Ритмы восхода

— Насчет прокатишь, не прокатишь…

— Хорошее дело, — заржал Витька. — С этого бы и начинали. Терпеть не могу, когда ссорятся по пустякам.

— Ну, как насчет коньяка? — спросил Яков Михайлович. — Или, может быть, мальчик предпочитает тульские пряники или конфеты «кис-кис»?

— Пожалуйста, — сказал я. — Считай, что ты проиграл. Только коньяк я выпью без тебя… Пока, — я отжал сцепление и рванул с места.

Весь вечер я пробыл дома. Вначале слонялся неприкаянно но комнатам, потом на глаза мне попалась какая-то книжка, и я стал читать ее. О чем там было написано — теперь и не вспомнить. Да и тогда я не очень вникал в содержание. Просто надо было как-то убить время.

Спать я лег за полночь. Мне хотелось уснуть и забыть все, что случилось накануне. Но где-то выли коты, по стенам бродили странные тени, что-то скреблось под полом. Обычно этого не замечаешь, а тогда, казалось, все ополчилось против меня. Я ворочался в постели, и в голову мне лезли всякие мысли. Что ни говори, а в тот вечер я потерпел два поражения подряд. Сначала брюнет, расправившись с Галей, спокойно укатил на своем мерседесе. Потом Яков Михайлович доконал меня этим пари. В общем, было о чем подумать в ту ночь.

Брюнет меня занимал меньше, чем Яков Михайлович. Я знать не знаю его и не хочу гадать, что он за личность. Конечно, я здорово опростоволосился в роще, ко и слишком уж быстро там все произошло. Кроме того, я никак не предполагал, что кто-то может так обращаться с Галей. Поэтому, когда брюнет стал дергать ее во все стороны, я просто ошалел от удивления. Мне кажется, только это и позволило ему так спокойно удалиться.

Яков Михайлович тоже ушел от меня. Может быть, не навсегда, но ушел. А уж его-то я мог остановить. По крайней мере, выложить все, что о нем думаю. Но вместо этого, разозлившись, я понес какую-то несуразицу. Получилось, может, и свирепо, да бестолково. А могло быть иначе. Потому что я знаю, как он устроен, и не собираюсь держать это в тайне.

Он из тех людей, которые видят жизнь в одном измерении. И мыслит он вовсе не математическими формулами. Пусть науку двигают другие, а он спешит получить за то, чего достиг. И плевать ему на всякие премудрости. Он приобретет «Москвич» и уж, конечно, не откажется от Гали. А если «Москвич» ему не поможет, он наляжет на докторскую. Тут уж перед ним никто не устоит. Тем более, что у него будет «Волга» или что-нибудь поновее. С его энергией это плевое дело. Он знает, к чему стремится. Точно так же, как хомяк, все действия которого в конечном счете сводятся к наполнению желудка.

Вот что я должен был сказать ему. Надо было разделать его под орех, а не впутываться в дурацкий спор на две бутылки коньяка. Я и пил-то его раз в жизни и не могу сказать, что был в восторге. Но я вылакаю обе бутылки, если выиграю пари. Только надежды на это мало. Вряд ли Галя станет раскатывать со мной после того, что случилось в роще. Скорее, она вообще перестанет замечать меня. Как не вертись, а я выступил там законченным идиотом.

Я неважно провел ночь.

Засыпая, в полудреме, я вдруг почувствовал себя беспомощным и совершенно несчастным. Не знаю, откуда пришло это чувство, но так скверно мне было впервые в жизни.

Я проспал до одиннадцати. Встал, позавтракал и пошел чистить мотоцикл. Вчера с расстройства я закатил его в сарай грязным. Это не в моих правилах, но мне не хотелось с ним возиться. Как-то не думалось о мотоцикле после того, что случилось. А пыли на нем осело порядочно. И я был рад этому. По крайней мере, нашлось, чем занять себя.

С мотоциклом я провозился до четырех. Сначала чистил, потом стал подтягивать винтики-болтики. Потом снова чистил. Все это, чтобы убить время. Мне хотелось побыстрее прожить воскресенье и в понедельник пораньше отправиться на завод. Там некогда думать о брюнетах — своих забот предостаточно. За неделю я бы успокоился и смог бы взглянуть на все это со стороны. Так легче определить истинную цену случившемуся. Поэтому я мыл и драил мотоцикл, хоть он уже блестел под руками.

В четыре я вышел на улицу и уселся на камень возле наших ворот. Не просидел я и десяти минут, как увидел Галю. Она шла от своего дома к трамвайной остановке. Мне снова захотелось улизнуть, но было поздно. Она кивнула мне и прошла мимо. Потом остановилась.

— Сева, — негромко позвала она.

Я подошел.

— Знаешь что, — сказала она и смолкла.

Я понял, что она будет просить не рассказывать никому о вчерашнем, и мне стало не по себе. Терпеть не могу, когда люди просят меня побыть честным, будто это временное что-то, не больше.

— Сева, ты ведь любишь ловить рыбу, — сказала она.

— Больше на словах, чем на деле, — буркнул я. — А к чему это ты?

— Да так, — вздохнула она. — Я никогда не бывала в таких местах, где ловится рыба.

— Я и сам не так уж часто там бываю, — сказал я. — Все времени не хватает.

— А ты можешь поехать туда со мной?

— С тобой? — удивился я.

— Да, со мной, — сказала она.

— Когда? — спросил я.

— Сейчас. Прямо сейчас же.

Она как-то странно смотрела на меня. Я никогда не думал, что можно так смотреть на человека. Во всяком случае на меня так никто еще не смотрел. Во взгляде ее была и тревога, и усталость, и мольба, и что-то еще, чего я не разобрал. Меня мороз по коже продрал, когда я посмотрел ей в глаза.

— Поедем, — сказал я нерешительно. — Только твое платье… Слишком оно шикарное.

— Ничего, — улыбнулась Галя. — Мне не жалко.

— Ты все же переоденься, пока я выведу мотоцикл.

— Хорошо, — согласилась она.

Минут через десять я подъехал к ее дому. Она выбежала в узеньких брючках, свежая, смеющаяся. Теперь это была прежняя Галя.

— Садись, — сказал я. — Не будем терять времени.

Мы промчались по нашей улице, как вихрь.

Я забыл обо всем, что волновало меня вчера. Потому что, когда гонишь во всю мочь, некогда раздумывать.

Я вез Галю туда, где ловится рыба.

Свет дальних дорог

Днем громыхало вдали, на горизонте висли сизые ливневые полосы, а вечером, проехав Курск, Хазби попал под дождь. Первые капли разбились, растеклись на ветровом стекле тонкой пленкой, хлынули густые струи, белесые в свете фар, стало мутно, непроглядно впереди. Под колесами шипел мокрый асфальт, в стороне мигали и гасли редкие огоньки деревень…

Человек в синей плащпалатке, с флажком в поднятой руке появился из темноты так неожиданно, что Хазби едва успел затормозить.

— Сворачивай направо! — кричал человек сквозь шум дождя. Капюшон его, надвинутый на глаза, казался задубелым до жестяной твердости. — Поезжай в объезд! Впереди мост размыло.

— А как там дорога? — спросил Хазби.

— Грейдер. Ехать можно, не застрянешь.

— Дождь давно идет?

— Да уж с неделю…

Грейдер, разбитый, ухабистый, весь в лужах, как в оспинах, кончился скоро. Машина, переваливаясь, скрипя рессорами, вошла в глубокую колею проселка. Колеса, буксуя, бросали вверх под крылья, под кузов комья липкого чернозема. Стало заносить на поворотах, дворники размазывали по стеклу грязные брызги. Дорога медленно, полого спускалась в низину.

После спуска начался подъем, и в самом начале его Хазби застрял. Долго буксовал, раскачивая машину, колеса зарывались все глубже, глубже, дико выл и, наконец, заглох мотор, булькала кипящая вода в радиаторе. Хазби выскочил из кабины, со злостью плюнул в деревянный обляпанный борт.

Было тихо, шелестел в траве дождь.

Впереди чернел кузов чьей-то, повернутой почти поперек дороги, машины. Хазби подошел к ней, глянул в кабину. На сидении, поджав ноги в кирзовых сапогах, лежал парень, укрытый телогрейкой. Он поднял голову, насмешливо улыбнулся:

— Готов?

— Готов, — в тон ему ответил Хазби.

— А я уж тут часа два припухаю… Далеко едешь?

— В Алагир.

— Это где ж такие красивые названия городам дают?

— В Осетии.

— А-а… Ну, иди спать, утром посмотрим, что к чему. Сейчас на этот бугор черт не взберется… Меня Кузьмой зовут, а тебя?

— Хазби.

— Ну, будь здоров, Хазби, — сказал он и натянул на голову телогрейку.

Утром дождь кончился, но было пасмурно, сыро. В скучном небе стояли серые невысокие облака. Потом забрезжило чуть на востоке, поднялся легкий ветерок, облака зашевелились, раздвинулись, меж ними сверкнуло солнце. Тоненький луч его пробежал по земле и угас. Но ветер окреп, и облака уходили, освобождая небо.

— Ни тебе села, ни тебе деревни, — сказал Кузьма, когда они умывались в стороне от дороги, у болотца. — Ни тебе хутора паршивого, а жрать-то хочется.

Он был невысокий, коренастый, большеголовый и большерукий. Он фыркал, брызгая водой, пил ее с ладоней, окунал в болотце лицо.

— У меня есть кусок хлеба, — сказал Хазби.

— Ха! — обрадовался Кузьма. — А у меня консерв какой-то завалялся.

Хазби открыл банку складным ножом, и они стали есть кильку в томатном соусе, а хлеб был черствый и припахивал бензином.

— Как у вас там заработки? — спросил Кузьма, двигая челюстями.

— Ничего, жить можно.

— И у нас ничего. А машина у тебя добрая. Мои тоже неплоха, хоть прошла пятьдесят тысяч… Я все думаю на Север податься, посмотреть, как там люди живут. Еще в армии думку держал, да не удалось. А ты не бывал там часом?

— Не пришлось. Собирался когда-то…

— Говорят, шофера там нужны, а о заработках и толковать нечего. У нас в совхозе все по мелочам крутишься, а меня в дальние рейсы тянет. Чтобы тысячи километров, — Кузьма съел последнюю кильку и вздохнул, — разве наешься этим, сейчас бы борща схлебать, горячего, с мясом…

— Солнце греет, — сказал Хазби. — К вечеру просохнет.

— Не-е, — закрутил головой Кузьма. — Не торопись. Я этот бугор знаю. Тут болотисто и сторона теневая, тут до завтра делов не будет.

— Тогда давай спать, — сказал Хазби сумрачно. — Все равно делать нечего.

— Давай, — согласился Кузьма. — Это не повредит.

Они разошлись по машинам и уснули. А солнце стояло в зените, с земли поднимался, колеблясь, легкий, прозрачный пар.

Проснулись они вечером, часов в пять, от голода, от скрипа тележных колес. Мимо ехал мужик на волах, вез яблоки. Волы нехотя переставляли ноги, отмахивались хвостами от слепней, мужик дремал на передке.

— Здорово, дядя, — сказал ему Кузьма.

— Здоров, племянничек, — ответил тот, открыв узкие, в морщинистых веках глаза.

— Далеко собрался?

— А на базар. Завтра воскресенье, добрый будет базар.

— Почем теперь яблоки, дядя? — спросил Кузьма.

— С яблоками теперь одна морока, — уклонился от ответа мужик. — Половину градом побило, половину пацаны пооборвали. Никакого спасу от них нету. Я и кобеля было завел, так они его, паразиты, хлебом приманили и, что ни ночь, шастают по саду…

— Дядь, а дядь, — попросил Кузьма, — дал бы яблочка, что ли…

— А что я довезу, если на дороге начну раздаривать? — спросил мужик.

— Ну, продай, — сказал Хазби, — Какая тебе разница, где продать.

— Так я ж цену не знаю, — хитрил тот. — Так и продешевить недолго.

— Сколько скажешь, столько заплатим, — уговаривал его Хазби.

— Не-е, не буду я продавать, — мужик закрыл глаза и тронул волов. — Кто его знает, какие цены на базаре.

— Махнуть бы тебя по роже, дядя, — разозлился Кузьма. — Может и продал бы.

— Я те махну, — оживился мужик. — Я те так махну, что в глазах зазеленеет! Вон деревенька за бугром, чего туда не идешь покупать?

— Далеко деревня? — обрадованно спросил Кузьма.

— Километров с пять будет, — мужик хлестнул по волам: — Цоб, проклятые!

В деревню они пришли, когда совсем уже стемнело. Узкая нехоженая тропинка вывела их через картофельное поле на улицу. Они прошли мимо деревянных домов под соломенными крышами и вышли к колхозному клубу, возле которого урчал движок кинопередвижки.

Из клуба слышались резкие, металлические голоса, доносилась музыка. На сваленных неподалеку бревнах, возле столба с тускло горящей лампочкой, сидели девушки.

— Эй, девки! — крикнул им Кузьма. — Что это за кино идет?

— Бедная мать и запачканные дети, — ответили они и весело прыснули.

— Ну, а серьезно?

— Рапсодия какая-то…

— А вы чего ж не смотрите? Неужто, для пятерых места не хватило?

— Опоздали, а теперь не пускают, говорят мероприятие нарушаем. Так мы хоть музыку слушаем.