Молот Люцифера

– Пока еще рано говорить. Подождите месяцок. Следите за новостями.

– Незачем, я должен сам сообщать новости, – парировал Харви. – А ваша комета – сенсация. Расскажите о ней еще что-нибудь.

Хамнер охотно пошел ему навстречу и затарахтел о своем открытии. Харви кивал, и его улыбка становилась все шире. Замечательно! Необязательно понимать каждый термин, чтобы сообразить: оборудование использовалось недешевое (и вдобавок, вероятно, фотогеничное). В общем, дорогое и сложное, хотя паренек с изогнутой иголкой вместо крючка на ивовой палке-удочке поймал ту же крупную рыбу, что и миллионер!

Забавно.

– Мистер Хамнер, а если комета представляет интерес для документального кино…

– Вполне возможно. Открытие – точно. Ведь астрономы-любители не менее важны, чем…

Зациклился, ей-богу!

– Я хотел спросить… если мы решим снять о комете фильм, не захочет ли компания «Мыло Кальва» стать нашим спонсором?

Выражение лица Тима изменилось совсем незаметно – но Харви кое-что уловил. И молниеносно пересмотрел свое мнение об астрономе-любителе. У парня – богатый опыт общения с охотниками за его деньгами. Он энтузиаст, но вовсе не дурак.

– Мистер Рэндолл, не вы ли делали ту документалку про ледник на Аляске?

– Да, – ответил Харви.

– Дерьмо.

– Конечно, – согласился он. – Заказчик настоял на праве полного контроля. Получил его. И воспользовался им. Мне ведь не досталась в наследство процветающая компания.

«А ну вас к черту, мистер Комета».

– А мне досталась. И снять фильм не помешает. Кино о дамбе Хелл-Гейт – тоже ваша работа?

– Да.

– Мне понравилось.

– Мне тоже.

– Отлично. – Тим несколько раз кивнул. – Понимаете, это неплохое вложение. Даже если комета не будет видна – правда, я считаю, что будет. Часто деньги тратятся на всякую ерунду, реклама обычно такая дрянная, что никто и смотреть ее не захочет. А рассказать о комете – дело, пожалуй, не менее важное… Харви, вам надо выпить.

Они вдвоем направились к бару. Вечеринка близилась к концу. Джеллисоны уже уходили, а Лоретта нашла себе другого собеседника – городского советника, который жаждал попасть на студию к Харви, чтобы сделать передачу о своей нынешней цели – лос-анджелесском парке. Он, вероятно, решил, что Лоретта сумеет повлиять на мужа (справедливо), а мистер Рэндолл, в свою очередь, успешно надавит на телекомпанию или ее местную студию (обхохочешься).

Родригес пока был занят, и они просто облокотились о стойку.

– Для изучения небесных тел существуют сотни великолепных приборов и превосходное новейшее оборудование, – вещал Тим. – Например, мощный орбитальный телескоп, который использовался лишь однажды – для изучения Когоутека. Во всем мире ученые захотят узнать, чем одна комета отличается от другой. В чем разница между кометами Когоутека и Хамнера – Брауна. В Калифорнийском технологическом. Или планетологи из ЛРД. Хамнер – Браун… Неплохо звучит, да?..

Слово это он произносил так, что оно резонировало: Тим наслаждался произведенным им эффектом.

– Комет в небе не так уж много. Они – остатки гигантского газопылевого облака, из которого сформировалась Солнечная система. Если мы сможем получить точную информацию, отправляя к ним космические зонды, мы больше узнаем о том, каким было первоначальное облако до того, как оно коллапсировало, породив Солнце, планеты, их спутники и прочее.

– А вы трезвы, – удивленно заметил Харви.

И поразил Хамнера. Затем тот расхохотался:

– Я собирался надраться в честь знаменательного события, но, похоже, говорил, а не пил.

Родригес поставил перед ними виски со льдом. Тим торжественно поднял свой бокал.

– У вас блестят глаза, – произнес Рэндолл. – Поэтому сперва я и решил, что уже захмелели. Но в ваших словах есть здравый смысл, хотя я лично сомневаюсь, что будет запущен космический зонд. Однако попробовать можно. И вы говорите о чем-то большем, нежели съемка документального фильма. Послушайте-ка! А вдруг нам и впрямь подвернулся шанс? Я имею в виду, нельзя ли отправить к комете зонд? Я знаком кое с кем в аэрокосмической промышленности и…

«Вот был бы сюжет», – подумал он.

Но где найти талантливого редактора? И еще нужен Чарли Баском со своей камерой…

– Не забывайте про Джеллисона, – сказал Хамнер. – Он согласится. Харви, я досконально изучил вопрос, но сейчас все – сплошные догадки. Перигелия комета достигнет только через несколько месяцев. – Он помолчал и добавил: – Это точка, ближайшая к Солнцу… кстати, вовсе не одно и то же, что ближайшая к Земле точка.

– А далеко она пройдет от нашей планеты? – спросил Харви.

Тим пожал плечами.

– Орбита не рассчитана. Вероятно, очень близко. Во всяком случае, сначала комета обогнет Солнце, и тогда она будет двигаться быстро. Ей предстоит долгий путь – через гало за орбитой Плутона. Понимаете, я не могу все сам рассчитать. Надо подключить профессионалов. И вам тоже придется ждать.

Харви кивнул, и они выпили.

– Но идея неплоха, – проговорил Тим. – Научный интерес будет огромным… но стоило бы протолкнуть его и широкой публике, не так ли?

– Конечно, – осторожно сказал Рэндолл. – Но для столь серьезного проекта нужно иметь твердые обязательства заказчика. Вы уверены, что «Мыло Кальва» проявит должный энтузиазм? Фильм может привлечь внимание публики, а может, все пойдет насмарку.

Тим задумался.

– Да. Когоутек, – произнес он. – На этом уже обожглись, и никому не хочется новых разочарований.

– Точно.

– Смело рассчитывайте на «Кальву». Доведем до общественного сознания мысль, что изучать кометы важно даже в том случае, если за ними нельзя наблюдать невооруженным глазом. Поскольку обещать вам спонсорство я могу, а прибытие кометы – нет. Возможно, она пронесется мимо и бесследно исчезнет. Ничего не сулите публике заранее.

– Я слыву человеком, владеющим фактами.

– Если не вмешивается спонсор, – усмехнулся Хамнер.

– Даже в таком случае факты я излагаю честно.

– Ясно. Но как раз сейчас никаких точных данных нет. Могу лишь утверждать, что это – крупная комета, иначе я не смог бы увидеть ее с такого расстояния. И, похоже, она пройдет очень близко от Солнца. Да… зрелище будет недурное, но сказать что-то еще пока невозможно. Наверное, хвост ее расплывется по всему-у-у небу… или же солнечный ветер сдует его совсем. Зависит от кометы.

– А можете ли вы назвать хотя бы одного репортера, который потерял свое доброе имя из-за Когоутека? – спросил Рэндолл. Получив в ответ озадаченный взгляд, он кивнул. – Именно. Ни единого. Все ругали астрономов за наглое вранье, но журналистов не ругал никто.

– А зачем? Вы просто цитировали астрономов.

– Пожалуй, – согласился Харви. – Но цитировали тех, кто говорил то, что подстегивало воображение. Вот, допустим, два интервью. В первом говорится, что Когоутек станет Великой Рождественской Кометой, а во втором – что, да, комета будет, но разглядеть ее без полевого бинокля не получится. Как вы считаете, какое из них покажут в выпуске новостей?

Собеседник Харви засмеялся и осушил свой бокал. К ним подошла Джулия Саттер.

– Вы заняты, Тим? – осведомилась она. – Ваш кузен Барри еле стоит на ногах. Он на кухне. Не могли бы вы проводить его до дома? – Она говорила тихо, но настойчиво.

Харви почувствовал к ней ненависть. А Хамнер трезвый? И вспомнит ли утром хоть что-то из их беседы? Проклятие.

– Разумеется, Джулия, – ответил Тим. – Извините, – обратился он к Рэндоллу. – Итак, наше кино должно быть честным. Даже если это обойдется дороже. «Мыло Кальва» может себе многое позволить. Когда вы собираетесь приступить к работе?

А ведь есть в мире хоть какая-то справедливость.

– Немедленно, Тим. Надо снять вас с Гэвином Брауном в Маунт-Вилсон. И обязательно добавить его комментарии во время осмотра вашей обсерватории.

Хамнер ухмыльнулся. Звучит вдохновляюще.

– Что ж, завтра созвонимся.

Лоретта мирно спала на соседней кровати. Харви долго таращился в потолок. Знакомое состояние. Придется встать.

Он так и поступил. Приготовил какао в большой кружке, отнес к себе в кабинет. Киплинг заколотил хвостом по полу, приветствуя хозяина. Харви рассеянно потрепал немецкую овчарку по загривку. В полутьме раскинулся Лос-Анджелес. Санта-Ана полностью сдула смог. Сейчас, даже в столь поздний час, шоссе казались световыми реками. Сетки фонарей отмечали главные магистрали, и Рэндолл впервые заметил, что электрическое сияние имеет оранжево-желтый оттенок. Хамнер сказал, что эти огни сильно мешают наблюдениям в обсерватории Маунт-Вилсон.

Город простирался внизу, теряясь в бесконечности. Здания отбрасывали длинные тени, которые громоздились одна на другую. Светились голубые прямоугольники плавательных бассейнов. Автомобили. В воздухе мигал через определенные интервалы яркий огонек – полицейский вертолет патрулировал мегаполис.

Харви отошел от окна. Направился к письменному столу, взял книгу. Положил. Снова погладил собаку. И осторожно, не доверяя себе, стараясь не делать резких движений, поставил какао на стол.

Во время походов по горам, на привалах, он не знал таких мучений. В сумерках он просто залезал в спальный мешок и моментально отключался. Бессонница изводила его только в городе. Раньше, много лет назад, он пытался с ней бороться, неподвижно лежа на спине. Теперь же он вставал и бодрствовал до тех пор, пока не начинал клевать носом. Только по средам он засыпал без проблем: тогда он занимался с Лореттой любовью.

Однажды, давным-давно, он пытался сломить эту привычку. Безрезультатно. А Лоретта… она залезала к нему в кровать и по понедельникам, но не всегда и ни разу – днем, когда светло. И никогда им не было так же хорошо – во вторник или в субботу: ведь именно в среду они знали, что им предстоит, и были полностью готовы.

А теперь этот обычай окончательно укоренился.

Харви прогнал прочь досужие мысли и сосредоточился на своей удаче. Хамнер не шутил. Документальной ленте быть. Рэндолл задумался над потенциальными проблемами. Понадобится специалист по съемке в условиях малой освещенности. Пожалуй, комету, придется снимать тайм-лапсом. Занятно. «Надо поблагодарить Морин Джеллисон, – сказал себе он, – милая девушка. Яркая. Гораздо более настоящая, чем большинство встречавшихся мне женщин. Плохо, что рядом крутилась Лоретта».

Новую мысль он придушил столь быстро, что едва успел ее осознать. Многолетняя привычка. Он знал слишком многих мужчин, убедивших себя, что они ненавидят своих жен, но в действительности не питавших к ним никакой неприязни. Не всегда по ту сторону забора трава зеленее – так учил его отец. И уроки, полученные от него, Харви не забыл.

Отец был строителем и архитектором. Он вращался в Голливуде, но так и не заполучил крупного контракта, который бы помог ему разбогатеть. Зато часто бывал на голливудских вечеринках.

У него находилось время и на то, чтобы ходить с Харви в горы. На привалах он рассказывал сыну о продюсерах, кинозвездах и сценаристах – о тех, кто тратит больше, чем зарабатывает, и создает себе образ, которому вечно всего мало.

«Нет им счастья, – говаривал Берт Рэндолл, – только и размышляют о том, что чужая жена лучше в постели или что она лучше смотрится на приемах. Вот чем все кончается. Чертов городишко верит собственным пиарщикам, и никому не удается жить так, как мечтается».

Чистая правда. Грезы бывают опасны. Лучше сосредоточиться на том, что имеешь.

«А у меня есть немало, – подумал Рэндолл, – хорошая работа, просторный дом, бассейн».

«Но это еще не оплачено, – пробубнил злобный голос в его голове, – поэтому на работе ты не можешь позволить себе делать то, что хочешь».

Харви этот голос проигнорировал.

В своем гало кометы не одни. Отдельные турбулентности близ центра гигантского вихря – вращающегося газового океана, чей коллапс породил Солнце, – сконденсировались в планеты. Яростный жар новорожденной звезды сорвал газовые оболочки с ближайших планет, превратив их в слитки расплавленного камня и металла. А те, что расположены дальше, остались гигантскими газовыми шарами – спустя миллиарды лет человечество назовет их именами своих богов. Но существовали и турбулентности, расположенные далеко от оси вихря.

Однажды такая турбулентность образовала планету величиной с Сатурн, и та продолжила набирать массу. Звездный свет озарял ее великолепные широкие кольца. На поверхности бушевали бури: ядро было добела раскалено энергией коллапса. Гигантская орбита располагалась почти перпендикулярно плоскости орбит внутренних планет системы, и ее величественное шествие через кометное гало занимало сотни тысяч лет.

Иногда вблизи черного гиганта оказывалась бродячая комета, тогда ее втягивало в кольцо или в тысячи миль атмосферы. Бывало, что чудовищная планета выдергивала комету с орбиты и вышвыривала ее в межзвездное пространство, где та пропадала навсегда. А временами – закидывала ее в гигантский вихрь, в адское пламя внутренней системы.

Они двигались медленно, по устойчивым орбитам – мириады комет, уцелевших при рождении Солнца. Но прохождение черного гиганта делало их орбиты хаотическими. Комета, попавшая внутрь системы, могла вернуться, частично испарившись, и вновь упасть обратно – и так много раз, пока от нее ничего не останется, кроме облака камней. Но многие вообще не возвращались.

Январь: Интерлюдия

Будьте в своем квартале в первых рядах тех, кто поможет вырубить электросеть северо-востока.

Иные Ист-Виллиджа с гордостью объявляют о первом ежегодном обесточивании волков-оборотней. Начало – в 3 часа дня в среду 19 августа 1970 г. Давайте еще раз испытаем надежность системы. Включите все электрооборудование, какое только сможете достать. Помогите компаниям по производству и распределению электроэнергии улучшить их финансовые отчеты: потребляйте как можно больше энергии и изыщите возможность потребить еще хоть чуточку сверх того. Обязательно включите электронагреватели, тостеры, кондиционеры и любые другие приборы. Включив холодильник на максимум и оставив его дверцу открытой, вы сможете охладить большую квартиру, что весьма забавно.

После нескольких часов Безудержного Потребления встречаемся вечером в Центральном парке, чтобы повыть на Луну.

ВКЛЮЧАЙТЕ ВСЕ! ШТЕПСЕЛИ – В РОЗЕТКИ!

ВЫРУБАЙТЕ ЭЛЕКТРОСЕТЬ!

Больницы и подобные им учреждения настоящим предупреждаются, что им следует принять необходимые меры предосторожности.

«Иные Ист-Виллиджа»,подпольная газета (июль 1970 г.)

В ясный день видимость была превосходной. Отсюда, с верхнего этажа административного здания ядерного комплекса «Сан-Хоакин», главному инженеру Барри Прайсу открывался отличный вид на гигантское ромбовидное блюдце – бывшее внутреннее море, а ныне – калифорнийский аграрный центр. Долина Сан-Хоакин тянулась на двести миль к северу от Барри и на пятьдесят – к югу. На пологом двадцатифутовом холме, который являлся самой высокой точкой на совершенно плоской равнине, возвышался незаконченный ядерный комплекс.

Даже в столь ранний час здесь кипела работа. Строительные бригады трудились в три смены, вкалывали по ночам, по субботам и воскресеньям и, будь на то воля Барри Прайса, выкладывались бы и на Рождество, и на Новый год. Совсем недавно они закончили реактор номер один и создали неплохой задел для второго, другие начали рыть котлованы для третьего и четвертого… а толку никакого. Номер два закончен, но законники не разрешают запустить его.

Письменный стол был завален бумагами. Волосы Прайс стриг очень коротко, тонкие усики щеголевато топорщились. Одевался он в то, что его бывшая жена называла «инженерной униформой»: брюки «защитного» оттенка, рубаха с погончиками цвета хаки, ветровка, тоже с погончиками и опять же цвета хаки, на поясе болтается микрокалькулятор (когда шевелюра Барри была еще темной, данное правило выполнялось не всегда), в нагрудных кармашках – карандаши. А в специальном кармане куртки – неизменный блокнот. Когда приходилось (теперь уже чаще) присутствовать на судебных заседаниях или устраивать осмотр объектов для мэра Лос-Анджелеса и его советников по энергетике и охране окружающей среды, давать показания перед Конгрессом, Комиссией по ядерной регламентации или законодательным собранием штата, Прайс неохотно напяливал серый фланелевый костюм и повязывал галстук. Но, возвратившись в родные пенаты, он с удовольствием облачался в полевое «обмундирование» – и будь он проклят, если станет переодеваться ради посетителей.

Кофейная чашка опустела: исчез последний предлог.

Барри включил интерком:

– Долорес, я готов принять пожарников.

– Их еще нет, – произнес женский голос.

Передышка. Краткая. Прайс с отвращением занялся бумагами.

«Я инженер, черт возьми. Если бы я хотел тратить свободное время на официальную волокиту или на суды, то стал бы юристом. Или маньяком-убийцей», – мрачно думал он.

Он уже жалел, что взялся за эту работу. Он отличный специалист по энергетике. Доказательством служило то, что он стал самым молодым главным инженером Пенсильванского завода Эдисона. И заставил Милфордовский ядерный комплекс функционировать с максимальной эффективностью и при рекордном для страны уровне безопасности. Правда, Барри стремился получить нынешнюю должность. Он хотел, чтобы ему поручили «Сан-Хоакин» и мечтал лично запустить его – четыре тысячи мегаватт чистой электроэнергии, когда проект будет завершен. Но ему пришлось давать постоянные объяснения, а не строить и запускать. Он умел обращаться с техникой и знал, как держать себя со строителями, монтажниками силовых линий и электриками. Его энтузиазм относительно всего, связанного с ядерной энергетикой, передавался тем, с кем он общался.

«И что в итоге? Теперь я заделался бюрократом», – посетовал он.

Вошла Долорес с самыми важными и срочными документами, требовавшими ответа. Все они относились к пиару и исходили от достаточно высокопоставленных людей, чтобы отрывать от работы главного инженера.

Барри взглянул на кипу бумаг и памятных записок, положенных Долорес в ячейку для входящей документации.

– Смотри-ка, сколько дряни, – пробурчал он. – И ведь каждая бумажка здесь – от политиков.

Долорес подмигнула.

– Бастрадам нон уступатур.

Барри подмигнул в ответ.

– Это не так-то просто. Пообедаем?

– Конечно.