Ритмы восхода

— Ну, вот и все, — сказал Яков Михайлович, когда мы приехали. — Можешь забрать свой мотоцикл. А я через месяц получу «Москвич». Вот так-то.

Мне казалось, что он не очень-то хотел расстаться с мотоциклом. Если бы не Галя, он ездил бы на нем еще сто лет. Все дело было в ней. Он решил покрыть ее каблуки крупным козырем. Что ни говори, а у «Москвича» на два колеса больше, чем у мотоцикла. Не знаю, насколько Яков Михайлович надеялся поправить дела с помощью четырех колес, а меня вполне устраивали два.

Дня через два-три после покупки я встретил Галю. Мы возвращались с работы в одном трамвае, и я проводил ее до самого дома.

— Яков Михайлович продал мотоцикл, — сообщил я ей.

— Да? — удивилась она. — С чего бы это?

— Не знаю, — ответил я: почему бы и мне не прикинуться дурачком, раз со мной хитрят. — А знаешь, кто купил его?

— Кто-нибудь из наших? — спросила она.

— Я приобрел этот мотоцикл.

— Не может быть, — заверещала она. — Поздравляю, Сева! А ты прокатишь меня как-нибудь?

— Как-нибудь прокачу, — пообещал я.

— Только не забудь, — попросила она, и мы условились опробовать мотоцикл после ремонта вместе.

В тот же вечер я проболтался об этом Якову Михайловичу. Не знаю, черт ли меня дернул за язык или кто другой, только я вдруг взял и выложил ему весь наш разговор.

— Ерунда. Не может этого быть, — сказал он.

— Чего не может быть? — спросил я.

— Не поедет она с тобой. А ты уж распрыгался от радости, — усмехнулся он. — Смотри-ка, даже порозовел весь.

— Почему не поедет? — спросил я.

— Так уж мне кажется, — сказал он.

Я понял, что он имел в виду под этим «так уж мне кажется». Он хотел сказать примерно такое: «Куда уж тебе лопоухому, если даже со мной она ни разу не прокатилась. Знай свое место, братец». Он мог бы и не намекать на это. Я свое место знаю. Все мы ходим по одной земле и дышим одним воздухом. И меня не заставишь прикрыть глаза на то, чего не заметил кто-то более именитый. Все эти звания-титулы меня не ослепляют, потому что дело вовсе не в них.

Я сильно разозлился на Якова Михайловича. Я всегда злюсь, когда слышу, что кто-то там лучше других только потому, что перед его фамилией пишутся звучные слова. Люди равны друг перед другом — это должно быть понятно каждому. Я не говорю, конечно, о дураках. Жизнь отвела им роль шутов, и они несут свой крест во вред другим, но и не в радость себе. Тут уж ничего не поделаешь: такова их судьба.

Слова Якова Михайловича подхлестнули меня. К тому же мне вспомнилось его обещание устроить меня в институт — тут я совсем взбесился. Я не стал ему ничего говорить, потому что это было бы бесполезно, а решил, покончив с ремонтом, взяться за алгебру. Я не из тех, кого надо куда-то пристраивать. То, что мне положено, я как-нибудь добуду сам. И даже алгебра со всеми ее премудростями не остановит меня. Так что Яков Михайлович мог не тревожиться обо мне.

Отремонтировав мотоцикл, я не стал раскатывать по городу, а засел за учебники. Витька Зайцев утверждал, что это не что иное, как демонстрация воли, но я-то знал, чего хочу. Всю неделю я не выходил по вечерам на улицу. И только в субботу позволил себе прокатиться в первый раз.

Часов в шесть вечера я выехал на улицу, постоял немного, осмотрелся и подкатил к Галиному дому. Было прохладно и как-то очень спокойно. Такая погода всегда располагает к хорошему настроению, а в тот вечер я чувствовал себя именинником. Мне хотелось махнуть куда-нибудь за город, лечь на траву и глазеть себе в небо. Это довольно приятное занятие и не такое уж легкомысленное, как может показаться с первого взгляда. По-моему, всем полезно иногда полежать на траве и рассмотреть, как следует, облака.

Думаю, это не повредило бы и Гале, но она успела уже куда-то уйти. Меня не огорчила ее забывчивость. С тех пор, как мы договаривались, прошло довольно много времени, и она могла все перепутать. Поэтому я не стал печалиться, а запустил мотор и отправился по знакомой дороге через Измайловский парк на шоссе Энтузиастов. Я не раздумывал, куда ехать — это получилось само собой. Наверное, сказалась привычка.

Когда движешься в пустынном и тихом месте, думается особенно легко. Дорога через Измайловский парк очень хороша в этом отношении. Встречных машин здесь почти не попадается, а тишина вокруг, как в лесу. Кати себе, не торопясь, и размышляй о чем хочешь.

Зато, выехав на шоссе Энтузиастов, не очень-то помечтаешь. Тут уж гляди в оба. Машины сбоку, машины впереди, машины сзади — грузовики, легковые, автобусы, фургоны, самосвалы — чего там только не увидишь. Чуть в стороне дребезжат трамваи. Пахнет перегоревшим бензином, асфальтом, раскаленной резиной. Время от времени дизеля изрыгают голубые облака непродыхаемого чада. На каждом перекрестке прохаживаются милиционеры, мигают светофоры. В общем зевать не приходится.

Я не стал далеко забираться, а остановился у первой же рощицы. Поставил на обочину мотоцикл, размялся немного и пошел к деревьям. Это место я знал: здесь мы иногда отдыхали с Яковом Михайловичем. Деревьев тут не густо, зато хороши поляны: просторные, сухие, заросшие высокой травой и папоротниками. Отсюда хорошо просматривается шоссе, но шум проходящих машин почти не слышен.

Я развалился в траве и стал смотреть в небо. Надо мной, сидя на тоненькой веточке, щебетала какая-то пестрая птичка. Она вертелась, подпрыгивала и чирикала во всю мочь. Я не очень-то разбираюсь во всех этих травках и птичках, хоть и люблю природу. А ведь интересно знать, почему она чирикает так, а не иначе. Может у нее запропастился птенец, или ветром сорвало гнездо, а ты лежишь и вздыхаешь: «Ах, сколько счастья в этом пении! Сколько свободы!» Мне кажется, не следует спешить со своими ахами и охами, пока не научишься понимать, что к чему. Птички, конечно, все стерпят, а с людьми это посложнее.

Не полежал я на траве и получаса, как впритык к моему мотоциклу на хорошей скорости подкатил черный мерседес. Я привстал, чтобы рассмотреть его получше. Машина эта хороша, ничего не скажешь. Даже смотреть на нее приятно, а уж ездить, наверное, одно удовольствие. Мне захотелось разглядеть ее номер, чтобы определить, собственная она или нет. Не знаю, зачем мне это понадобилось, только номера я так и не разобрал.

Распахнулась дверца, и из машины выскочила Галя. Я окаменел от неожиданности, а события развернулись с феерической быстротой.

Следом за Галей из мерседеса выбрался красивый, чуть располневший брюнет.

— Я пошутил! — крикнул он. — Куда же ты?

Галя уходила от него в сторону рощи. Она не оглядывалась. Подумав немного, брюнет побежал за ней. Он догнал ее около первых деревьев, метрах в тридцати от меня.

— Да пошутил же я, — сказал он, взяв ее за руку. — Поехали.

Галя отняла у него руку и что-то тихо сказала. Брюнет разулыбался.

— Вот мы и в расчете, — сказал он. — Поехали, нас ждут.

Галя снова что-то сказала ему. Она говорила совсем тихо, почти шепотом.

— Да не ломайся ты, — разозлился брюнет. — Едешь со мной?

— Нет, — сказала Галя. Она отвернулась от него и смотрела в мою сторону. Брюнет медленно краснел.

— Не прикидывайся Дюймовочкой, — сказал он. — Садись в машину и едем, — он схватил ее за руку и потащил к мерседесу. Она снова вырвалась.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Ничего, — ответила Галя. — Оставьте меня.

— Подумаешь, дива, — сказал брюнет. — Катись, куда хочешь.

Он небрежно размахнулся и залепил ей увесистую пощечину. Галя закрыла лицо руками.

— Будь здорова, дура, — сказал брюнет и пошел к машине. Хлопнула дверца, мерседес круто развернулся и помчался в сторону города.

Все это произошло гораздо быстрее, чем я сообразил, как мне быть. Пока брюнет шел к машине, я еще мог догнать его. Думаю, мне нетрудно было бы навалять ему как следует. Он был чуть повыше меня и потяжелее, но дыхания для хорошей драки ему бы не хватило. Он сопел на всю рощу, когда гнался за Галей. Наверное, в последние пять-шесть лет ему ни разу не пришлось пробежаться. Мне ничего не стоило догнать его, пока он шел к машине, но я вскочил, когда мерседес покрыл добрую сотню метров.

Мое появление не очень-то обрадовало Галю. Ей ни к чему была эта встреча. Да и сам я не прочь был улизнуть куда-нибудь в сторонку. Что ни говори, а я мог бы пошевелиться, когда этот проклятый брюнет дергал ее во все стороны. Теперь же мне оставалось только выступить в роли свидетеля. Но деться было некуда, и я подошел к Гале.

— Яков Михайлович тоже здесь? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Но ведь это его мотоцикл там, на шоссе?

— Это мой мотоцикл.

— Твой? — удивилась она.

— Да, мой, — подтвердил я. Конечно, она уже успела забыть о нашем договоре; она забыла даже, что я купил у Якова Михайловича мотоцикл.

— Ах, да, — вспомнила она, — ты же говорил.

Мы не спеша двинулись к шоссе. Галя шла, опустив голову. Я шел рядом и не мог оторвать взгляда от ее левой щеки, пылавшей, как маков цвет.

— Сева, ты отвезешь меня домой? — спросила она.

— Отвезу, — сказал я. — Не оставлять же тебя здесь.

Она заметила, что я смотрю на ее щеку и перешла на другую сторону.

— Не смотри на меня так, — сказала она.

— Не буду.

По дороге мы не обмолвились ни словечком. Я гнал так, что у меня самого дух захватывало на поворотах, а как себя чувствовала Галя, не знаю. Казалось, гонка мало ее занимает. Во всяком случае, она не визжала и не хваталась за мои плечи. Я не слышал за собой даже вздоха. Однажды мне показалось, что ее вообще нет на мотоцикле, и я оглянулся. Она сидела очень прямо, подставив лицо ветру, а в уголках ее глаз стояли слезы. Что ж, на такой скорости ветер у кого хочешь вышибет слезу.

Галя заговорила впервые, когда мы въехали на свою улицу.

— Останови, я дойду пешком, — сказала она.

Я не остановил. Мне почему-то казалось, что Гале не стоит появляться на улице, что все тотчас заметят ее пылающую щеку. Поэтому я не только не остановил, а еще и поддал газу. Стрелка спидометра плясала около восьмидесяти, когда мы проскочили мимо дома Якова Михайловича. Ребята, сидевшие там на скамейке, наверное, здорово удивились. Они закричали нам вслед, но я не слушал. Мне было не до шуточек.

Возле Галиного дома я резко затормозил. Мы остановились у самых ворот. Было совсем тихо, только мотор чуть слышно отстукивал такты. Я стоял и ждал, когда Галя сойдет с мотоцикла, но она не торопилась. Похоже было, что ей хочется уехать куда-нибудь подальше. Она сидела себе и помалкивала. Так прошел может час, а может быть, полминуты, но, в конце концов, я не выдержал. Мне стало совсем плохо.

— Приехали, — сказал я.

— Что? Ах, да, — Галя сошла с мотоцикла и потихоньку двинулась к дому. Она шла вся опущенная, вся какая-то тихая и растерянная. Видно, тот проклятый брюнет заставил ее призадуматься.

Она ушла, а я развернулся и подъехал к ребятам. Нельзя сказать, что мне было весело, но я держался, как мог.

— Ну-у, удивил, удивил, — развел руками Витька. — От тебя-то уж никто не ожидал такой прыти. Ну-ка, выкладывай, как ты ее заманил на заднее сидение?

— Не твое дело, — сказал я.

— Каков? — удивился Витька. — Не успел стать собственником, а к нему уж и не подступись.

— Отстань, — буркнул я.

— Нет, каков, а? — протянул Витька. — Ты товарищам не груби, а то шину проколем.

Все засмеялись, а меня это начало злить. Я вовсе не собирался развлекаться. Мне и без того было тошно.

— Поговорим потом, — сказал я и завел мотор. — Сейчас я не в настроении. Вы уж извините.

— Значит, ты все-таки прокатил ее, — негромко проговорил Яков Михайлович.

Я взглянул на него и удивился. Из него так и перло какое-то тихое бешенство. Он весь светился им. Казалось, еще чуть и его уши вспыхнут. А за ними и весь он. Как факел.

— Успокойся, — сказал я, — мы встретились случайно, и я подвез ее. Только и всего.

Услышав это, он стал медленно гаснуть. Сначала побледнели его уши, потом щеки, потом шея. А потом он отошел весь.

— Только и всего? — спросил он, улыбаясь.

— Только и всего.

— Так я и думал, — сказал он.

Ему не следовало говорить так. Я уже включил скорость и отжимал потихоньку сцепление. Еще чуть, и меня бы там не было. Тогда и говорил бы, что хочет. Только не при мне. Я без того был настроен не очень ласково.

— Помолчал бы ты, что ли, — сказал я. — Мне хоть подвезти ее удалось, а ты только и мог, что подъезжать к ней из-за угла.

— Тут я пас, — улыбнулся Яков Михайлович. Он успокоился и добраться до него теперь было трудно. — Ни перед кем бы не спасовал, а перед тобой пасую, — улыбка его растянулась на целую минуту.

— Правильно делаешь, — сказал я. — Ничего другого тебе не остается, — он был спокоен, а я злился и, как всегда в таких случаях, не знал, что говорить.

— Джентльмены обменялись перчатками, вызов брошен, — объявил Витька Зайцев.

— Нужно будет, и не случайно подвезу, — сказал я.

— Хотелось бы верить, — вздохнул Яков Михайлович.

— По крайней мере, шансов у меня больше, чем у тебя. Ты не очень надейся на свой вонючий «Москвич», — сказал я. Мне представилась рожа того типа из мерседеса, и я взбеленился. Все-таки я мог бы тогда пошевелиться. Мог среагировать и пораньше, пока он не укатил.

— Чего зря болтать, — сказал Яков Михайлович. — Возьми и прокати, что тебе стоит?

Наверное, он решил раз и навсегда отвадить меня от Гали. Он издевался надо мной, а у меня не шел из ума тот брюнет. Нельзя было так его отпускать.

— Нужно будет, прокачу, — твердил я. — А ты и не суйся. Плевать она на тебя хотела. Вместе со всеми твоими транспортными средствами.

— Ну, ну, не кипятись, — улыбнулся Яков Михайлович. — Зачем же так?

— А затем, что ты — свинья, и не суйся, куда тебе не положено, — сказал я. — Хрюкай себе потихоньку над своей диссертацией, авось пригодится. Кто знает, как Галя относится к докторам наук.

— Брось, Сева, — вмешался Витька. — Чего ругаешься.

— Мальчик возбужден, — усмехнулся Яков Михайлович. — Не обращайте на него внимания.

Я и вправду был так возбужден, что не знал уже, что говорить. Я и до этого ничего толком не сказал. Все какая-то сумятица. Со мной и раньше такое случалось: все как-будто бы ясно, а разозлишься и несешь вовсе не то, что следует. Если бы я был спокоен, от Якова Михайловича осталось бы мокрое место. Потому что я видел его насквозь. Я ставил его рядом с брюнетом и разглядывал их. Мысленно, конечно, хоть я не прочь и наяву построить их в шеренгу. Равняйсь, направо, и пусть маршируют в пустыню Гоби.

— А не заключить ли нам пари, — сказал Яков Михайлович. — Бутылочки на две коньяка…

— Насчет чего? — оторопел я.