Ритмы восхода

— Высокий класс, — признал Витька Зайцев. — Яков Михайлович — великий просветитель, слава ему!

А вечера мы по-прежнему проводили на своей скамейке. Как-то сами по себе все собирались там, усаживались и заводили разговоры. Мы так привыкли к своей скамейке, что нас и не тянуло никуда. Иногда кто-нибудь отправлялся в Сокольники, но, побродив там, спешил вернуться на свою улицу. Что ни говори, а посидеть со своими ребятами всегда приятно. Чувствуешь себя свободно, говоришь о чем хочешь, а не хочешь — просто молчишь, и никто на тебя не косится.

Каждый вечер мимо нас проходила Галя. Мы умолкали и смотрели на нее. Что ж, на такую девушку грех не смотреть.

— Привет, мальчики, — она махала нам рукой и улыбалась. — Все просиживаете скамейку?

— А как же, — скрипел Витька. — А у вас, как всегда, вечерний моцион, мадам?

— Моцион, — подтверждала Галя.

— Не посидите ли с нами?

— Мерси, — она уходила, а мы смотрели ей вслед. Помедлив секунду, Яков Михайлович вскакивал, догонял ее и провожал до трамвайной остановки.

— Да-а, наша улица хилый фон для нее, — признавал Витька.

Он был прав. Галя выросла из нашей улицы, как вырастают из детского платья. Здания улицы Горького были ей больше к лицу, чем деревянные развалюхи. Первыми это поняли наши матери. Они вдруг без всяких видимых причин принялись честить ее почем зря.

— Никто не отнимает у нее красоту, — доказывали они, — но нельзя же думать только о нарядах! Кто-нибудь видел хоть раз, чтобы она помогла матери вымыть пол? Является, пава этакая, с работы и сразу к зеркалу, платья мерять — вот вся ее забота!

Мне кажется, женщины ополчались против ее нарядов неискренне. Дело тут было скорее в том, что ни на кого из нас Галя не обращала внимания. Меня это мало трогало: я не собирался еще заводить себе девушку. Я больше думал о том, как закончить школу и поступить в институт. На этот счет у меня были твердые планы, и я не собирался от них отступать. Поэтому вздыхать по Гале я предоставлял другим. Но это было безнадежно: наверное, вместе с улицей она переросла и нас, и даже Якова Михайловича.

А он никак не хотел с этим смириться. Сколько раз я видел, как он пытался ей что-то втолковать, но все напрасно. Она даже не останавливалась с ним. Шла себе и посмеивалась. Ей виделось нечто большее, чем могла вместить в себя наша неказистая улица. Такое могло встретиться только в соответствующей обстановке, где-нибудь в шикарном месте, или случайно, на центральных улицах. А встреченное там должно было соответствовать своими высшими качествами Галиной красоте. Она хотела меняться так на так.

Якову Михайловичу оставалось только провожать ее до трамвайной остановки.

Судя по всему, это было неблагодарное занятие. После таких проводов он делался вялым и безразличным, как снулая рыба. Ему не очень-то хотелось смеяться, когда, отправив ее, он возвращался к нам. Но надо отдать ему должное — он умел держать себя в руках. Даже Витькины выпады он парировал, спокойно посмеиваясь, и вскоре все забывали о его очередном поражении. Нам-то ничего не стоило забыть это, а ему, наверное, приходилось труднее. Мало кому понравится провожать девушку только до трамвайной остановки.

Не упускал случая пристать к Гале и Витька. Но он занимался этим от нечего делать, просто для смеха.

— Фрейлен вышла на поиски принца? — спросил он однажды, когда Галя во всем блеске остановилась возле нас.

— Угадал, — подтвердила она.

— И каков теперь принц?

— Как всегда. Рост сто восемьдесят сантиметров, вес восемьдесят килограммов.

— Так вот он же я! — радостно завопил Витька. — Во мне сто восемьдесят шесть!

Я не дотягивал до принца два сантиметра, а Яков Михайлович — добрых двенадцать. Он был одного роста с Галей, и данные принца она привела явно для него. Это понял даже Витька.

— Нет, братец Яков Михайлович, — сказал он, когда Галя ушла, — тут тебе ни с какой стороны не светит. Брось ты это дело.

Но Яков Михайлович и не подумал бросить. Казалось, эти сантиметры только подхлестнули его. Он решил сражаться до последнего. Раза два или три я видел, как он разгуливал на трамвайной остановке, поджидая Галю. Лицо у него было такое, будто он собрался прокатиться на мотоцикле по вертикальной стенке. Я даже не решился подойти к нему, так он был сосредоточен. А Гале хоть бы что: спрыгнув с трамвая, она шла домой, насвистывая какой-нибудь мотивчик.

— Яков Михайлович, — сказала она как-то, подойдя к нам, — не надо меня встречать. Я никого не боюсь. Спите себе спокойно.

— А я за тебя боюсь, — ответил он. — И потому мне не спится. Кроме того, я люблю заботиться о ближних, — это он сказал для нас: ему было неловко, что Галя завела разговор при всех.

— Заботьтесь о других, — сказала она. — Я и так проживу.

Яков Михайлович не послушался ее и жестоко поплатился. Галя сделала дьявольский ход. Она купила туфли на самых высоких каблуках и стала выше на несколько сантиметров. Надо сказать, что так она выглядела еще грациознее, но радости от этого Якову Михайловичу было мало. Как он ни тщился, а Галя смотрела на него сверху вниз. Вряд ли кому-нибудь такое может показаться приятным, а ему тут не светило действительно ни с какой стороны.

К Гале теперь было не подойти. Она разгуливала себе по улице, а Яков Михайлович взирал на нее со стороны. Он не на шутку растерялся от ее выходки. Галя же будто и не замечала ничего. Она по-прежнему каждый вечер останавливалась возле нас и развлекалась с Витькой Зайцевым. Тот за словом в карман не лез, а Яков Михайлович только поглядывал на нее и молчал. Смотреть на Галю можно хоть целый час, столько в ней всего красивого. Мы-то не очень это замечали, потому что выросли вместе, а он увидел ее впервые, когда ей было уже восемнадцать лет. Поэтому ему все бросалось в глаза: и ее смуглая кожа, и серые глаза, и черные волосы.

Замешательство длилось дней восемь-девять, не больше. Не мог же он, в конце концов, ждать, когда износятся ее чертовы каблуки. Это слишком долгое дело, а он не собирался больше тянуть. И тут он доказал, что не случайно стал кандидатом математических наук. Что и говорить, голова у него работала. Не всякий бы додумался до такого способа уравнять шансы. Мы вздрогнули от неожиданности, когда он в первый раз подкатил к ней на мотоцикле. Теперь она стояла, а он сидел рядом в седле и тут уж никто не смог бы определить, что он ниже ее.

Если бы дело было только в этом, то мотоцикл спас бы его. Тем более, что Яков Михайлович был классным мотоциклистом. Ему ничего не стоило так рассчитать свое появление из-за угла, чтобы придать встрече видимость случайности. А если Галя не останавливалась, он тихонько ехал рядом с ней. На эту картину стоило посмотреть: тоненькая, стройная Галя и рядом на громыхающем мотоцикле Яков Михайлович. Конечно, сквозь рев мотора им было трудно разговаривать, но, притерпевшись, они могли бы научиться. Только Гале, видно, не очень-то нужна была эта наука. Идея моторизованного сопровождения не пришлась ей по душе. Она стерпела раз, другой, третий — пока это можно было объяснить случайностью, — а потом попросила Якова Михайловича заглушить мотор и выслушать ее.

— Я терпеть не могу мотоциклы, — сказала она. — Они хороши как шумовое оформление, но это не средство передвижения. Прошу вас, — добавила она, — дайте мне спокойно дойти до остановки.

Ему ничего не оставалось делать, как повернуть в обратную сторону. Правда была на ее стороне. Каблуки торжествовали победу.

— Сева, — сказал мне неделю спустя Яков Михайлович, — мне не хватает двести пятьдесят рублей… Ты не хочешь купить мой мотоцикл?

— Ты собрался его продать? — удивился я. — Зачем?

— Надоел он мне, — сказал Яков Михайлович. — Я давно уже хочу машину. А тут как раз подворачивается новенький «Москвич». Так что, если надумаешь, скажи.

Достать двести пятьдесят рублей нелегко. На первый взгляд это не деньги, подумаешь — двести пятьдесят рублей. А когда они понадобятся, побегаешь от души. Я, во всяком случае, смог раздобыть их только через неделю. Мне пришлось обойти всех знакомых, выклянчивая по десять-двадцать рублей, и крепко залезть в заводскую кассу взаимопомощи. Мать не дала мне ни копейки. Я не смог убедить ее, что мотоцикл — предмет первой необходимости. Отец тоже не помог: он давным-давно отстранен от финансовых дел нашей семьи.

В общем, через неделю у меня были двести пятьдесят рублей, и я отправился к Якову Михайловичу. Признаться, я не очень-то верил, что мне так дешево достанется мотоцикл. Пусть он был не в лучшем состоянии, но я уже третий год работал слесарем и сумел бы сделать из него вполне приличную машину. Главное, я перестал бы зависеть от трамваев, троллейбусов и прочих видов общественного транспорта. А уж о рыбалке и говорить нечего.

Я здорово размечтался, когда шел в то воскресенье к Якову Михайловичу. Если бы не сомнения, одолевавшие меня, я бы вполне сошел за тотошника, сорвавшего на самой захудалой кобыленке солидный куш. И погода, как нельзя более, соответствовала моему настроению. На небе не было ни единого облачка, солнце сияло во всю июньскую прыть — денек удался на славу.

Яков Михайлович возился во дворе с мотоциклом. Я поздоровался. Он улыбнулся мне, кивнул.

— Ты не передумал? — задал я мучивший меня вопрос.

— Нет, — ответил он.

— Вот деньги. Набегался из-за них досыта.

— Мотоцикл в твоем распоряжении, — сказал он. — Вечером займемся приемкой-сдачей. А теперь едем в Серебряный Бор. Сейчас самое время окунуться в воду.

Мне, конечно, не терпелось отвести мотоцикл домой и взяться за него, засучив рукава, но я не стал говорить этого. Если человек собрался последний раз проехаться на своем мотоцикле, не стоит ему мешать.

— Что ж, двинем в Серебряный, — сказал я. — Мне и самому хочется искупаться. Погода что надо.

— Беги за плавками, — сказал Яков Михайлович. — Пора трогаться.

Всю дорогу я терзался, как самый закостенелый собственник. Малейший стук в моторе отдавал мне в самое сердце. Мне казалось, что Яков Михайлович слишком рвет с места и очень уж резко тормозит на светофоры. Я словно впервые сидел за его спиной. Раньше мне как-то не думалось, что его лихачество во вред мотоциклу, зато теперь я понял это сполна. Я чувствовал себя, как дачник, который видит во сне, как горят его владения, но ничего не может поделать. Поэтому я с облегчением вздохнул, когда мы приехали, поставили мотоцикл и отправились на пляж.

Раздевшись, я сразу же бултыхнулся в воду. В воскресенье в Серебряном Бору особенно не расплаваешься, столько там бывает народу. Можно, конечно, заплыть подальше, но оттуда тебя мигом выдворят водоплавающие милиционеры. Они гоняют взад и вперед на своих катерах и следят, как бы кто не стал утопленником. Только, по-моему, гораздо легче утонуть в густой толчее у самого берега, чем на просторе. Но у них, наверное, свой взгляд на это, и они не любят, когда его оспаривают.

Если я спокойно плескался в воде, то Яков Михайлович вел себя довольно странно. Он вертелся на берегу, кого-то высматривая, даже приставлял ладонь ко лбу, когда смотрел против солнца. Я никак не мог понять, чего он хочет, пока не увидел Галю. Она шла по песку, вся загорелая, холодная от воды и улыбающаяся. Я не стерпел и выбрался на берег, чтобы получше ее разглядеть. Она заметила нас и подошла. Сразу же вокруг стали толпиться какие-то мальчики.

— Привет, — сказала она. — Купаетесь?

— С вашего позволения, — буркнул я. Мне не нравился наглый малец, который никак не мог оторвать взгляда от ее спины.

— Галя, я знал, что ты здесь, — сказал Яков Михайлович. — Я случайно слышал твой разговор с соседкой, — он решил играть в открытую: на пляже они были одного роста.

— Как трогательно, — сказала она. Они помолчали, потому что говорить было, вроде, не о чем.

— Ты отсюда поедешь домой? — спросил Яков Михайлович.

— Да, — ответила она.

— Хочешь, я подвезу тебя?

— А Сева? Вы ведь приехали вместе.

— Он не обидится. Так я подвезу тебя?

— Нет, — сказала Галя. — Я не люблю ездить на мотоцикле. Предпочитаю авто. Пока, Сева, — попрощалась она и ушла. Яков Михайлович долго смотрел ей вслед. Он смотрел в ее сторону, когда она уже скрылась в толпе, а шустрые мальчики стали расходиться.

— Круторебрая дева Галина, — вдруг изрек он с чувством и снова повторил, — круторебрая дева Галина.

Не знаю, почему он сказал это. Что она стройна, каждому видно. Глядя на нее, никак не скажешь, что она с восьми до четырех гнет спину чертежницей в каком-то конструкторском бюро. Все это так. Но я никогда не слышал, чтобы о девушке говорили «круторебрая». Это, конечно, здорово, но мне не понять, зачем ему понадобилось так высказываться. Впрочем, я не очень-то и хотел его понять, потому что он разозлил меня. Вообще-то я незлобливый, а тут мне просто не хотелось на него смотреть.

На моем месте каждый бы разозлился. Вроде бы мы приехали на пляж вместе и, вдруг, вместо того, чтобы искупаться и спокойно вернуться домой, он затеял разговор с Галей. Это не беда: каждый может разговаривать с кем хочет. Но если ты привез человека на пляж — будь добр, отвези его и обратно. И нечего уповать на то, обидится Сева или не обидится. Проще не доводить до этого дело. Даже ради самой крутореброй девушки на свете не стоит бросать на полпути товарища.

Мне это очень не понравилось. Я не говорю уже о том, что мы приехали на моем мотоцикле, за который я выложил двести пятьдесят рублей копейка к копеечке. Просто мне, вдруг, показалось, что никакие мы не товарищи, раз он мог так легко отделаться от меня. Тогда не стоило и возиться со мной — учить меня ездить на мотоцикле. А уж беседовать с нами по вечерам и развлекать нас музыкой было и вовсе ни к чему. Лучше, когда люди раскрываются сразу, а не играют втемную.

Яков Михайлович, словно почувствовав мои мысли, присел рядом на песок и положил руку мне на плечо.

— Хочешь, я устрою тебя в свой институт? — спросил он вдруг. — Заканчивай школу, и я все сделаю, — ему хотелось исправить положение.

Он преподавал в технологическом институте и, конечно, мог протолкнуть меня туда. Это бы ему ничего не составило. Только я не для того перешел в вечернюю школу и стал работать на заводе, чтобы соваться в первый попавшийся вуз. Меня и раньше не очень-то привлекали цеха, корпуса и прочие шумные помещения, а теперь, поработав, я точно знаю, что мне там делать нечего. Я не хочу сказать ничего плохого о ребятах, с которыми работаю, но это не мое место.

Мне нравится быть одному где-нибудь в пустынном месте, идти себе потихоньку и все замечать. Если вокруг тишина и природа, я как-то по-особому могу думать. Иногда это мысли о чем-то отвлеченном, иногда об окружающем, иногда о себе. В детстве я мечтал стать путешественником. Но сейчас это не очень-то принято, поэтому я стану геологом. И будьте уверены, я не пропущу ни одного минерала из тех, что встретятся мне на пути. И не надо тащить меня за уши в институт. Мне бы подогнать немного алгебру, а там меня не остановишь. И я, конечно, подгоню ее. Я не из тех, которые сворачивают с дороги при виде какой-нибудь паршивой лужи.

— Так что, хочешь учиться у нас? — спросил Яков Михайлович.

— Нет, — сказал я. — У меня другие планы.

— Какие?

— Да так, есть кое-что на примете, — мне не хотелось распространяться об этом преждевременно.

Мы помолчали. Яков Михайлович нарисовал на песке человечка, рядом другого. Потом обвел их кругом и стер.

— Как тебе кажется, Сева, — спросил он вдруг, — у меня получится с Галей?

— Не знаю, — ответил я. — Откуда мне знать?

— А как ты думаешь?

— Чего мне об этом думать, сами разбирайтесь, — мне стало не по себе от этого разговора. Я не люблю, когда слишком уж откровенничают. По крайней мере, в таких случаях надо правильно выбирать собеседника. А я не отношусь к тем людям, которым нравится давать советы.

— Странно все складывается, — сказал Яков Михайлович. — С вами она дружна, а меня и знать не хочет.

— Мы ведь выросли вместе, — улыбнулся я. — Чего ей нос перед нами драть?

— Это понятно, — сказал он, задумчиво глядя на меня. — Но я-то все время с вами. Она могла бы и привыкнуть ко мне. Дело тут в чем-то другом…

— Не знаю, — сказал я.

— Пусть я немного старше, но ведь ребята относятся ко мне как к равному… Что ей мешает ко мне так относиться?

— Откуда мне знать? — удивился я. — Спроси у нее.

— Она сама не знает, чего хочет, — сказал он и замолчал.

Я улегся поудобнее на песок, зажмурил глаза от солнца и стал думать обо всем этом. Кое-что стало мне понятно.

— Так ты бывал с нами из-за Гали? — спросил я. Странно, но я почти не злился на него. Даже та, прежняя злость стала понемногу проходить.

— Не совсем так, — отозвался Яков Михайлович. — Вы и сами по себе довольно интересны.

— Мерси за комплимент.

— Скоро всему этому конец. Я собираюсь засесть за докторскую диссертацию. Там уж не вздохнешь.

— А как же Галя?

— Поживем — увидим.

Мы купнулись еще разок и стали одеваться. К этому времени злость моя прошла. Я вообще слишком уж отходчив. Мне даже жалко стало Якова Михайловича. В конце концов, ему несладко приходилось с Галей. А чего не сделаешь, отчаявшись. Он еще неплохо держался для своего положения. Кто-нибудь другой не то что товарища оставить на пляже, а и сам мог податься в сумасшедший дом. Когда человек близок к крайности, тут уж не знаешь, чего ждать.

В общем я простил его, пока мы шли к мотоциклу, и ко мне вернулось хорошее настроение. Я вспомнил, что мотоцикл теперь мой и прикинул, что сегодня же вечером я смогу начать разбирать его. Недельки две-три на ремонт мне достаточно. А может управлюсь и раньше, как дело пойдет.

— Круторебрая дева Галина, — сказал вдруг Яков Михайлович.

— Что? — спросил я.

— Да так, ничего, — улыбнулся он. — Поехали, что ли?

— Вперед, — сказал я.

Сквозь рев мотора я еще несколько раз слышал, как он бормотал о крутореброй деве. Ему, видно, пришлись по душе эти слова, потому что он повторял их у каждого светофора.

— Круторебрая дева Галина, — слышалось мне как будто со стороны. — Круторебрая дева Галина.

В конце концов это и мне начало нравиться. Яков Михайлович бормотал, а я слушал — так мы и ехали. Пару раз я сам попытался произнести это, но почему-то мне было неудобно. Странно, вроде бы ничего особенного в этих словах нет, а сказать их я не мог.