Молот Люцифера

В ее быстрой улыбке промелькнуло недвусмысленное обещание. Барри охватило возбуждение. Надо же, а Прайс спит со своей секретаршей!

«Полагаю, – подумал он, – если бы об интрижке прознали в департаменте, они бы ее не одобрили. Ну и наплевать».

Внезапно он понял, что наступила тишина: здание должно было гудеть от слабой вибрации турбин – ощущение, порождаемое мегаваттами, вливающимися в сеть, питающими Лос-Анджелес и его промышленность – но ничего такого не было. Внизу прямоугольного здания размещались турбины: замечательные машины, венец человеческой изобретательности, чудо инженерии, весящее сотни тонн и сбалансированное до микрограммов, способное вращаться с фантастической скоростью без намека на вибрацию…

Почему люди никак не могут осознать этого? Почему не всем дано понять красоту машин? Их великолепие?

– Выше нас работают бригады, – сказала Долорес, читая его мысли. – Может, нам позволят закончить.

– Вот так новость! – воскликнул Барри. – Нет, пожалуй, не надо. Чем меньше о нас сообщают, тем лучше для нас. Сумасшествие какое-то.

Долорес кивнула и направилась к окну. Взгляд ее перенесся через долину Сан-Хоакин к горной цепи Темблор Рейндж в тридцати милях отсюда.

– Дымка, – произнесла секретарша. – Когда-нибудь…

– Да, – обрадовался Прайс.

Южную Калифорнию следовало обеспечить электроэнергией, но при нехватке природного газа оставались лишь две возможности: уголь либо ядерная энергия. Но, сжигая уголь, непременно получаешь дым и смог.

«У нас лишь один выход, – говорил Барри. – И мы побеждаем всякий раз, когда проводят референдум. Казалось бы, даже юристы и политики должны понять».

Он знал, что проповедует обращенным, но поговорить с кем-то было бы полезно, с любым, кто посочувствовал бы. Кто разделял бы его точку зрения.

На письменном столе загорелась лампочка. Долорес, озарив Барри прощальной улыбкой, поспешила к двери – встречать очередную делегацию.

Прайс приготовился прожить еще один долгий день.

Лос-Анджелес, утренний час пик. Потоки машин, привычный смог и запах выхлопных газов, несмотря на Санта-Ану, которая буйствовала целую ночь. Принесенные с побережья клочья тумана рассеиваются под порывами теплого ветерка, дующего с материка. В такие суматошные дни на дорогах обычно пробки – но необязательно из-за бестолковых водителей. Большинство по утрам ездят определенным маршрутом в одно и то же время. И секут, что к чему. Вот полюбуйтесь: автомобили подъезжают, строго соблюдая заведенный порядок, и отъезжают точно в соответствии с ним, никто не пересекает встречной полосы.

Эйлин не однажды это подмечала. Несмотря на комиков, благодаря которым над калифорнийскими водителями смеялся весь мир, правила они соблюдали гораздо лучше, чем водители где бы то ни было еще. А значит, для того чтобы вести машину, не требовалось быть семи пядей во лбу.

Эйлин тоже соображала, что к чему.

Сложившийся шаблон теперь менялся у нее лишь изредка. Пять минут на чашку кофе, последнюю перед выездом на шоссе. Чашку поставить на маленькую подставку, купленную в «Дж. С. Уитни». Еще пять минут, чтобы причесаться. Наконец-то она проснется настолько, чтобы поразмыслить о работе. Полчаса уйдет на то, чтобы добраться до «Сантехнического оборудования Корригана» в Бербанке, а за это время можно успеть многое, если включить диктофон. Без диктофона Эйлин бы нервничала, при малейшем заторе от чувства собственной беспомощности стучала бы кулаком по приборному щитку.

«Вторник. Пристать к Корригану насчет водяных фильтров, – забубнил ее внутренний голос, – пара наших клиентов установила эти штуковины, не зная, что там не хватает деталей». Эйлин кивнула. Она уже обо всем позаботилась. Ей удалось утихомирить гнев здоровяка, который чем-то смахивал на баржу и, как выяснилось, состоял в родстве с одним из крупнейших застройщиков долины. Весьма показательно: можно лишиться крупной сделки из-за рядовой продажи.

Включив перемотку, она начала диктовать:

– Четверг. Работникам склада проверить фильтры. Обратить внимание на наличие всех необходимых частей. Послать письмо изготовителю.

Затем снова перемотала ленту.

Эйлин Сьюзан Хэнкок исполнилось тридцать четыре. Она считалась бы очень хорошенькой, если бы не руки, постоянно находящиеся в движении, и не улыбка – славная, но вспыхивающая всегда слишком внезапно, как сигнальная лампочка…. и, конечно, если бы не походка: у нее была привычка всегда идти впереди.

Однажды ей сказали нечто символичное: дескать, она обгоняет других и физически и эмоционально. Собеседник не упомянул слово «интеллектуально», а если бы и произнес нечто такое, Эйлин бы ему не поверила. Зато утверждение в общем и целом оказалось верно. Она твердо решила стать чем-то большим, чем секретарша, причем задолго до того, как появилось движение за права женщин. Ей удалось добиться цели – несмотря на то что пришлось поднимать на ноги младшего брата.

Если она и заговаривала об этом, то только со смехом – слишком банальной выглядела ситуация. Братишка заканчивает колледж благодаря помощи старшей сестры, которая никуда так и не поступила. И парень женится благодаря ее содействию – а сама она замуж не выходит. Однако в действительности ни то ни другое правдой не являлось. Учеба была ей противна. Хотя иногда Эйлин втихаря думала, что ее устроил бы по-настоящему хороший колледж, где студента заставляют думать. Но просиживать в аудиториях, где почасовики читают лекции по книгам, которые она уже проштудировала, и не могут научить ее ничему, чего бы она уже не знала, – нет, ей нет нужды тратить время на такое «обучение»! Поэтому образование она отвергла отнюдь не по финансовым соображениям.

Что до замужества, то просто не нашлось никого, с кем Эйлин могла бы ужиться. Конечно, она попробовала – с лейтенантом полиции (и наблюдала, как он нервничает оттого, что у них нет свидетельства о браке). Их отношения, такие добрые вначале, полностью разрушились, причем менее чем за месяц. Потом ей опять подвернулся бойфренд, но женатый, и уходить от своей благоверной он не собирался. Третий уехал на восток в командировку (вроде бы только на сезон) – и не вернулся даже по прошествии четырех лет. Следующий также куда-то пропал…

«Мне и так неплохо», – говорила себе Эйлин, когда в голову лезли всякие мысли. Мужчины говорили, мол, она «нервная», а может, у нее чрезмерно активна щитовидная железа – в зависимости от полученного образования и словарного запаса. И отношения с ней сохранять не пытались. Она обладала острым язвительным умом и использовала его на полную мощность. И ненавидела нудную пустую болтовню. Разговаривала она не в меру быстро, хотя голос ее мог бы считаться приятным – чуть сиплый от чрезмерного курения.

Уже восемь лет она ездила этим маршрутом. Эйлин машинально перестроилась в четвертый ряд. Свернула. Много лет назад, она проехала здесь прямо, затормозила у ближайшего съезда и отправилась обратно пешком, поглазеть на лабиринт бетонных спагетти. Ей стало смешно – та еще туристка! Но все равно она смотрела.

– Среда, – прозвучало в диктофоне. – Робин собирается попробовать заключить ту сделку. В случае успеха буду помощником генерального директора. Если нет, шансов никаких. Вопрос в том…

Уши и шея Эйлин заранее зарделись, руки заелозили на руле, однако она дослушала до конца.

Ее собственный голос, предназначенный для среды, продолжал:

– …он хочет со мной переспать. Ясно, что он не просто острил и заигрывал. Если дать ему от ворот поворот, я угроблю продажу? Должна ли я ради контракта лечь с ним в койку? Или я настолько завязла в делах, что не вижу ничего хорошего?

– Черт, – выругалась Эйлин, перемотала ленту и записала поверх фрагмента: – Я пока не решила, принять ли приглашение Робина Джестона на обед. Не забыть, что не все нужно писать на диктофон. Вдруг кто-нибудь его сопрет и сгорит со стыда? Кто-нибудь помнит Никсона?

И она, с силой ткнув кнопку, выключила диктофон. Но проблема осталась, и Эйлин по-прежнему терзала обида, что приходится жить в мире, где возникают такие сложности. Она начала сочинять текст письма мерзавцу-изготовителю, приславшему фильтры, не проверив наличие всех деталей, и ей чуть полегчало.

Сибирь. Поздний вечер. Рабочий день врача Леониллы Александровны Малик завершился. Последней пациенткой оказалась четырехлетняя дочь одного из инженеров Научно-исследовательского космического центра, расположенного здесь, в пустынных областях советского севера.

Зима перевалила за середину, снаружи завывал ветер. За стенами больницы громоздились сугробы, и даже здесь, в кабинете, Леонилла ежилась от холода. Она терпеть не могла морозы. Родилась она в Ленинграде и с зимами была знакома не понаслышке, однако продолжала надеяться, что ее переведут на Байконур или даже в Капустин Яр, более-менее неподалеку от Черного моря. Ее угнетало, что приходится лечить иждивенцев, хотя, разумеется, она почти ничего не могла с этим поделать. Тут было мало педиатров. Но что за напрасная трата времени и сил! Ведь помимо врачебной практики она прошла подготовку как космонавт. И продолжала надеяться, что получит назначение – и ее отправят на корабль.

Возможно, скоро. Говорят, американцы готовят женщин-астронавтов. Если выяснится, что так оно и есть, то Союз быстро сделает то же самое. Но последний советский эксперимент с женщиной в космосе завершился катастрофой. Леонилле хотелось узнать, была ли виновата Валентина. Она знала и Валентину, и ее мужа-космонавта. Но супруги никогда не рассказывали, почему корабль, где находилась сама Валентина закувыркался, лишив страну возможности совершить первую в истории космическую стыковку.

«Конечно, Терешкова гораздо старше меня», – подумала Леонилла.

И времена были примитивные, а сейчас дела обстояли иначе. Но работы у космонавтов по-прежнему немного, а основные решения принимает служба наземного контроля.

«Дурацкая система», – решила Леонилла.

Ее собратья-космонавты (разумеется, мужчины) разделяли мнение Малик, хотя не высказывали этого вслух.

Она вложила в автоклав последний из использованных сегодня инструментов. Собрала сумку. Космонавт или нет, она оставалась терапевтом, и куда бы ни шла, брала с собой профессиональный инструментарий на тот случай, если кому-нибудь понадобится медицинская помощь. Надела меховую шапку, тяжелое кожаное пальто и зябко повела плечами. На улице по-прежнему завывал ветер.

В соседнем помещении работало радио, передавали новости. Леонилла задержалась и услышала ключевое слово.

Новая комета.

Интересно бы узнать, есть ли планы насчет ее исследования. Женщина вздохнула. Если для изучения небесного тела и отправят экспедицию, Леониллу туда не включат. Пилот, врач, специалист по системам жизнеобеспечения – вот в чем она прекрасно разбирается. Однако она не училась на астронома. Это работа для Петра, Василия или Сергея.

Честное слово, жаль. Но все равно интересно – новая комета…

На Земле бушевала чума. Спустя три миллиона лет после рождения и формирования планеты на ее поверхности произошла вирулентная мутация – возникла форма жизни, напрямую использующая солнечный свет.

Эффективный источник энергии дал зеленому мутанту убийственную мощь и сверхактивность. Распространяясь везде, завоевывая мир, он изливал потоки кислорода, отравляющего воздух. Свободный кислород сжег господствующие здесь формы жизни – и они превратились в удобрения для мутанта.

Примерно в то же время беда постигла комету: на ее пути встал черный гигант.

В планете был заточен чудовищный жар, он изливался бы к звездам еще миллиард лет. Водород и гелий в «тканях» кометы вскипели в потоке инфракрасного света. Затем дороги небесного тела и гиганта разошлись. Вернулось спокойствие. Комета поплыла дальше в холодной немой тьме, но чуточку уменьшилась. И ее орбита тоже немного сместилась.

Февраль: 1

Иначе говоря, структуру мира рабочего надо формировать таким образом, чтобы избавить рабочего от страха оказаться лишь винтиком в безличной и бездушной машине. Истинное же решение проблемы – выработка концепции, что работа, какова бы она ни была, есть служение Богу и обществу, и потому она – проявление человеческого достоинства.

Эмиль Бруннер.Гиффордовские лекции (194.)

От бульвара Вествуд до офисов Национального радио- и телевещания (Эн-би-си) и особняка Рэндолла на Беверли-Глен путь весьма неблизкий. Вот главная причина, почему Харви любил заглядывать в здешние бары. Тут было мало шансов наткнуться на кого-нибудь из чиновников-сослуживцев или на приятельниц Лоретты.

По широкому тротуару бродили разномастные студенты – бородатые в поношенных джинсах, гладко выбритые в дорогих, определенно странные типы и старомодно-консервативные юнцы, а также всевозможные промежуточные разновидности. Харви шел в пестрой толпе мимо специализированных книжных магазинов. В одном продавались издания, посвященные свободе однополой любви. Другой с полным правом назывался «Магазин для взрослых мачо». Третий обслуживал любителей научной фантастики. Рэндолл мысленно сделал пометку: заглянуть сюда. Наверное, там достаточно научно-популярного астрономического чтива, посвященного кометам. Пролистав что-нибудь, он сможет отправиться в книжную лавку в кампусе Лос-Анджелесского университета и найти там настоящие научные труды.

За зданием женской религиозной общины находился дом с витринными окнами. Надпись, сделанная готическими буквами, гласила: «Первый федеральный фондовый бар». В помещении были высокие табуреты и три маленьких столика, а еще – четыре кабинки, игровые автоматы и музыкальный автомат. Стены (их время от времени белят) расписаны клиентами, на стойке – запасы маркеров. Местами краска содрана, чтобы открыть комментарии, сделанные давным-давно – археология в духе поп-культуры.

Харви тащился в полумраке. Прямо-таки усталый старик. Когда глаза привыкли к сумраку, он заметил на табурете Марка Ческу. Рэндолл направился к нему и оперся локтями о стойку.

Ческу стукнуло тридцать с хвостиком, почти человек без возраста, вечный юноша в начале карьеры. Харви знал, что Марк прослужил четыре года на военно-морском флоте, поступал в несколько заведений, начал даже учиться в Лос-Анджелесском университете, но постепенно опустился до уровня муниципальных колледжей. Он до сих пор называл себя студентом, но никто не верил, что парню удастся когда-нибудь получить диплом. Ходил он в байкерских сапогах, потрепанных джинсах, футболке и мятой австралийской широкополой шляпе. У Ческу были длинные черные волосы и пышная борода. Под ногти въелась грязь, а на штанах частенько красовались подтеки: тогда сразу было видно, что он мыл руки и заодно стирал одежду. У него никогда не возникало патологического желания отскребать себя дочиста.

Когда Марк не улыбался, то выглядел угрожающе, несмотря на изрядный пивной живот. Улыбался он часто, но к некоторым вещам относился чересчур серьезно и порой примыкал к буянящей толпе. Это было частью его образа. А еще он мог тусоваться с истинными байкерами, однако не хотел.

Марк обеспокоенно посмотрел на Харви.

– Вы неважно выглядите, – заявил он.

– Хочется кого-нибудь убить, – ответил Рэндолл.

– Что ж, могу, пожалуй, подыскать человечка, – сказал Ческу и замолчал.

– Нет. Я про свое начальство. Про моих боссов, будь прокляты их бесчисленные души.

Отказавшись таким образом от предложения Марка, Харви заказал кувшинчик пива и два стакана. Он понимал, что Ческу не сумеет организовать настоящее убийство. Просто выбранный им образ требовал соблюдения определенных правил. Это обычно забавляло Харви, но сейчас он не был настроен играть.

– Мне от них кое-что нужно, – произнес Рэндолл. – И они в курсе, что им придется принять мои условия. А как же иначе, а? Я ведь даже спонсора нашел! Но сукиным детям нравится пыжиться! А если один из них завтра грохнется с балкона, я буду вынужден потрать целый месяц, чтоб убедить нового, а я не могу позволить себе тратить время впустую.

А умаслить Ческу не мешало. Парень мог оказаться полезным. И он очень занятный – вдруг он действительно сможет организовать убийство. Никогда нельзя знать наверняка.

– А в чем дело-то?

– В комете. Я собираюсь снять серию документалок о новой комете. Открывший ее парень случайно владеет семьюдесятью процентами акций компании, спонсирующей съемки.

Ческу хихикнул. Харви кивнул:

– Неплохо, да? Я мечтал сделать нечто подобное. Да и сам проект познавательный. Не то что моя последняя лажа – интервью с предсказателями гибели Земли, причем у каждого имелась своя версия апокалипсиса. Первый из них тогда еще не закончил свой рассказ, а мне уже захотелось перерезать себе глотку и покончить со всем этим.

– А в чем проблема?

Рэндолл вздохнул, сделал глоток пива и пояснил:

– Понимаешь… Есть, к примеру, четыре персонажа, которые и впрямь могут дать мне от ворот поворот. Но это было бы ошибкой, верно? Ньюйоркцы не желают прошляпить заказной сериал. Они купят право показа. Но откуда кому-то знать, что они вправе сказать «нет», если они сразу требуют, чтобы я написал заявку, сценарный план и представил им смету и прочее? Ничего из этого вообще не используется, а им уже нужны разумные основания для решения. Четверо проклятых воротил, держащих в лапах подлинную власть. Ну, ладно, с ними-то я способен поладить. Но остается еще пара дюжин дурней! Каждый из них не может помешать выходу в эфир даже самых идиотских программ, но хочет продемонстрировать, что и он тоже – важная птица. И чтобы доказать друг другу, что могут – если на то есть их воля – остановить съемки, они выдвигают столько возражений, сколько в силах придумать. Но превыше всего должны стоять интересы заказчика, верно? Нам невыгодно, чтобы «Кальва» взбеленилась. Ну и бредятина. А мне приходится с этим мириться. – Харви внезапно осознал, что не может остановиться. – Слушай, давай сменим тему.

– Ладно. Заметили, как место называется?

– Первый федеральный фондовый бар. Остроумно. Украдено у Джорджа Карлина. Вовремя, кстати.

– Точно. Люди часто пользуются чужими идеями. Знаете, что такое «страхование у Чокнутого Эдди»?

– Ага. Покупали же тачки у Безумного Мюнца. Как насчет «раковой клиники Жирного Джека»?

– «Раковая клиника и покойницкая Жирного Джека», – усмехнулся Ческу.

Петля, давившая на горло Харви, постепенно ослабевала. Он отхлебнул пива и ушел в кабинку: там можно опереться спиной на стену. Марк последовал за ним и сел напротив.

– Эй, когда мы снова двинем по трассе? Ваш мотоцикл еще на ходу?

– Да.

Год назад – хотя нет, уже два с половиной – он послал все к дьяволу и позволил Марку сманить его в поездку по побережью. Они останавливались в придорожных барах, беседовали с другими путешественниками и делали привалы там, где хотелось. Ческу занимался мотоциклами, а Харви оплачивал счета, впрочем, те были невелики. Совершенно безмятежные денечки.

– Мотоцикл на ходу, но шанса покататься нет. Когда сериал запустят в производство, у меня не будет ни минуты.

– Я могу помочь? – спросил Марк.

Рэндолл пожал плечами:

– Почему бы и нет? – Ческу иногда работал с Харви – таскал камеры и оборудование или просто был в роли мальчика на побегушках. – Если тебе удастся держать язык за зубами.

– Я в курсе.

Помещение заполнялось. Музыкальный автомат перестал играть. Марк встал и поплелся к бару.

– У меня есть кое-что для вас, – произнес Ческу, извлекая из-под стойки двенадцатиструнную гитару.

Марк уселся на стул в глубине зала, что тоже входило в привычку – он пел в таких заведениях за еду и за выпивку. В дни той поездки по побережью в каждом втором баре между Лос-Анджелесом и Кармелем пение Марка приносило им по бесплатному бифштексу. Он мог бы стать и профессионалом, но ему не хватало выдержки и терпения. Ни на одном месте ему не удавалось продержаться дольше недели. Парню казалось, что люди, имеющие постоянный заработок, – чародеи, знающие некий непостижимый для него секрет.

Ческу взял пробный аккорд, сыграл вступление. Мелодия старой ковбойской песни «Чистая прохладная вода».

Целый день подряд – в телевизор взгляд.

Телевизор вместо культуры,                            культуры…Мыльных опер водоворот,Фильмы целые дни напролет —Чтобы забыл о культуре,О… самом сладком – культуре.

Харви одобрительно хохотнул. Толстяк бармен поставил перед Марком стакан с пивом, и тот признательно мотнул головой.

Солнышко село, и города телоВопит – вопит о культуре,                               культуре…Судью и копа разбирает смех:Они извели культуры грех.Самой сладкой… культуры.

Марк перестал петь и молча перебирал струны. Звенели аккорды, фальшивые, но явно верные, будто Ческу искал что-то и никак не мог найти.

Телевизор включи. Смотри и молчи.Твой разум уже не кричит.В телевизор взгляд – и вот ты распят.Распят рядом с культурой,                                    культурой…Ты уже забыл, кем ты раньше был,И твой разум давно уже остыл.И тебя, и меня телевизор купилИ продал – вместе с культурой.Вместе с самым сладким – культурой.

Гитара смолкла, и Марк квакающим голосом возвестил: