Помоги проекту - поделись книгой:
| Категории | Численность | Удельный вес в процентах |
| Мужчины | 247 961 | 28,53 |
| Женщины | 261 774 | 30,12 |
| Подростки от 14 до 16 лет | 69 267 | 7,97 |
| Дети до 14 лет | 290 189 | 33,38 |
| Всего | 869 191 | 100 |
Принятию решения о возможности обучения детей трудпоселенцев в высших и средних специальных учебных заведениях наравне со свободными гражданами способствовали весьма лестные оценки в отношении учащейся трудпоселенческой молодежи, звучавшие в докладных записках местного партийно-советского руководства и органов НКВД. Так, в августе 1935 г. Северный крайком партии в своем письме в ЦК ВКП(б) так характеризовал выпускников неполных средних школ в трудпоселках: «Среди учащихся есть очень одаренные, талантливые ребята, у которых большое стремление продолжить образование. По своему мировоззрению это вполне советски настроенная молодежь, что является одним из ярких доказательств претворения в жизнь идеи о переделке сознания людей»[136].
Весной 1936 г. был положительно решен вопрос об освобождении из «кулацкой ссылки» лиц, поступивших в институты, техникумы и т. д. Согласно циркуляру НКВД СССР от 15 апреля 1936 г. и разъяснению ГУЛАГа от 20 апреля того же года, освобождению из трудпоселков подлежала труд-поселенческая молодежь, поступившая в высшие и средние специальные учебные заведения только после извещения учебного заведения о принятии заявителя в число учащихся. Для прохождения приемных экзаменов разрешался временный выезд из трудпоселков с выдачей на руки удостоверения на срок выезда. Этот же порядок освобождения и выезда из мест поселений распространяется и на молодежь, поступившую в 8–10 классы средних школ, при отсутствии последних в данном трудпоселке[137].
Поступление на учебу в высшие и средние специальные учебные заведения на практике превратилось в наиболее распространенный легальный способ освобождения из «кулацкой ссылки». Только в 1939–1940 гг. на учебу был освобожден 18 451 трудпоселенец[138]. И это без учета десятков тысяч юношей и девушек, освобожденных в 1939–1940 гг. по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г., о чем речь ниже.
В начальный период все выселенные кулаки были лишены избирательных прав. С 1933 г. стали восстанавливаться в этих правах дети, достигшие совершеннолетия. В постановлении Президиума ЦИК СССР от 17 марта 1933 г. «О порядке восстановления в избирательных правах детей кулаков» указывалось: «Дети высланных кулаков, как находящиеся в местах ссылки, так и вне ее, и достигшие совершеннолетия, восстанавливаются в избирательных правах районными исполкомами по месту жительства при условии, если они занимаются общественно полезным трудом и добросовестно работают»[139].
Что касается взрослых, то восстановление их в избирательных правах до 1935 г. производилось строго в индивидуальном порядке по истечении, как правило, 5-летнего срока с момента выселения и наличии положительных характеристик о поведении и работе. Первый опыт освобождения спецпереселенцев – передовиков производства был произведен в 1932 г. В письме Г. Г. Ягоды от 5 мая 1932 г., адресованном начальникам ПП ОГПУ ряда областей, краев и республик, говорилось: «ЦИК СССР досрочно восстановил в правах спецпереселенцев в Вашем Крае по прилагаемому при сем списку… На общих собраниях широко объявить во всех без исключения спецпоселках Вашего Края (Области) о досрочном восстановлении ЦИК СССР по ходатайству ОГПУ и хозорганизаций этой группы спецпереселенцев, доказавших своей честной работой, высокой производительностью труда и поведением лояльное отношение к Советской власти… Среди восстановленных в правах провести широкую кампанию с тем, чтобы они добровольно остались жить и работать на тех предприятиях, на которых они работают в данный момент… Восстановленные лица имеют право выезда из спецпоселка, пользуются всеми правами граждан СССР и к ним не могут быть применены никакие меры ограничения…»[140]
Практика восстановления спецпереселенцев в гражданских правах была законодательно закреплена специальным постановлением ЦИК СССР от 27 мая 1934 г.[141] Большинство освобожденных спецпереселенцев, несмотря на проводившуюся с ними пропагандистскую работу, выезжало из мест поселений, что вызывало серьезную озабоченность руководства ОГПУ– НКВД. 2 января 1935 г. М. Д. Берман в письменном рапорте на имя Г. Г. Ягоды отмечал: «…На 1-е ноября 1934 г. со дня существования трудпоселков всего восстановлено в правах 8505 семей – 31 364 человека, из которых осталось в трудпоселках 2488 семей – 7857 человек, или 25,1 % к числу восстановленных… По Северному Краю из восстановленных в правах 9621 чел. осталось в трудпоселках 968 человек… Для недопущения в будущем подобных явлений считаю необходимым предложить Нач. Управлений УНКВД следующее: 1. Воспретить массовое восстановление спецпереселенцев в гражданских правах; 2. Восстанавливать в правах в индивидуальном порядке исключительно хозяйственно закрепившихся спецпереселенцев в местах их вселения; 3. Развернуть массовую работу среди восстанавливаемых спецпереселенцев по их добровольному закреплению в трудпоселках; 4. Не допускать возвращения восстановленных в правах спецпереселенцев в районы их прежнего местожительства…»[142]
На этом рапорте Г. Г. Ягода поставил резолюцию: «Надо немедленно дать указание, что восстановление в правах не дает права отъезда. Если нет закона, то надо войти или в ЦК или в ЦИК. Составьте записку и приведите эти цифры. 5.1. Г. Я.»[143]. Не удовлетворившись этим, Г. Г. Ягода написал И. В. Сталину письмо следующего содержания (письмо датировано 17 января 1935 г.):
«Постановлением ЦИК СССР от 27/V-34 г. о восстановлении трудпоселенцев в гражданских правах, безусловно, предполагалось оседание восстановленных в местах поселения.
Однако, поскольку специального пункта в закон внесено не было, по мере восстановления в правах отмечены массовые выезды трудпоселенцев из мест поселения, что срывает мероприятия по освоению необжитых мест.
Вместе с тем, возвращение восстановленных трудпоселенцев в те края, откуда они были выселены, – политически нежелательно.
Считаю целесообразным издание ЦИКом Союза ССР дополнения к постановлению от 27 мая 1934 года, где должно быть указано, что восстановление в правах трудпоселенцев не дает им права выезда из места вселения»[144].
В постановлении ЦИК СССР от 25 января 1935 г. говорилось: «Восстановление в гражданских правах высланных кулаков не дает им права выезда из мест поселений»[145]. Это сильно девальвировало понятие «восстановление в правах». Если в 1932–1934 гг. восстановление в избирательных правах во многих случаях влекло за собой и освобождение из «кулацкой ссылки» и получение вслед за этим более или менее полноценного статуса полноправного гражданина, то с 1935 г. положение довольно резко изменилось. Теперь восстановленные в правах лишались возможности выезда из трудпоселков и сохраняли статус трудпоселенцев. Для них это событие мало что теперь меняло в их жизни, за исключением снятия некоторых ограничений по передвижению, выбору работы и места жительства внутри «кулацкой ссылки». Фактически в таком же положении оказались и остававшиеся в «кулацкой ссылке» восстановленные в правах в 1932–1934 гг., однако некоторым из числа последних в 1938–1941 гг. по решениям местных органов власти было разрешено покинуть трудпоселки и выехать к избранным ими местам жительства[146].
С 1932 г. установилась практика ограничений распространения соответствующих прав на членов семей восстановленных в правах. Это право распространялось только на жен и детей восстановленных в правах, а остальных членов семьи (родители, братья, сестры и др.) это не касалось. Если семья состояла из отца, матери и детей и в правах восстанавливался отец, то соответствующие права получали все члены данной семьи, а если в правах в такой семье восстанавливался кто-то из детей, не состоящий в браке и не имеющий собственных детей, то он (она) оставался единственным членом семьи, обладающим таким правом. В 1935–1936 гг. было восстановлено в правах 115 676 трудпоселенцев[147].
Однако восстановление в избирательных правах отнюдь не являлось синонимом полноправности. Трудпоселенцы по-прежнему ощущали себя несвободными, неполноправными людьми. В соответствии со статьей 135 принятой 5 декабря 1936 г. Конституции СССР трудпоселенцы были объявлены полноправными гражданами. На рубеже 1936/37 г. в трудпоселках царил эмоциональный подъем; многие надеялись, что им скоро разрешат вернуться в родные сёла и деревни. Вскоре наступило разочарование. Трудпоселенцам внушали, что хотя они и имеют теперь статус полноправных граждан, но… без права покинуть установленное место жительства. Это обстоятельство делало «полноправие» трудпоселенцев декларативным. В августе 1937 г. И. И. Плинер писал Н. И. Ежову в докладной записке: «За последние три-четыре месяца усилилась подача жалоб трудпоселенцами в центральные и местные правительственные учреждения, в которых они жалуются на то, что, несмотря на принятие новой Конституции, в их правовом положении не произошло никаких изменений»[148].
В конце 1936 – начале 1937 г. имели место отдельные факты возвращения бывших кулаков в сёла и деревни, где они проживали до раскулачивания. Некоторым из них по решениям местных органов власти были предоставлены дома, приусадебные участки и возвращена часть конфискованного движимого имущества. Однако подобная практика уже весной 1937 г. была пресечена. В разъяснении Генерального прокурора СССР А. Я. Вышинского от 14 апреля 1937 г., направленном в СНК СССР, отмечалось, что «лица, высланные за конкретные преступления, или как социально опасный элемент на определенный срок по отбытии этого срока имеют право вернуться в прежние места жительства», а лица, «высланные в порядке раскулачения в спецпоселки, в силу постановления ЦИК СССР от 25/1–1935 г. (Собр. Зак. СССР 1935 г. № 7 ст. 57) права возвращения в прежние места жительства не имеют»[149]. А в разъяснении Наркомата юстиции СССР от 14 апреля 1937 г. говорилось, что ст. 135 Конституции СССР «не имеет никакого отношения к вопросу о ссылке и высылке» и «ранее высланные не имеют права требовать своего возвращения на места прежнего жительства со ссылкою на 135 ст. Конституции СССР»[150].
После принятия Конституции СССР 5 декабря 1936 г. трудпоселенцы, как и все взрослые граждане, вносились в списки избирателей и участвовали в выборах в Верховный Совет СССР, республиканские и местные Советы. Например, в постановлении Президиума Верховного Совета РСФСР от 21 октября 1939 г. «О ходе подготовки к выборам в местные Советы депутатов трудящихся» указывалось: «Установить, что в спецпоселениях избирательные округа и избирательные участки по выборам в краевые, областные, окружные и сельские Советы депутатов трудящихся образуются на общих основаниях»[151].
Все это, однако, не могло заслонить в сознании трудпоселенцев очевидного факта, что они лишены свободы и фактически находятся в ссылке. Естественным поэтому было стремление несвободных людей вырваться на свободу. Широкий размах приняло бегство из «кулацкой ссылки», благо бежать из трудпоселка было несравненно легче, чем из тюрьмы или лагеря. Только с 1932 по 1940 г. из «кулацкой ссылки» бежали 629 042 человека, а было возвращено из бегов за тот же период–235 120 человек (табл. 2). Причем в некоторых районах сосредоточения «кулацкой ссылки» количество бежавших превысило число остававшихся в трудпоселках. Так, в 1938 г. специальная комиссия НКВД обследовала трудпоселки в Архангельской области и установила, что из 89,7 тыс. состоявших здесь на учете трудпоселенцев 38,7 тыс. находились в наличии, а 51,0 тыс. числились в бегах. Активного розыска беглецов обычно не велось. В той же Архангельской области коменданты трудпоселков объявляли их розыск только в том случае, если им случайно удавалось узнать, где проживают бежавшие[152].
До 1937 г. количество бежавших было значительно больше, чем возвращенных из бегов, но эта разница из года в год неуклонно сокращалась. В 1932 г. бежавших было в 5,5 раза больше, чем возвращенных из бегов, в 1933 г. – в 4,0 раза, в 1934 г. – на 92,8 %, 1935 г. – 29,6 %, 1936 г. – 13,5 % и в 1937 г. – на 16,0 %. С 1938 г. картина изменилась – теперь уже, наоборот, возвращенных из бегов стало больше, чем бежавших: в 1938 г. – на 12,6 %, в 1939 г. – на 12,9 %, в 1940 г. – на 3,0 % (см. табл. 2).
Трудно определить состав бежавших по возрасту, полу, национальности и т. д. В отчетах местных органов ОПТУ – НКВД иногда в общей форме констатировалось, что побеги совершают в основном юноши и молодые неженатые мужчины. Это, конечно, не могло не сказаться на трансформации половозрастного состава трудпоселенцев в сторону повышения удельного веса женщин, детей, а также мужчин старших возрастов.
Массовые побеги в основном молодых и здоровых людей приводили к существенному понижению доли трудоспособного контингента в составе трудпоселенцев. Например, в 1934 г. в трудпоселках «Западолеса», расположенных в Коми-Пермяцком округе, Ныробском и Красновишерском районах нынешней Пермской области (это были не все трудпоселки системы «Западолеса»), было выявлено более 2 тыс. семей с количеством до 5 тыс. человек, не имевших в своем составе ни одного трудоспособного. Эти семьи целиком состояли из инвалидов, вдов с малолетними детьми, стариков и прочих нетрудоспособных лиц[153].
Беглецам зачастую весьма сложно было адаптироваться вне «кулацкой ссылки». Это вызывалось не только отсутствием нужных документов и характеристик для прописки и устройства на работу, но и необходимостью скрывать свою подлинную биографию, невозможностью возвратиться в родные селения, где они жили до раскулачивания, и др. Все эти обстоятельства весьма усложняли жизнь беглецам и перспективы ее устройства «на воле». Однако наряду с этими обстоятельствами беглецам приходилось сталкиваться с факторами морально-психологического характера. Вырвавшись из «кулацкой ссылки», они как бы попадали в другую социальную среду, с несколько иным менталитетом и ценностными ориентирами. Например, при тогдашнем менталитете в обществе преобладало одобрительное и даже восторженное отношение к ликвидации кулачества как класса и выселению кулаков в «холодные края», а беглецам из «кулацкой ссылки» приходилось делать над собой усилия, чтобы подлаживаться под эти настроения.
После нескольких лет жизни в «кулацкой ссылке» побег нередко влек за собой серьезные материальные потери, так как приходилось бросать построенные собственными руками жилища, относительно налаженное приусадебное хозяйство и др. Ту часть беглецов, которая в той или иной степени адаптировалась в местах высылки, после побега чаще всего ожидало разочарование, вызванное практической невозможностью достаточно быстро компенсировать указанные потери. Если в «кулацкой ссылке» они прошли мучительный процесс адаптации, то после побега из нее им предстояло как бы повторить этот процесс, может быть, не столь мучительный, но далеко не легкий. И далеко не все были к этому готовы. Сюда же накладывалась ностальгия по своим родным и близким, остававшимся в местах высылки.
Руководствуясь этими мотивами, а также сталкиваясь «на воле» с многочисленными сложностями при адаптации как в бытовом, так и в моральнопсихологическом плане, десятки тысяч беглецов принимали решение вернуться в трудпоселки. В начале 1930-х гг. добровольные возвращения беглецов в спецпоселки были редкостью, но по мере налаживания там более или менее нормальной жизни их число неуклонно увеличивалось (см. табл. 5). Это было возвращение в родную социальную среду с ее особым менталитетом и морально-психологическим климатом, общей трагической судьбой, где бывшие беглецы в психологическом плане чувствовали себя более комфортно.
| Годы | Всего (чел.) | В том числе | |||
| насильно возвращенные | добровольно вернувшиеся | ||||
| чел. | в% | чел. | в % | ||
| 1935 | 33 238 | 20 133 | 60,6 | 13 105 | 39,4 |
| 1936 | 23 075 | 12 929 | 56,0 | 10 146 | 44,0 |
| 1937 | 17 384 | 9418 | 54,2 | 7966 | 45,8 |
| 1938 | 10 939 | 5382 | 49,2 | 5557 | 50,8 |
| 1939 | 8290 | 4493 | 54,2 | 3797 | 45,8 |
До 1933 г. спецпереселенцы почти полностью состояли из раскулаченных крестьян. В дальнейшем в их составе появилась сравнительно небольшая «примесь» в лице других категорий. В спецпоселки выселялись колхозники и единоличники по обвинениям в срыве и саботаже хлебозаготовительной и других кампаний, городской деклассированный элемент, «неблагонадежный элемент» из погранзон, а также лица, осужденные органами ОГПУ и судами на сроки от 3 до 5 лет с заменой отбывания срока в местах лишения свободы высылкой в спецпоселки. Специальным постановлением СНК СССР от 26 апреля 1933 г. городской деклассированный элемент, лица, высланные в связи с паспортизацией, а также осужденные органами ОГПУ и судами на срок от 3 до 5 лет с заменой отбывания срока высылкой в спецпоселки, во всех отношениях были приравнены к спецпе-реселенцам[155].
Во время проведения паспортизации весной и летом 1933 г. в Москве, Ленинграде и некоторых других крупных городах был проведен ряд крупномасштабных облав на бродяг, нищих, проституток и прочих полууголов-ных и уголовных элементов, уклонявшихся от «добровольного» выезда из этих городов на соответствующее расстояние (в Москве и Ленинграде – за 101-й километр, в Харькове – за 51-й километр и др.). Уже к 15мая 1933 г. в спецпоселки Западной Сибири из городов европейской части СССР поступило 7985 человек «деклассированного соцвредного элемента»[156]. Деклассированные элементы были начисто лишены такого качества, как трудолюбие. Этим они резко отличались от выселенных крестьян. Коменданты трудпоселков всеми силами старались избавиться от «трудового» пополнения в лице бродяг, нищих и т. п.
В 1933 г. были предприняты попытки организовать цыганские труд-поселки. Объектом этой идеи стали цыгане, кочевавшие в Подмосковье. В рапорте И. И. Плинера на имя Г. Г. Ягоды от 10 июля 1933 г. отмечалось: «Доношу, что операция выселения т. н. “иностранных” цыган из окрестностей Москвы, начатая 28 июня, окончена 9 июля. Всего за этот период изъято и выселено 1008 семей, 5470 человек, в том числе 1440 мужчин, 1506 женщин и 2524 детей. Весь указанный контингент направлен в гор. Томск в трудпоселки ОГПУ Зап. – Сиб. края, где будет расселен в отдельных посёлках по национальному признаку…»[157] Для транспортировки этих цыган было сформировано пять эшелонов, куда погрузили также принадлежавшее им имущество, включая лошадей. Однако идея цыганских труд-поселков рухнула в самой начальной стадии ее осуществления. Цыгане, прибыв в места высылки, упорно не желали здесь обживаться и при первой же возможности совершали массовые побеги. Уже осенью 1933 г. этот контингент трудпоселенцев фактически перестал существовать, так как почти все цыгане бежали. В документах нами не обнаружено никаких указаний о предпринятых мерах по возвращению их назад в места высылки.
В середине 1930-х гг. происходил заметный переход от социальноклассового принципа выселения больших масс людей к национальному. При этом было бы ошибкой возводить «китайскую стену» между принципами, на основании которых происходило раскулачивание, и мотивами последующих этнических чисток. На самом деле они гораздо больше взаимосвязаны, чем это кажется на первый взгляд. Например, на Украине и в Белоруссии в период кампании по раскулачиванию местные немцы и поляки рассматривались чуть ли не как поголовные кулаки. Среди отправленных в «кулацкую ссылку» из числа раскулаченных на Украине и в Белоруссии доля поляков была непропорционально велика[158]. Это являлось следствием того, что на практике применялся комбинированный социально-классовый и этнический принцип выселения – одновременно и антикулацкий, и антипольский. Таким образом, еще в ходе «ликвидации кулачества как класса» в 1930–1933 гг. (при которой национальность человека вроде бы не должна была иметь никакого значения) вызревали симптомы грядущих «чисток» по этническому признаку.
Первой депортацией, которую можно квалифицировать как частичную этническую чистку, стало выселение весной 1935 г. финского населения из погранполосы Ленинградской области и Карелии (решение об этом было принято Бюро Ленинградского обкома ВКП(б) 4 марта 1935 г.). Всего тогда было выселено 5059 финских семей общей численностью 23217 человек, из них 1556 человек попали в трудпоселки Западной Сибири, 7354 – Свердловской области, 1998 – Киргизии, 3886 – Таджикистана, 2122 – Северного Казахстана и 6301 – Южного Казахстана[159]. Эти люди сразу же получили статус трудпоселенцев, т. е. включены в контингент «бывшие кулаки» и в последующем никогда из него не вычленялись.
По постановлению СНК СССР № 776–120сс от 28 апреля 1936 г. была произведена основательная «очистка» от польского населения 800-метровой полосы вдоль тогдашней советско-польской границы. Всего, по данным на 11 октября 1936 г., были выселены 69 283 человека[160]. В течение четырех лет они находились в Казахстане в неопределенном правовом статусе, пока, наконец, по приказу ГУЛАГа от 30 октября 1940 г. не были приравнены к трудпоселенцам (к этому времени их численность на поселении в Казахстане уменьшилась до 41 772 человек)[161]. Кроме того, ряды трудпоселенцев пополнили несколько тысяч выселенных в 1937 г. из Закавказья курдов.
Включение десятков тысяч «неблагонадежных элементов» в состав трудпоселенцев приводило к тому, что термины «трудпоселенцы» и «бывшие кулаки» всё меньше становились синонимами. В конце 1940 г. в составе 977 110 трудпоселенцев 888 449 человек, или 90,9 %, являлись раскулаченными крестьянами с семьями, а 88 661 человек (9,1 %) были, так сказать, «примесью» из числа высланных из крупных городов, погранзон и др. (включая выселенных в течение 1935–1937 тт. финнов, поляков, курдов)[162].
В течение 1930-х гг. постепенно шла на убыль готовность наиболее непримиримой части спецпереселенцев к вооруженной борьбе за изменение своей жизни. В начале 1930-х гг. в местах спецпоселений имели место попытки организации партизанских отрядов, а иногда даже повстанческого войска. Самое крупное спецпереселенческое восстание за всю историю существования спецпоселенческой системы произошло в конце июля 1931 г. в зоне Парбигской комендатуры в Нарымском крае. В нем участвовало до 1,5 тыс. спецпереселенцев. Восстание было подавлено силами ОГПУ, милиции и вооруженного партийно-комсомольского актива. Потери у восставших только убитыми составили 105 человек. Организаторы этого восстания были осуждены, а часть активных участников (несколько сотен человек, включая членов семей) отправлена на поселение в зону отдаленной штрафной Александро-Ваховской комендатуры[163]. Позднее же действия подобного рода в «кулацкой ссылке» если полностью и не прекратились, то, во всяком случае, были сильно минимизированы.
В начале 1930-х гг. в спецпереселенческой среде были распространены «интервенционистские ожидания», суть которых сводилась к тому, что какое-то иностранное государство скоро нападет на Советский Союз и освободит их. Некоторые даже нашествия японских самураев ожидали как спасения. К середине 1930-х гг. подобные настроения довольно резко пошли на убыль. Один из спецпереселенцев, бывший «зажиточный труженик», как он себя назвал, А. И. Панов (Северный край) в апреле 1936 г. писал Сталину: «Нет никаких оснований опасаться, что в случае войны эти люди станут вредить словом или делом. Давно прошло то время, когда они мечтали о войне, как об избавлении и средстве восстановления царского строя. Было это да прошло! Давно они поняли, что победа японцев ли, германцев ли будет означать великую кабалу, что в результате таковой придется выплачивать все многомиллиардные царские долги с процентами за многие годы, что все лучшие земли отойдут победителям, что мы окажемся тем навозом, на который будут насаждать свою “цивилизацию”, свою “арийскую” или “самурайскую” “культуру”, что миллионы молодежи – цвет наций, населяющих Советский Союз (а в том числе и их дети) погибнут и т. д.». И. В. Сталин, прочитав это письмо, передал его Я. А. Яковлеву (заведующий Сельхозотделом ЦК), который написал: «Письмо умного, хитрого врага»[164].
Судя по этой резолюции, Сталин не поверил в искренность автора письма. И напрасно. Письмо было, безусловно, искренним, и в нём отражался наступивший перелом в сознании основной массы спецпереселенцев относительно своего поведения в случае иностранной военной интервенции – от потенциально коллаборационистского к патриотическому.
Десятки трудпоселков были организованы в непосредственной близости от государственной границы СССР. По данным на 1 января 1938 г., дислоцированными в пограничной зоне (на расстоянии менее 100 км от границы) являлись 129 трудпоселков с количеством трудпоселенцев в них 55 969 человек, из них в Мурманской обл. – соответственно 8 и 16 513, Ленинградской – 2 и 3494, Таджикской ССР – 17 и 9434, Казахской ССР –12 и 5241, Дальневосточном крае – 43 и 12988, Украинской ССР – 44 и 7108, Красноярском крае – 3 и 750[165]. Причем в понятие «граница» входило и побережье морей. Так, все указанные выше трудпоселки, нахо-лившиеся в Украинской ССР (территория нынешней Херсонской области), были отнесены к пограничным на том основании, что они располагались на расстоянии менее 100 км от Черного моря.
Некоторые трудпоселенцы убегали за границу. Но это были единичные случаи. Что касается основной массы трудпоселенцев, проживавших в непосредственной близости от границы, то чекисты и пограничники никогда не усматривали в их поведении каких-либо признаков, которые можно было бы истолковать как намерение уйти в сопредельные страны (Финляндию, Афганистан, Китай). Такое поведение трудпоселенцев нельзя объяснять только боязнью задержания при попытке перехода границы и последующего сурового наказания. Оно проистекало из традиционной крестьянской психологии, согласно которой другие страны рассматривались как чужой, «басурманский» мир. Свое же государство, которое хоть их и ограбило и выселило из родных селений, по-прежнему считалось своим государством, своей страной, родиной в широком плане. Трудпоселенцы были составной частью той геополитической и этносоциальной общности, называвшейся тогда советским народом, хотя судьба и забросила их как бы на обочину этой общности. Но только на обочину, а не вне ее. Несмотря на серьезные претензии к собственному государству, эти люди не могли преодолеть в себе психологический барьер, позволявший перейти в «басурманский» мир, в чужую этно-социальную среду. К тому же было ясно, что за кордоном им земли не дадут, что их там, скорей всего, ожидает участь безземельных чужаков и изгоев, а трудпоселенцы по духу оставались крестьянами, нацеленными на ведение индивидуального сельского хозяйства.
В 1930-х гг. шел не только процесс направления людей в «кулацкую ссылку», но и имел место незначительный обратный процесс – процесс освобождения оттуда. Например, только в 1934–1938 гг. из «кулацкой ссылки» было освобождено 31515 человек как «неправильно высланных»[166]. Десятки тысяч людей были освобождены в связи с направлением на учебу, вступлением в брак с нетрудпоселенцами, передачей на иждивение и по другим причинам. Однако эти факты освобождения не имели широкого размаха и не могли серьезно подорвать «кулацкую ссылку».
Одним из каналов освобождения из «кулацкой ссылки» являлась передача на иждивение. В циркулярном распоряжении ГУЛАГа от 29 декабря 1931 г. подчеркивалось, что передачу на иждивение следует производить только в крайних случаях[167]. На практике же эти «крайние случаи» исчислялись десятками тысяч. Коменданты трудпоселков вынуждены были оформлять передачу на иждивение одиноких инвалидов, больных неизлечимым недугом, престарелых, которые не могли самостоятельно обеспечить свое существование. Передача этих людей их родственникам – свободным гражданам, а также в дома старчества и т. п. осуществлялась только после того, как выяснялось, что в трудпоселках некому взять их на иждивение. Только в 1934–1938 гг. из «кулацкой ссылки» было освобождено посредством передачи на иждивение 33 565 человек[168].
Первым правовым актом, реализация которого стала впоследствии (в конце 1940-х – начале 50-х гг.) одним из главных каналов ликвидации «кулацкой ссылки», было постановление СНК СССР № 1143–280с от 22 октября 1938 г. «О выдаче паспортов детям спецпереселенцев и ссыльных», текст которого приводится ниже полностью:
«Детям спецпереселенцев и ссыльных при достижении ими 16-ти летнего возраста, если они ничем не опорочены, – паспорта выдавать на общих основаниях и не чинить им препятствия к выезду на учебу или на работу.
В целях ограничения въезда их в режимные местности, в графе 10 в выдаваемых паспортах делать ссылку на пункт 11 постановления СНК СССР № 861 от 28 апреля 1933 г, предусмотренную постановлением СНК СССР от 8 августа 1936 г. за№ 1441»[169].
Согласно этому постановлению, дети трудпоселенцев, если они лично ничем не были опорочены, по достижении 16-летнего возраста на персональный учета Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР не ставились. 16-летние юноши и девушки получали паспорта на общих основаниях и могли покинуть трудпоселки, но с ограничением проживания в режимных местностях. Однако в первые месяцы после выхода этого постановления никаких освобождений не производилось, так как сотрудники Отдела трудовых поселений, ОМЗ УНКВД и комендатур не знали, по какому принципу это делать. Причем они никак не могли получить соответствующего разъяснения от вышестоящих инстанций. В одной из докладных записок Отдела трудовых поселений в ЦК ВКП(б) говорилось: «Необходимо разъяснение, как применять постановление от 22/Х–1938 г. к достигшим 16-летнего возраста: к моменту издания постановления и позже или же ко всем детям трудпоселенцев, которые в момент высылки были моложе 16 лет. СНК дать такое разъяснение отказался. Необходимо ведомственное разъяснение, так как на местах идет большая путаница в этом вопросе»[170].
В разъяснении зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышева от 27 января 1939 г., направленном начальникам управлений РК милиции республик, краев и областей, указывалось, что паспорта «выдаются только детям спецпереселенцев и ссыльных, которым сейчас исполнилось 16 лет, если они лично ничем не опорочены и если они из спецпоселков и мест ссылки выезжают на учебу или на работу»[171]. Из этого разъяснения вытекало, что круг претендентов на освобождение по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. ограничивался узкими возрастными рамками 1922–1923 гг. рождения, да и то с оговорками (выезд на работу или учебу, отсутствие порочащих данных). В 1939 г. по указанному постановлению СНК СССР из «кулацкой ссылки» было освобождено 1824 человека, что составляло менее 0,2 % от общей численности трудпоселенцев на 1 января 1939 г.[172]
Практика освобождения и выдачи паспортов по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. только для лиц 1922–1923 гг. рождения вызывала недовольство десятков тысяч трудпоселенцев более старших возрастов, но которые в свое время в момент поступления в «кулацкую ссылку» были моложе 16 лет. От них и их родителей в различные инстанции поступали соответствующие прошения. В ряде случаев местные органы НКВД, а также местные партийные и советские органы признавали доводы этих людей вполне справедливыми и отмечали это в своих отчетах и докладных записках в республиканские и общесоюзные органы.
Все это возымело действие. В докладной записке зам. председателя СНК СССР А. Я. Вышинского от 11 ноября 1939 г. на имя В. М. Молотова выражалось несогласие с разъяснением В. В. Чернышова от 27 января 1939 г. «…Так как это разъяснение ограничивает право выезда на учебу и на работу детей спецпереселенцев и ссыльных, достигших шестнадцатилетнего возраста до издания вышеуказанного Постановления СНК СССР, – отмечал А. Я. Вышинский, – полагаю необходимым указанное разъяснение НКВД СССР отменить. Т.т. Вознесенский и Булганин проголосовали за отмену этого разъяснения. Прошу Ваших указаний». На этом документе В. М. Молотов поставил резолюцию: «За отмену незаконного распоряжения т. Чернышова. В. Молотов»[173]. В письме А. Я. Вышинского от 21 ноября 1939 г. на имя В. В. Чернышова (копия – прокурору СССР М. И. Панкратьеву) говорилось, что СНК СССР отменяет разъяснение НКВД СССР от 27 января 1939 г.[174]
В связи с отменой в конце 1939 г. январского (1939 г.) разъяснения НКВД СССР, фактически ограничивавшего круг освобождаемых по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. только лицами 1922–1923 гг. рождения, ситуация с этой проблемой в 1940 г. резко изменилась. Теперь на освобождение по этому постановлению могли претендовать трудпоселенцы, которым в момент поступления в «кулацкую ссылку» в 1930–1931 гг. и позднее не было 16 лет. Нижняя планка претендентов на освобождение опустилась до значительного числа лиц 1915–1916 гг. рождения, а верхняя передвинулась в 1940 г. на лиц 1924 г. рождения (по мере достижения 16-летнего возраста). В 1940 г. по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. был освобожден 77 661 трудпоселенец, или в 42,6 раза больше, чем в 1939 г.[175]
Освобождение в 1939–1940 гг. почти 80 тыс. молодых трудпоселенцев по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. отнюдь не означало, что в «кулацкой ссылке» не осталось людей соответствующих возрастов. В ней продолжали находиться десятки тысяч людей, которые по возрасту могли бы быть освобождены. Одни по каким-то причинам не подавали соответствующих заявлений и, естественно, продолжали оставаться на учете труд-поселений, другие, подав заявления, не могли четко и внятно объяснить, на какую именно работу или учебу они собираются выехать из трудпоселков. В толковании понятия «порочащие факты» царили субъективизм и волюнтаризм. Случалось, что освобождались почти все подавшие заявления, за исключением имевших в своем активе серьезные правонарушения. В то же время в ряде трудпоселков при рассмотрении заявлений производился значительный отсев за счет включения в «порочащие факты» игру в карты, употребление спиртных напитков, драки и потасовки между подростками, недостаточно вежливую манеру разговора с начальством и др.
Вплоть до 1940 г. оставался открытым вопрос о призыве на военную службу бывшей трудпоселенческой молодежи, освобожденной из «кулацкой ссылки» по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г. и другим решениям.
27 февраля 1940 г. вышло указание Главного управления РККА «О порядке приписки к призывным участкам трудпереселенческой молодежи», в котором говорилось (приводим весь текст):
«1. На основании статьи 30 Закона о всеобщей воинской обязанности к категории лиц сосланных и высланных относятся также и трудпе-реселенцы.
Призывников из числа трудпереселенческой молодежи, состоящей на учете местных органов ОТП ГУЛАГ НКВД, к призывным участкам не приписывать, учет их не вести и в Красную Армию и флот не призывать.
Лица, указанные в статье 30 Закона о всеобщей воинской обязанности, также не подлежат приписке к призывным участкам.
2. На основании постановления СНК СССР за № 1143–280с от 22 октября 1938 года, дети трудпоселенцев при достижении 16-летнего возраста, если они лично ничем не опорочены, освобождаются из трудовых поселков с выдачей паспортов, но с ограничением проживания в режимных городах.
Освобожденная из трудовых поселков призывная молодежь подлежит приписке к призывным участкам и призыву в Армию с зачислением в кадровые части по особому указанию НКО СССР»[176].
Таким образом, указание ГУ РККА от 27 февраля 1940 г. подтвердило незыбленность прежней практики, а именно: все лица, сохраняющие статус трудпоселенца, на военную службу не призываются. Исключение делалось только для молодежи, освобожденной по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 г., т. е. для лиц, уже не имевших статуса трудпоселенца.
К концу 1930-х гг. подавляющее большинство трудпоселенцев продолжало оставаться без паспортов. Они не выдавались даже трудпоселенцам, работавшим в угольных шахтах и проживавшим в шахтных поселках бок о бок со свободными гражданами. В августе 1939 г. зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышев в письме на имя секретаря Президиума Верховного Совета СССР А. Ф. Горкина сообщал: «Трудпоселенцам, проживающим в зоне шахтных поселков, паспорта выдаваться не будут. Этот контингент будет прописываться по справкам комендатур трудпоселков…»[177] Во второй половине 1939 г. некоторым трудпоселенцам, работавшим на строительстве, лесосплаве и в других отраслях народного хозяйства по трудовым соглашениям, заключенным между ними и хозорганами, было разрешено выдавать паспорта с отметкой в графе 10-й: «Годен для проживания в таком-то районе». Лица, вступившие в брак с нетрудпоселенцами, обычно получали право на выезд в избранные ими места жительства и на получение паспортов.
В апреле 1939 г. Л. П. Берия представил в ЦК ВКП(б) и СНК СССР на утверждение проект партийно-правительственного постановления об «уточнении правового положения трудпоселенцев». По своей сути проект был ориентирован на наиболее радикальное за все 1930-е годы реформирование «кулацкой ссылки». В частности, предусматривалось упразднение комендатур с возложением функций последних на районные отделы милиции. Однако НКВД сделал всё возможное, чтобы не допустить такой «реформы», вследствие которой могла быть нарушена создававшаяся в течение почти десятилетия система «трудовой ссылки». Проект обсуждался и уточнялся на протяжении почти двух лет, пока, наконец, в марте 1941 г. руководство НКВД само не уведомило СНК о «неактуальности этого вопроса» и не попросило «проект с обсуждения снять»[178].
По нашим оценкам, общее число раскулаченных в 1929–1933 гг. и позднее крестьян (всех трех групп) могло максимально составлять 3,5 млн, из них порядка 2,1 млн побывали на спецпоселении («кулацкой ссылке»). Всего, по нашим расчетам, в период 1930–1940 гг. через спецпоселение в форме «кулацкой ссылки» прошли около 2,3 млн человек, включая «примесь» в лице городского деклассированного элемента, высланного из по-гранзон «сомнительного элемента» и др. В 1940 г. в «кулацкой ссылке» оставалось около 1 млн человек, и, следовательно, убыль за 1930–1940 гг. составила около 1,3 млн (2,3 млн – 1,0 млн), из них умерших было не более 600 тыс., а бежавших и освобожденных – свыше 700 тыс.
Экспроприация «эксплуататоров-кулаков» являлась составной частью политики «ликвидации эксплуататорских классов» и оправдывалась «государственными интересами» и «интересами трудового народа». Выселение людей с конфискацией их собственности органически вписывалось в теорию и практику «классовой борьбы» (в их большевистском понимании). Спецпоселенческая система («кулацкая ссылка») зародилась и стремительно росла в условиях «форсированного строительства социализма» и служила местом ссылки и «перевоспитания» для многих из тех, кого политическое руководство и карательные органы рассматривали как мешающих или вредящих указанному строительству. Сюда же была интегрирована идея спецколонизации, т. е. освоения необжитых и малообжитых земель посредством насильственных переселений.
В течение 1930-х гг. «кулацкая ссылка» прошла определенные этапы в своем развитии – от зарождения в страшных родовых муках до относительной стабилизации. Сложился особый социальный слой – спецпереселенцы (трудпоселенцы), близкий поначалу по своему положению к политическим ссыльным, но в последующем имевшим тенденцию эво-люционизировать в сторону обычного гражданского населения. Эта эволюция постоянно находилась в стадии процесса, который по разным причинам то ускорялся, то замедлялся, но… не завершался. Можно сказать, что к 1940 г. «кулацкая ссылка» находилась в зените своего развития, а дальше начался её закат, вызванный рядом факторов, о чем речь в отдельной статье.
Глава третья
СОДРУЖЕСТВО ГОРОДА И ДЕРЕВНИ В ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ
1938–1941 гг
История советского общества в предвоенные 1938–1941 гг. относится к числу наименее исследованных периодов отечественной истории XX века. Даже в официальной советской историографии ему уделялось явно недостаточное внимание. В различных трудах по истории СССР, истории КПСС и др. период 1938–1941 гг. освещался в основном ском-канно, схематично и как-то скороговоркой. В постсоветской же литературе история советского общества в предвоенные годы либо совсем перестала исследоваться, либо же затрагивались некоторые аспекты, представляемые чаще всего в разоблачительном или карикатурном виде.
А ведь речь идет о том поколении нашего народа, которому предстояло в недалеком будущем выдержать тяжелейшее испытание в виде Великой Отечественной войны и одержать в ней Великую Победу. Один только этот аргумент, казалось бы, должен был вызвать повышенный интерес исследователей к изучению отечественной истории периода 1938–1941 гг.
Конечно, в рамках настоящей статьи невозможно осветить все основные аспекты истории советского общества в 1938–1941 гг. В ней сделан акцент на освещение проявлявшегося в различных формах содружества города и деревни, рабочего класса и крестьянства.
Состоявшийся 10–21 марта 1939 г. XVIII съезд ВКП(б) утвердил директивы по составлению третьего пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР на 1938–1942 гг. Применительно к сельскому хозяйству был взят курс на ускорение темпов развития сельскохозяйственного производства, преодоление его чрезмерного отставания от темпов роста промышленности. Валовая продукция сельского хозяйства в ценах 1926–1927 гг. должна была возрасти с 20,1 млрд руб. в 1937 г. до 30,5 млрд руб. в 1942 г., т. е. на 52 %[179]. Среднегодовой прирост продукции сельского хозяйства за вторую пятилетку (1933–1937) составлял почти 2 млрд руб. В новом пятилетии намечалось увеличить этот показатель до 3,9 млрд руб. Производство валовой продукции сельского хозяйства на душу населения в 1942 г. предполагалось довести до 230 руб. вместо 135,5 руб. в 1937 г.[180]
С высоты сегодняшнего времени ясно, что эти планы в отношении сельского хозяйства были чересчур оптимистическими, почти утопическими. На наш взгляд, было бы большим достижением, если они к концу третьей пятилетки в 1942 г. были выполнены хотя бы наполовину (если бы их осуществление не прервала начавшаяся 22 июня 1941 г. Великая Отечественная война).
На укрепление материально-технической базы сельского хозяйства в первую пятилетку было вложено 1,5 млрд руб., во вторую–6,3 млрд, в третью– 5 млрд руб. Снижение капиталовложений в сельское хозяйство в третьей пятилетке по сравнению со второй в значительной мере являлось следствием постоянного увеличения расходов бюджета на нужды обороны. За 1938–1940 гг. расходы на оборону составили более 11,9 млрд руб. (24,4 % всех расходов) вместо 4,7 млрд во вторую пятилетку (12,7 % расходов бюджета). При этом в 1940 г. расходы на оборону составили почти 5,7 млрд руб. (32,6 % бюджета СССР), а на 1941 г. планировалось 8,3 млрд руб. (43,4 % бюджета)[181].
В течение первых двух пятилеток (1928–1937) были выполнены масштабные задачи по индустриализации страны. Этот процесс продолжался и в дальнейшем. С 1938 г. и до начала Великой Отечественной войны было сдано в эксплуатацию до 3 тыс. заводов, фабрик, шахт, электростанций и других предприятий. В 1940 г. объем основных фондов промышленности был выше, чем в 1928 г., в 8,1 раза, тогда как в 1937 г. – в 5,3 раза[182].
Согласно Всесоюзной переписи 1939 г., численность населения СССР составляла 170,6 млн, из них 56,1 млн – городское и 114,5 млн – сельское. Если в 1926 г. удельный вес городского населения составлял 18 %, то в 1939 г. – 33 %[183]. Это говорит о том, что процесс урбанизации имел постоянный и нарастающий характер. К 1941 г., с учетом присоединенных к СССР республик Прибалтики, западных областей Украины и Белоруссии, Правобережной Молдавии и Северной Буковины, численность населения СССР оценивалась в 194,1 млн (есть и другие оценки), из них 63,1 млн – городское (33 %) и 131,0 млн – сельское (67 %)[184]. Рождаемость была значительно выше смертности. За 1940-й год только за счет превышения рождаемости над смертностью прибавка населения СССР составила 2,8 млн человек (7,0 млн родившихся – 4,2 млн умерших). Количество рабочих и служащих за период 1938–1940 гг. увеличилось на 4,5 млн (с 26,7 млн до 31,2 млн). В 1940 г. численность рабочего класса в «чистом виде» составляла 19,7 млн, а с учетом МОП (младшего обслуживающего персонала), работников охраны и персонала артелей промкооперации – 23,7 млн[185]. В таблице 1 представлена социальная структура населения по данным Всесоюзной переписи 1939 г.
Не следует отождествлять понятия «сельское население» и «занятые в сельском хозяйстве». Разница между ними исчислялась десятками миллионов людей. В 1939 г. общая численность сельского населения составляла 114,5 млн, из них 86,1 млн человек (включая членов семей) были заняты в сельскохозяйственном производстве. Что касается остальных 28,4 млн сельского населения (114,5 млн – 86,1 млн), то они в основном представляли из себя рабочих и служащих с семьями, занятых в промышленности, строительстве, транспорте, связи, торговле, общественном питании, просвещении, здравоохранении и т. д.[186]
| №№ пп | Социальные группы | Всего | В том числе | |
| городские | сельские | |||
| 1 | Рабочие | 32,1 | 19,5 | 12,6 |
| Социальные группы | Всего | В том числе | ||
| городские | сельские | |||
| 2 | Колхозники | 46,2 | – | 46,2 |
| 3 | Интеллигенция и служащие | 14,1 | 9,4 | 4,7 |
| 4 | Руководители партийных, государственных и прочих учреждений и организаций | 2,5 | 1,3 | 1,2 |
| 5 | Кооперированные кустари | 2,2 | 1,3 | 0,9 |
| 6 | Крестьяне-единоличники | 2,2 | – | 2,2 |
| 7 | Некооперированные кустари | 0,6 | 0,2 | 0,4 |
| 8 | Прочие | 0,1 | Нет сведений | |
| ИТОГО: | 100 | 31,7 | 68,2 | |
В 1938–1940 гг. значительная часть тех крестьян, которые ранее упорно цеплялись за единоличные хозяйства, все-таки не выдержала наложенного на единоличников налогового пресса и вступила в колхозы. Уровень коллективизации сельского хозяйства в целом по СССР (в границах до 17 сентября 1939 г.) повысился по числу крестьянских дворов с 93 % в 1937 г. до 96,9 % в 1940 г., а по посевной площади – соответственно с 99,1 до 99,9 %[187].
В предвоенные годы была проведена большая работа по ликвидации хуторов и сселению хуторян в села и деревни. Хотя хуторяне в массе своей и считались членами колхозов, но само существование обособленных хуторов противоречило колхозно-совхозной системе. В 1939 г. (в старых границах) в Белоруссии насчитывалось 134 тыс. хуторов, в каждом из которых было не более трех дворов, на Украине – 151 тыс., в Смоленской области –113 тыс., Калининской (Тверской) – 52 тыс., Ленинградской – 26 тыс. и т. д. Всего по СССР в начале 1939 г. на хуторах и в мелких поселках (до 10 дворов) проживало свыше 800 тыс. семей колхозников[188]. Масштабная работа по ликвидации хуторской системы началась летом 1939 г., и к началу 1941 г. было сселено 689,2 тыс. крестьянских дворов, ранее находившихся на хуторах и в мелких поселках[189]. Это составляло примерно 86 % от бывших хуторских хозяйств. В 1941 г. число крестьянских хуторских дворов (не сселенных) снизилось до 112,2 тыс.[190]
В результате такого сселения, а также укрупнения мелких колхозов общее число колхозов несколько уменьшилось – с 242,5 тыс. в 1937 г. до 235,5 тыс. в 1940 г.[191]
В 1938–1941 гг. довольно интенсивно шел процесс перехода кочевых и полукочевых хозяйств на прочную оседлость. Это касалось, прежде всего, хозяйств оленеводческого направления с подсобными рыболовными и охотничьими промыслами. Характерна в этом отношении история эвенкийского колхоза «Северный луч» (Зейский район), который с момента организации в 1933 г. кочевал по долинам рек Зеи, Купури и Тока и лишь в 1939 г. обосновался в устье Ирикана. Здесь возник поселок. В колхоз «Северный луч» к этому времени вошло до 50 семейств, а в их общественном стаде насчитывалось около 18 тыс. оленей[192].
К концу второй пятилетки была проведена техническая реконструкция сельского хозяйства, т. е. осуществлена в основном механизация наиболее трудоемких производственных процессов земледелия. XVIII съезд ВКП(б) впервые поставил задачу «завершить в третьей пятилетке комплексную механизацию сельскохозяйственных работ»[193]. Для этого необходимо было, во-первых, обеспечить полное удовлетворение потребности сельского хозяйства в тракторах и комбайнах, а также в прицепном инвентаре соответственно наличию и типам тракторов; во-вторых, обратить особое внимание на механизацию трудоемких процессов в животноводстве и производстве технических культур; в-третьих, увеличить выпуск конного прицепного, в особенности транспортного, инвентаря; в-четвертых, расширить производство простейших зерноочистительных машин и, наконец, увеличить выпуск аппаратуры по борьбе с вредителями и болезнями сельскохозяйственных растений. Предполагалось широко развернуть строительство мелких колхозных гидростанций, ветросиловых и газогенераторных электроустановок на местном топливе.
Рабочие индустрии продолжали играть решающую роль в укреплении материально-технической базы молодого колхозного строя. К началу третьей пятилетки производство абсолютного большинства тракторов для сельского хозяйства было сконцентрировано на Сталинградском, Челябинском и Харьковском тракторных заводах, а производство комбайнов и других сельхозмашин – на 15 заводах (ростовские заводы Ростсельмаш и «Красный Аксай», запорожский завод «Коммунар», одесский завод им. Октябрьской революции, Люберецкий завод сельскохозяйственного машиностроения им. Ухтомского, Гомсельмаш и др.).
В связи с ростом оборонных заказов планы производства тракторов для сельского хозяйства стали значительно сокращаться. Если в 1938 г. на Сталинградском тракторном заводе было запланировано 9312 тракторов сельскохозяйственного назначения, то в 1939 г. – только 7520, или на 1792 трактора меньше[194]. Уменьшалось производство сельскохозяйственного машиностроения. Выпуск зерноуборочных комбайнов упал с 43,9 тыс. в 1937 г. до 12,8 тыс. в 1940 г., плугов тракторных – с 96,4 тыс. до 38,4 тыс., сеялок тракторных – с 62,9 тыс. до 21,4 тыс., тракторных культиваторов – с 68,1 тыс. до 32,3 тыс., жаток-самосбросок – с 25,3 тыс. до 16 тыс. и т. д.[195]
В то же время производство более простых видов сельскохозяйственных машин и орудий возросло. Так, выпуск конных плугов увеличился с 15,8 тыс. шт. в 1937 г. до 34,3 тыс. в 1940 г., конных сенокосилок – с 24,2 тыс. до 46,4 тыс. шт. и т. д.[196]
В третьей пятилетке было сконструировано и освоено свыше 70 новых типов сельскохозяйственных машин: хлопкоуборочные машины, льнокомбайны, картофелесажалки, тракторные зерно- и травосеялки, разнообразные специальные пропашные, посадочные, прополочные и уборочные машины[197]. К началу войны первенец советского комбайностроения запорожский завод «Коммунар» выпустил 95 934 комбайна[198]. В 1940 г. на Ростсельмаше было освоено производство широкозахватного дискового лущильника. Ростовский завод «Красный Аксай» выпускал главным образом культиваторы и жатки. В 1938 г. завод Рязсельмаш приступил к выпуску картофелеуборочных машин. Коллектив одесского завода им. Октябрьской революции продолжал работать над созданием новых, более совершенных марок плугов. Коллектив кировоградского завода сельскохозяйственных машин «Красная Звезда» выпускал тракторные зерновые сеялки, молотилки и т. д. За 1938 – июнь 1941 г. колхозы и совхозы Белоруссии от завода «Гомсельмаш» получили около 70 тыс. сенокосилок, зерновых сортировок, молотилок, веялок и другой техники[199]. В Западной Сибири в 1940 г. выпускали сельскохозяйственную технику 17 заводов («Автотракгородеталь», им. В. В. Куйбышева и им. Коминтерна в Омске, «Сибметаллстрой» в Новосибирске и др.)[200]. Заводы Узбекистана – Ташсельмаш, Чирчиксельмаш и др. – обеспечивали сельское хозяйство сеялками, тракторными и конными культиваторами, машинами для работы на хлопковых полях, ирригационной и другой техникой[201]. Значительную помощь селу оказывали также предприятия местной промышленности.
В улучшении качества сельскохозяйственной техники важную роль играло творческое содружество рабочих, инженеров и техников заводов с сельскими механизаторами. Так, в 1939 г. по инициативе партийной организации на Ростсельмаше проводились совещания по улучшению конструкций выпускаемых комбайнов с участием механизаторов. Передовые комбайнеры внесли много конструктивных предложений. В результате в процесс изготовления комбайна было внесено 52 изменения[202]. После уборочного сезона – это стало традицией – на запорожском заводе «Коммунар» созывались конференции по качеству комбайнов, в работе которых участвовали комбайнеры из различных сельскохозяйственных зон страны. Эти конференции давали ценный материал для усовершенствования комбайна, его модернизации[203]. Личное общение, переписка, совместные встречи помогали не только улучшить качество сельскохозяйственных машин, но и способствовали дальнейшему упрочению дружбы рабочих и крестьян.
В настоящие праздники заводских коллективов превращались дни выпуска юбилейной сельскохозяйственной техники. Именно это произошло 30 марта 1940 г. на Челябинском тракторном заводе, когда с его конвейера сошел 100-тысячный трактор[204].14 июня 1940 г. с главного конвейера «Ростсельмаша» сошел 50-тысячный комбайн[205].
Большой вклад в укрепление материально-технической базы сельского хозяйства вносили рабочие-автомобилестроители. Основными поставщиками грузовых автомобилей в сельское хозяйство были коллективы Московского и Горьковского автозаводов.
Несмотря на сокращение производства тракторов и сельхозмашин, техническое оснащение сельского хозяйства в 1938–1941 гг. превышало уровень второй пятилетки. К началу 1941 г. оно располагало 684 тыс. тракторов (в 15-сильном исчислении) вместо 561 тыс. в 1937 г., 182 тыс. зерноуборочных комбайнов, 228 тыс. грузовых автомобилей. В составе тракторного парка увеличился удельный вес тракторов с дизельным двигателем[206]. Однако значительную роль продолжали играть машины конной тяги.
Основная масса тракторов и другой сельскохозяйственной техники, которой пользовались колхозы, сосредоточивалась на государственных предприятиях – машинно-тракторных станциях (МТС). При этом МТС и колхозы были производственно самостоятельны: свои производственные задания, нормы выработки, сдельные расценки, раздельный учет выполненной работы и оплаты труда, раздельная административная и финансовая ответственность за результаты работы.
Взаимоотношения МТС с колхозами регулировались на основании утвержденного типового договора. МТС брали на себя обязательства по производственно-техническому обслуживанию колхозов, оказанию постоянной помощи в организационно-хозяйственном укреплении путем агрономического обслуживания, составления производственно-финансовых планов, внедрения правильных севооборотов, подготовки кадров и постановки учета. Колхозы, в свою очередь, должны были последовательно проводить все предусматриваемые договором агротехнические мероприятия, своевременно рассчитываться за работы с МТС.
Сокращение производства одних видов сельскохозяйственной техники и расширение выпуска других сразу же сказались на снабжении ею колхозов и МТС. Если во второй пятилетке тракторный парк МТС ежегодно в среднем увеличивался на 48,5 тыс. ед., то в третьей пятилетке – только на 13,8 тыс.[207] Но если во второй пятилетке происходило, так сказать, первоначальное насыщение сельского хозяйства,! техникой, то в третьей механизация развивалась на основе относительно высокого уровня производительных сил. Вот почему даже в трудных условиях предвоенного времени материально-техническая база сельского хозяйства все же продолжала расти и крепнуть, несмотря на замедлившийся темп.
Тракторный парк МТС вырос не только количественно, существенным образом изменилась и его структура. Накануне войны в составе тракторного парка МТС имелось восемь типов тракторов. Увеличилось количество мощных гусеничных тракторов (ЧТЗ С-60, ЧТЗ С-65, СТЗ НАТИ и др.). Впервые появились газогенераторные тракторы, работающие на более дешевом твердом топливе. Количество тракторов в МТС возросло с 365,8 тыс. в 1937 г. до 435,3 тыс. в 1940 г., а их мощность на крюке – соответственно с 6,7 млн до 8,4 млн л.с.[208] Комбайновый парк МТС увеличился с 104,8 тыс. в 1937 г. до 153,4 тыс. в 1940 г.[209]
В 1938–1940 гг. было образовано свыше 1,2 тыс. новых МТС, и их общая численность возросла с 5818 в 1937 г. до 7069 в 1940 г. МТС охватывали в 1940 г. своим обслуживанием 85 % колхозов (200,0 тыс. из 235,5 тыс.)[210]. Те колхозы, которые пока не обслуживались МТС, использовали имевшиеся у них тракторы и другую технику самостоятельно.
Среднегодовой темп увеличения числа МТС в 1938–1940 гг. оставался высоким, но он все же был значительно ниже темпа второй пятилетки, когда осуществлялись главные задачи технической реконструкции сельского хозяйства. Ежегодно тогда в стране строилось по 674 новые МТС, а в годы третьей пятилетки – только 417, причем этот рост происходил не только за счет строительства новых, но и за счет разукрупнения старых МТС[211].
Во многих МТС наиболее больной и сложной проблемой являлись организация и осуществление своевременного и качественного ремонта тракторов, комбайнов и другой техники. Еще к концу второй пятилетки ремонтное дело было «узким местом» в работе МТС. В третьей пятилетке число тракторов, тракторных плугов и сеялок в МТС, «не готовых к использованию в весенних работах», т. е. фактически негодных, значительно превышало годовое поступление новой техники.
От рабочих ремонтных предприятий в этих условиях требовалась высокая организованность и слаженность в работе, мобилизация всех имеющихся возможностей повышения производительности труда.
Поделиться книгой: