Ритмы восхода

Ритмы восхода

Доброе утро

Чермен проснулся затемно и немного полежал еще в полудреме, пытаясь сообразить, который теперь час, потом вскочил, оделся и по скрипучей лестнице спустился с чердака, где он спал всегда летом на сене. Было тихо в поселке, и все выглядело сонно — белые одноэтажные дома, красный огонек над заводской трубой, темневший неподалеку сосновый лес. В поселке этом Чермен прожил безвыездно десять лет, а всего ему было четырнадцать, и родился он не здесь, но другой жизни не помнил, потому что был слишком мал, когда мать увезла его оттуда, и Осетии он не знал, а привык к курским лугам и перелескам.

— Как там? Какие там горы? — стал спрашивать он мать, когда подрос, но что-то мешало ей вспоминать, и она редко рассказывала, а чаще задумывалась и грустила.

— Ты вырастешь, поедешь туда, и сам все узнаешь, — отвечала она, когда он бывал слишком настойчив. — Я и сама уже многое не помню.

Она спала еще. Чермен убедился в этом, заглянув в окно своего дома и увидев, что там спокойно и неподвижно, и свет еще не зажжен. Он вышел со двора и быстро пошел по дороге, потом по тропинке напрямик через дубовую рощу и через луга за нею к реке. Остаток пути он пробежал, боясь, что опоздает, и в конце поддал еще, увидев на берегу возле старой, поломанной грозою вербы девочку в голубом ситцевом платье.

— Я думала, ты проспишь, — сказала она голосом, чуть дрожащим от утренней прохлады. — Хотела уже вернуться, потом смотрю — бежит.

Они сели рядом на песок и стали смотреть, как розовеет от восходящего солнца вода. Где-то в траве, в кустах, растущих вдоль берега, слабо пищали птицы, а рыбы поклевывали упругие стебли кувшинок, снимая с них пищу себе, и от цветов по воде расходились волнистые круги.

— Давай искупаемся, — сказала девочка. — Я никогда еще не купалась так рано.

— Что ты, Нина, — удивился Чермен, — вода ведь еще не согрелась. Кто же купается в это время?

— А я хочу, — сказала она и сбросила платье.

Они осторожно, не плескаясь, вошли в реку и молча поплыли к середине; вода оказалась не холодной, она хранила в себе тепло прошлого дня, и плыть было хорошо по спокойной глади реки, и приятно было ощущать прохладные струи ключей, бьющих со дна.

— Я не хочу мочить волосы, — сказала Нина, — а то бы нырнула и напилась воды у самого дна. А ты?

— Хочу, — ответил Чермен. Он ушел в глубину реки, сильно гребя руками и распугивая серебристую плотву на своем пути. Внизу было темно и холодно, и от этого жутко, но он доплыл до дна и, глотнув раз-другой, еще не спешил, а медленно развернулся, разглядывая водоросли, захватив в горсть песка и, оттолкнувшись ногами, вылетел на поверхность.

— Ну как? — спросила Нина.

— Хорошо, — выдохнул он, жадно дыша и чувствуя в воздухе запах луговых трав. — Вот, — сказал он и протянул ей поднятый со дна светло-желтый песок, сжатый ладонью в плотный комочек.

По лугу, громко сопя, шли коровы, за ними, щелкая длинным бичом, — пастух, а за рекой поднималось большое яркое солнце, и было уже светло.

— Эй, вы, — крикнул пастух, — а ну вылазьте из воды, пока вас судороги не поймали! Выдумали купание.

Они вышли на берег в прохладу утреннего воздуха и стали прыгать, чтобы согреться, и им приятно было чувствовать себя живущими в этом медленном времени между ночью и утром.

Они отцепили лодку, привязанную к толстому, обнаженному корню вербы — Нина открыла большой ржавый замок, а Чермен смотал короткую цепь, — оттолкнулись и поплыли наискось по реке к противоположному берегу. Гребла, стоя на корме, по-рыбацки одним веслом с правого борта, выправляя лодку на каждом гребке, Нина. Чермен смотрел на нее и удивлялся силе ее тонких загорелых рук. Они плыли к саду, к яблоневым деревьям, стоявшим на высоком правом берегу реки. За кормой по воде расходились, образуя острый угол, невысокие затухающие волны, тихо плескало, окунаясь, весло.

Пристав, они втащили лодку на берег, чтобы ее не унесло течением, и стали подниматься по крутой тропинке в гору, к саду. Сверху был виден поселок, и они обрадовались, разглядев свои дома, и показывали их друг другу, а в листьях яблонь шелестел проносящийся в высоте утренний ветер, и от солнца уже исходило тепло. Они вошли в сад, не торопясь, двинулись по мягкой комковатой земле к шалашу сторожа.

— Дядя Коля, — позвала Нина, когда они были рядом. — Дядя Коля, где вы?

Откуда-то выскочила небольшая белая собачонка и, радостно повизгивая, бросилась к Нине, стала прыгать высоко вверх, стараясь лизнуть ее в лицо. Нина присела на корточки и погладила собаку по голове. Та, разомлев, повалилась на землю, часто дыша, улыбаясь, показывая красный тонкий язык. Из шалаша выглянул сторож, сгорбленный, старый, одетый в серую стеганку и зеленый, по-военному сшитый картуз.

— Пришла? — сказал он хриплым от сна голосом и потянулся, разведя короткие руки. — Ты глянь, не проспала. А это что за цыганенок с тобой?

— Он не цыганенок, — ответила Нина. — Ты, дядя Коля, вечно что-нибудь придумаешь.

— Ну ладно, ладно, — улыбнулся сторож. — А хоть бы и цыган, так что? Залазьте в шалашик.

Они вошли — там было полутемно и пахло махоркой, мятой и яблоками, — сели на расстеленную овчину, озираясь, разглядывая нехитрое убранство шалаша.

— А Волчок-то узнал, — сказал сторож Нине. — Он мало кого привечает, а тебя редко видит, а помнит.

— Что особенного, — ответила она. — Он меня всегда узнает. Дядь Коля, а яблоки уже есть?

— А вон, — сторож показал в угол шалаша. — Бери сколько хочешь.

— Падалицы, — разочарованно протянула Нина, попробовав одно. — От тебя разве дождешься чего путного.

— Не поспели еще, — сказал виновато сторож. — Какой в них сейчас вкус.

— Я же не про антоновку говорю, — укоряла она его. — Я про белый налив.

— И белый налив дойдет через неделю, не раньше, — сказал сторож. — Хотите, сами гляньте.

Он провел их в дальнюю часть сада и показал ряд высоких ветвистых деревьев, густо побеленных снизу и аккуратных. Среди серых запыленных листьев виднелись тугие зеленые яблоки, густо усеявшие большие и малые ветки, склоненные живой тяжестью к земле. Лишь наверху, с солнечной стороны, кое-где попадались спелые уже яблоки, пожелтевшие и налитые.

— Туда-то мне не забраться, — улыбнулся сторож. — Годы не те.

— Ничего, дядя Коля, мы сами, — засмеялась Нина. — И тебя угостим, не пожалеем.

— Только ветки не ломайте, — сказал сторож.

Они влезли на дерево, на самую макушку, радуясь легкости своей и проворности, набрали яблок, теплых, пахучих, и ели, а солнце светило им в глаза, поднимаясь все быстрее и выше, и в деревне за садом слышались уже голоса, и зарокотал вдруг пущенный кем-то трактор. Внизу под деревом стоял сторож и, улыбаясь, глядел на них, а они бросали ему яблоки, и он тоже ел, осторожно обкусывая их и собирая семечки в ладонь.

— Ну, хватит, — сказал он. — Сорвите еще на дорогу себе и слезайте. Пора, небось, идти.

— Ты мать-то поругай, — сказал он Нине, когда они собрались уже и стали прощаться. — Давно в деревне не была. Пускай приходит, не забывает.

Они спустились к реке, и Волчок увязался за ними, бежал то сзади, то впереди, махая пушистым, закрученным в баранку хвостом. Солнце пекло им спины, низко над травой летали, глухо бубня, мохнатые шмели, через тропу перебегали торопливые деловитые муравьи. День набирал силу.

— Давай перевернем лодку, воду сольем, — сказал Чермен. — Где-то течь, наверное, есть, надо законопатить.

Они взялись и стали опрокидывать ее на борт, а лодка была тяжелая, и Волчок, резвясь, мешал им, хватал Нину за платье. Из прибрежной травы, громко шлепаясь, прыгали в воду лягушки. Волчок бегал, гоняя их, и, увлекшись, забежал далеко, а когда вернулся, Нина и Чермен уже сели в лодку и оттолкнулись от берега. Волчок бросился за ними, проплыл было немного, но потом вернулся на сушу, вытряс из шерсти воду и залаял им вслед.

Над широкими листьями кувшинок пролетали, дрожа тонкими радужными крыльями, стрекозы, высоко в небе парил коршун. Чермен выгреб к вербе, лодка ткнулась носом в песок, они вышли, привязали ее, замкнули цепь и пошли к поселку, надеясь застать его еще спящим. Но там не спали уже, на улицах кое-где встречались люди, многие возились во дворах, в огородах, засаженных возле каждого дома, стремились до заводского гудка закончить домашние дела.

— Подожди меня, я тебе сейчас что-то покажу, — сказала Нина, когда они подошли к ее дому. — Я быстро.

Чермен обогнул дом и стал ждать там в густой ольховой роще, в прохладной тени ее больших влажных листьев. Нина принесла книжку, и он не знал еще, о чем она, но почувствовал необычное.

Они сели на маленькую скамеечку, сделанную кем-то очень давно — с тех пор она почернела и покосилась, и Нина показала, прочла с обложки:

— Русско-осетинский разговорник.

И он услышал вдруг свое сердце и захотел взять эту книжку и уйти с ней к себе на чердак, чтобы в тишине, не отрываясь, читать ее.

— Вот слушай, я тебе сейчас что-то скажу, — Нина пошелестела страницами, нашла подчеркнутую карандашом строчку и сказала неуверенно: — Да райшом хорж[1].

Он тоже заглянул в книгу и несколько раз прочитал эти слова, чтобы запомнить их, потом попросил:

— Дай мне ее.

— Нет, — сказала Нина, — Мне тоже интересно. Я посмотрю, а потом дам тебе.

— Хорошо, — согласился он, — только ты не тяни.

Он встал и пошел домой. Высоко в небе, над горизонтом, плыли легкие белые облака, и Чермену вдруг показалось, что это вершины гор, покрытые сверкающим снегом, и он дорисовал их воображением от неба до земли так, как читал о них и видел в кино. Он подумал, что знает горы давно, может быть, с начала своей жизни, и теперь вспоминает их.

Мать не спала уже, когда он пришел, варила что-то на керосинке, готовила завтрак себе и ему, собираясь на завод, где она работала бухгалтером. Чермен положил перед ней три самых крупных яблока и сказал волнуясь:

— Да райшом хорж.

Она глянула на него и засмеялась.

— Почему ты смеешься, мама? — спросил он.

— Ты так смешно произносишь, — ответила она, смеясь, и долго смеялась еще, и смех ее плыл в тишине и спокойствии утра.

Прогулка на мотоцикле

С понедельника до субботы я занимался алгеброй. Не очень-то весело каждый вечер, придя с работы, усаживаться за учебник. Если же добавить, что вечера эти в июле, а под окном стоит твой собственный мотоцикл, то получится не учеба, а тоска зеленая. Кто-нибудь другой не выдержал бы на моем месте. Но я собрался подогнать кое-что по алгебре, а раз уж я собрался, меня не остановишь. Я не из тех, кто находит тысячу зацепок, чтобы отложить дело до следующего раза. Поэтому я не глазел в окно и не морщил лоб, а решал уравнения со всякими неизвестными.

До этого почти три недели я возился с мотоциклом. Он был совсем плох, так доконал его Яков Михайлович, зато достался мне не дорого; правда, потом пришлось прикупить кое-что из запчастей, но это ерунда. До новой машины мне пока не дотянуть, хоть зарабатываю я прилично, поэтому покупка меня устраивала. А Яков Михайлович как раз собирался сбыть мотоцикл и купить себе «Москвич». Он кандидат наук, ему сам бог велел, а я был доволен и старенькой машиной.

Повозился я с ней порядочно. Каждый винтик подержал в руках, каждый узел перебрал, пока не отладил все как следует. Яков Михайлович больше любил кататься, чем возить саночки. Ему бы выкрутить газ до конца и будь, что будет. Такому хоть танк подай — и тот заездит через пару месяцев. Поэтому мне пришлось попотеть с этим несчастным мотоциклом. Но в конце концов я довел его до ума.

Кто-нибудь другой, покончив с ремонтом, тут же вскочил бы в седло и стал колесить по городу. Я же только запустил мотор, послушал его на холостых оборотах, подрегулировал и засел за алгебру. У меня не ладилось с уравнениями, и я решил взяться за них основательно. В таких случаях нечего считаться с временем или потакать своим желаниям. Пусть кое-кто посмеивается надо мной, зато я сделал, как решил, и никогда потом не жалел, что просидел за учебником лишнюю неделю.

Только в субботу я завел мотоцикл и выехал на улицу. Постоял у ворот, погазовал немного, осмотрелся. Улица у нас немощеная, застроенная старыми деревянными домиками, — такие есть еще на окраинах Москвы. Возле домиков палисаднички, липы. Тишина вокруг, как в деревне. Разве что раз в полгода попадет сюда какая-нибудь заблудшая машина. Или завоют коты, которых великое множество в наших дворах. В общем, улица наша мало изменилась за последние сто-двести лет.

Ездить по ней надо осторожно. Тут того и гляди проткнешь камеру наконечником татарской стрелы или другим историческим сувениром. Об этом любил потолковать Яков Михайлович, но только ради красного словца: сам-то он носился сломя голову. Маленький, остролицый, уткнется в руль и летит, как ведьма на помеле. Сколько его ни ругали, так он и не научился ездить спокойнее хоть по своей улице. Из-за таких и говорят, что гроб — необходимое приложение к мотоциклу.

Мне, например, такое приложение ни к чему. Я не собираюсь гоняться за ветром. Не потому, что боюсь, а просто не вижу в этом смысла. Я предпочитаю ездить спокойно, не напрягаясь. Такую езду можно сравнить с простой ходьбой. Когда человек идет не спеша, он занят окружающим, или своими мыслями, а бегун только и думает о дыхании и о ритме собственного бега. Мне по душе преимущества ходока, и я не вижу причины отказываться от них.

И в субботу, выехав со двора, я не стал выискивать, где бы покруче завернуть, а прокатился пару раз по улице, все проверил, даже фару включил, хоть было совсем светло. Получалось, что возился не зря: мотор тянул прилично, работал ровно, не грелся. В конце улицы я развернулся и подъехал к Галиному дому. Подозвал какого-то мальчишку и послал за ней: она обещала поехать со мной. Пока мальчишка бегал, я вытер тряпочкой пыль с крыльев, протер бак. Мотоцикл заблестел, как новенький. Я посмотрел и передумал пока его красить.

— Галя ушла, — доложил прибежавший мальчишка. — Теперь не скоро придет. Что ей передать?

— Ничего, — сказал я. — Ничего не надо передавать.

Кто-нибудь другой огорчился бы, что такая девушка не поехала с ним, а я не стал. Я купил мотоцикл не для того, чтобы катать девиц. Во-первых, на нем можно без трамвайной толкотни добираться до работы, а во-вторых, и в-главных, с ним можно рыбачить в самых глухих местах. Я знаю пару таких мест, туда не очень-то доедешь на электричке, а рыбу только успевай снимать с крючка. Езды туда часа два, зато с пустыми руками не вернешься.

Это, конечно, еще не все, знать место. Надо знать многое, без чего рыба даже не посмотрит на твой крючок и, кроме того, надо, чтобы рыба к тебе шла. Иногда сидят двое рядом, вроде бы все зубы проели на этом, но один ловит, а другой только плюется. Почему так получается, наверное, никто не объяснит, я, во всяком случае, не могу этого понять. Но мне и не надо: я из тех, кому рыба попадается. А теперь с мотоциклом я смогу добираться в такие места, где мало кто рыбачит.

Поэтому я не стал огорчаться, что Галя забыла о своем обещании, и поехал один. Сначала я хотел взять с собой мальчишку, которого посылал за ней — уж очень он вертелся вокруг, — но потом передумал. Станет чего доброго верещать за спиной, прыгать, спокойно ведь не усидит. Кроме того, я собирался махнуть за город, а ему наверняка бы не поздоровилось от родителей за такую прогулку.

Не задумываясь, я поехал знакомой дорогой через Измайловский парк на шоссе Энтузиастов. Мне нравится эта узкая асфальтовая лента между деревьями полудикого парка. После сутолоки московских улиц здесь как-то очень ощутительна тишина, даже не верится, что ты еще в городе. Я не любитель всякого шума и гама, поэтому мне приятно бывает катить себе потихоньку, слышать легкий рокот мотора и думать о чем-нибудь. А если вокруг зелень и всякие запахи, то думается легко, и мысли какие-то светлые. Едешь себе и перебираешь свою жизнь, прикидываешь будущее.

Раньше мы часто ездили сюда с Яковом Михайловичем. Но ему вся эта тишь-благодать была ни к чему. Он терпеть не мог дорогу через Измайлово, потому что я каждый раз упрашивал его не гнать. Зато настоящий праздничек начинался для него, когда мы выезжали на шоссе Энтузиастов. Здесь, в толчее грузовиков, автобусов и прочего транспорта, он чувствовал себя, как рыба в воде. Проскочить перед носом пыхтящего «Маза» или обставить какого-нибудь проныру-таксиста было для него великим удовольствием.

— Ну, как вираж?! — вопил он, обернувшись на секунду. Острое лицо его пестрело красными пятнами, губы сжимались в узкую холодную полоску. — Прочувствовал вираж, Сева?

— Прочувствовал, — отвечал я. Вираж и вправду бывал хорош.

Мне кажется, ему надо было стать гонщиком, а не математиком. До сих пор удивляюсь, как он сумел защитить диссертацию. Вроде бы математика наука сухая, даже чопорная, а сколько я ни помню, он все занимался шуточками. Никто не удивился бы, если бы он расчертил перед своим домом классики и стал прыгать на одной ножке. Когда бы я ни пришел к нему, он откладывал свои бумаги и пускался в разговоры. И даже вздыхал с облегчением, запихивая всякие формулы в письменный стол. Поговорить о том, о сем он всегда был не прочь. Поэтому ребята с нашей улицы часто собирались возле его дома. А летом мы проводили там почти все вечера. Сидели себе на скамейке, курили, разговаривали.

Якову Михайловичу было чуть за тридцать, но держался он с нами, как ровесник. Мы отвечали тем же: обращались к нему на «ты», подшучивали над ним. А Витька Зайцев — его сосед — говорил с ним вообще без всякого почтения. Ему ничего не стоило выдать что-нибудь вроде этого: «Давненько тебя не видно, Яков Михайлович. Выходи вечерком, почирикаем о жизни». И похоже было, что Якову Михайловичу это даже нравится. Тут получалась странная штука: наши родители относились к нему с бо́льшим уважением, чем мы.

Летние вечера тянутся долго. Когда мы уставали разговаривать, Яков Михайлович ставил на подоконник проигрыватель и крутил пластинки. Это были отличные пластинки: у Витьки Зайцева слюнки текли, когда он рассматривал их этикетки. А когда труба забирала вверх до визга, или ударник сыпал трескучими очередями, его так и дергало во все стороны. Иногда он вскакивал и начинал выламываться перед нами. Тут только смотри на него — смеху не оберешься. И Яков Михайлович, хохоча, подхлопывал ему в ладоши.

А сам в одиночку слушал симфоническую музыку. Как-то я зашел к нему и оторопел: он сидел на полу среди огромного вороха пластинок, а проигрыватель ревел во всю мочь что-то трагическое. Это мне не понравилось, я даже хотел ему сказать кое-что по этому поводу, но он опередил меня.

— Серьезную музыку я привык слушать в одиночестве, — сказал он. — Как-то тоньше чувствуешь… Это довольно трудно объяснить.

Я не стал с ним спорить. Тут действительно трудно было понять, что к чему.

— Хочешь, научу тебя ездить на мотоцикле? — вдруг предложил он.

— Попробуй, — согласился я.

— Значит, по рукам? — он засмеялся, и я сразу же забыл об этой злосчастной музыке, которую почему-то он привык слушать в одиночестве.

Так начались наши прогулки на шоссе Энтузиастов.

Сейчас мне не трудно признаться, что я был довольно бездарным учеником. Яков Михайлович провозился со мной полтора месяца, пока я более менее научился ездить по городу. Он вколачивал в меня мотоциклетные премудрости, учил разворачиваться, трогать с места. Всем этим мы занимались на проселках, в стороне от шоссе. После каждого урока мне приходилось по часу скоблить мотоцикл, столько пыли оседало на его крыльях и моторе.

К вечеру мы возвращались домой. Тут уж я попадал в лапы Витьки Зайцева. Как только он не измывался надо мной. Полтора месяца я служил прекрасной мишенью для его остроумия. Вот одна из его штучек:

— Сева, ты еще не приобрел шлем? — спросил он.

— Нет, — наивно ответил я.

— Ну, так поноси этот, я дарю тебе, — сказал он и неожиданно надел мне на голову новенький пластмассовый унитаз.

— Ничего не скажешь, шлем по гонщику, — хохотали все.

Мне нечем было ответить, и я молчал. Но я дождался своего и угомонил их, промчавшись однажды перед ними.