д. Ларионова приняла руководство бригадой, которую до призыва на фронт возглавлял ее муж. В состав этого коллектива входили начинающие трактористки, но все они быстро освоили технику и добились высоких показателей. Трудовую доблесть проявила колхозница В. К. Борисова из артели им. XVII партсъезда Убинского района Новосибирской области. Мать пятерых детей, она пошла работать на трактор и за весну 1942 г. вспахала и засеяла свыше 200 га.
От механизаторов не отставали и те, кто трудился вручную. Даже многие крестьяне, находившиеся в достаточно пожилом возрасте, показывали образцы высокопроизводительного труда. Например, 75-летние И. Третьяков и И. Прошухлин из Красноярского края выкашивали литовкой по гектару и более пшеницы в день при норме в полгектара. Во многих областях развернулось соревнование женщин-косарей. В колхозе им. 1 Мая Усть-Абаканского района Хакасской АО комсомольское звено из трех колхозниц – Е. Дребенцовой, М. Дребенцовой и К. Касаткиной – на уборке урожая 1942 г. впервые применило новый, раздельный по операциям, поточный метод работы. В среднем звено связывало в день до 11 тыс. снопов при норме 1500. Метод звена Е. Дребенцовой нашел многочисленных последователей. Только в Красноярском крае его применяло до 3 тыс. звеньев.
С весны 1942 г. широкое распространение получила ценная инициатива рационального использования оставшегося конного поголовья, колхозного инвентаря и рабочей силы, проявленная В. Нагорным, 17-летним пареньком из колхоза «Красный партизан» Краснотуранского района Красноярского края. Используя сменных лошадей, он уже в первый день работы по-новому вспахал 4 га, выполнив более четырех норм. В последующие дни выработка поднялась до 500 %. Столь же высоких показателей добились пахари того же колхоза Д. Першин, Е. Шагоракова, И. Тимченко – всего более 20 человек. Почин новаторов, о котором оперативно рассказывала местная и центральная печать, был подхвачен не только в Сибири. В борьбу за перевыполнение норм по методу Нагорного включились не только пахари, но и бороновальщики, сеяльщики, трактористы, а затем машинисты сенокосилок и уборочных машин. На уборке урожая выдающихся успехов добились, используя метод Нагорного, колхозники артели «Революционный путь» Ташлинского района Чкаловской области Ерофеев, Иванов, Степанов, Катков. Двумя лобогрейками они скосили за день более 30 га, тогда как обычная норма выработки составляла 5–6 га. Но и это достижение не стало пределом. Всесоюзный рекорд выработки на лобогрейке был установлен в колхозе им. Шеховцева Челябинской области. Здесь председатель артели П. Н. Алтынов сам сел за лобогрейку. Работа началась в 4 часа утра на трех сменных лошадях и продолжалась весь день. Так как один круг поля составлял свыше 3 км, перепрягали лошадей после 17 кругов. Алтынова сменил напарник, который работал до 12 часов ночи. Выработка на одну лобогрейку составила в итоге 21 га[290].
Поделиться книгой: