Ньярлатхотеп… Ползучий хаос… Я последний… Мне будет внимать пустота…
Не помню точно, когда все началось, но с тех пор прошло уже несколько месяцев. Царившая повсеместно напряженность была воистину ужасной. К политическим и социальным потрясениям прибавилось непостижимое и тягостное ощущение скрытой физической угрозы, угрозы всеобщей и всеохватывающей, угрозы, какую можно представить только в ужаснейших фантомах ночи. Помню, люди ходили с бледными и встревоженными лицами и шептали предостережения и пророчества, которые никто не осмеливался повторить осознанно или даже признаться самому себе, что слышал их. Чувство чудовищной вины пало на землю, а из межзвездных бездн хлынули холодные течения, от которых люди дрожали в темных и уединенных местах. В последовательности времен года произошла дьявольская перемена – жаркая осень зловеще затянулась, и каждый ощущал, что весь мир – а может, и вся вселенная – перешли из-под власти известных богов или сил к тем богам или силам, что людям неведомы.
Именно тогда и явился из Египта Ньярлатхотеп. Кем он был – этого сказать не мог никто, но в жилах его текла древняя египетская кровь, и выглядел он словно фараон. При его виде феллахи преклоняли колени, хотя и не могли объяснить, почему так поступают. Он заявил, будто восстал из мрака двадцати семи веков, и якобы получил послания из мест, чуждых нашей планете. Ньярлатхотеп – смуглый, стройный и зловещий – пришел в цивилизованные страны, повсюду скупая загадочные приборы из стекла и металла и собирая из них еще более непонятные аппараты. Он много говорил об электричестве и психологии и демонстрировал силу, от которой зрители теряли дар речи, и которая невероятно увеличивала его славу. Люди советовали друг другу сходить посмотреть на Ньярлатхотепа – и дрожали при этом. А там, где оставлял свой след Ньярлатхотеп, покой исчезал, ибо предрассветные часы оглашались воплями от кошмарных снов. Никогда прежде эти крики не были такой распространенной бедой; теперь же мудрецы едва ли не требовали введения запрета на сон в предрассветные часы, дабы истошные крики в городах поменьше тревожили бледную, источавшую жалость луну, тускло освещавшую зеленые воды, скользившие под мостами, и старые шпили, осыпавшиеся под тусклым небом.
I remember when Nyarlathotep came to my city the great, the old, the terrible city of unnumbered crimes. My friend had told me of him, and of the impelling fascination and allurement of his revelations, and I burned with eagerness to explore his uttermost mysteries. My friend said they were horrible and impressive beyond my most fevered imaginings; and what was thrown on a screen in the darkened room prophesied things none but Nyarlathotep dared prophesy, and in the sputter of his sparks there was taken from men that which had never been taken before yet which shewed only in the eyes. And I heard it hinted abroad that those who knew Nyarlathotep looked on sights which others saw not.
Я помню, как Ньярлатхотеп объявился в моем городе – величественном, древнем и ужасном городе бесчисленных преступлений. Мой друг рассказал мне о нем, о чарах и соблазнах его откровений, и я загорелся желанием приобщиться к его невообразимым тайнам. Мой друг сказал, что они потрясающее и ужаснее моих самых лихорадочных мечтаний; и что его проекции на экране в затемненной комнате предсказывают вещи, которые только Ньярлатхотеп и осмеливается предрекать, а в снопе произведенных им искр из людей извлекается то, что прежде никогда не извлекалось, но что открывается лишь человеческому глазу. Еще до меня доходили многочисленные слухи, будто познавшим Ньярлатхотепа являются виды, недоступные остальным.
Стояла жаркая осень, когда я вместе с беспокойной толпой ночью пошел на встречу с Ньярлатхотепом; душной ночью, вверх по бесконечной лестнице в битком набитую зрителями комнату. И в сумраке на экране я увидел фигуры в капюшонах посреди руин и злобные желтые лица, выглядывающие из-за поваленных монументов. И еще я увидел, как мир сражается с мраком, с волнами разрушения из далекого космоса; как он кружится, клокочет и бьется рядом с тускнеющим и остывающим солнцем. А затем вокруг голов зрителей причудливо заплясали искры, и у всех волосы встали дыбом, и следом появились и опустились на головы тени, чья абсурдность не поддается описанию. А когда я, более хладнокровный и более сведущий в науках, нежели остальные, стал дрожащим тихим голосом протестовать против надувательства и статического электричества, Ньярлатхотеп всех нас вытолкал вниз по головокружительной лестнице на сырые, жаркие безлюдные полуночные улицы. Я громко кричал, что не боюсь, что меня никому не запугать, и остальные тоже кричали со мной из бравады. Мы уверяли друг друга, что город все тот же самый, и все еще живой; а когда начали гаснуть уличные фонари, мы обрушили проклятья на электрическую компанию и рассмеялись над своими растерянными лицами.
Думаю, на нас воздействовало нечто исходящее от зеленоватой луны, потому что когда на нас упали ее лучи, мы против воли двинулись нелепым строем и, казалось, знали, куда идем, хотя и не осмеливались об этом даже думать. Мостовая, увидели мы, была совершенно разбита и поросла травой, а кое-где среди булыжника проглядывал ржавый след, обозначавший некогда проходившую трамвайную линию. Еще мы увидели одинокий разбитый трамвай без стекол, почти завалившийся набок. Вглядевшись в горизонт, мы не нашли третьей башни у реки и обратили внимание, что силуэт второй башни на вершине неровный. Затем мы разделились на небольшие колонны, и всех нас словно бы потащило в разные стороны. Одна колонна исчезла в узкой улочке слева, оставив после себя лишь эхо жуткого стона. Другая, заходясь безумным смехом, гуськом спустилась в заросший сорняками вход в подземку. Мою же колонну потянуло в открытую местность, и я уже чувствовал холод, неподобающий жаркой осени; и когда мы прошествовали через мрачное болото, нам открылись зловещие снега, ужасающе сиявшие в лунном свете. Непроторенные и непостижимые снега, со всех сторон стягивающиеся в одном направлении – туда, где лежала бездна, еще более черная из-за своих сверкающих стен. Моя колонна казалась значительно поредевшей, когда мы сонно волочились в эту пропасть. Я отстал, потому что меня пугал тот черный разрыв в залитом зеленым светом снегу, и мне показалось, что я расслышал отзвуки тревожных завываний, когда пропали мои спутники; тем не менее, сил противиться движению у меня уже не было. Меня словно манили те, кто прошел передо мной, и я плыл между огромными сугробами, дрожащий и напуганный, в незримый вихрь невообразимого.
Необыкновенно разумное, невыразимо безумное – только былые боги могут сказать, насколько. Ослабевшая, тончайшая тень, корчащаяся в руках, которые и не руки вовсе, и слепо пронесшиеся мимо наводящего ужас полуночного мрака гниющих творений – трупов миров с язвами на местах городов – погребальные ветры, что задевают бледные звезды и гасят их мерцание. За мирами – смутные призраки чудовищных существ; едва заметные колонны нечестивых храмов, что покоятся на безымянных скалах на самом дне пространства и взметаются до головокружительного вакуума над сферами света и тьмы. И по всему этому бурлящему кладбищу вселенной раздается приглушенный, сводящий с ума барабанный бой и пронзительный монотонный вой богохульных флейт из немыслимых темных покоев по ту сторону Времени; отвратительный грохот и завывание, под который медленно, неуклюже и нелепо танцуют гигантские, мрачные конечные боги – немые, бездумные горгульи, чья душа есть Ньярлатхотеп.
To Zara
(Inscribed to Miss Sarah Longhurst – June 1829)
By Edgar A. Poe (?)
I looked upon thee yesternightBeneath the drops of yellow lightThat fell from out a poppy moonLike notes of some far opiate tune.I looked and sighed, I knew not why,As when a condor flutters by,And thought the moonbeams on thy faceTimid to seek thy resting-place.O sacred spot! Memorial bower!Unsuited to the mocking hourWhen winds of myrrh from Tempe’s lakeStir soft, yet stir thee not awake!Thy clear brow, Zara, rests so fairI cannot think death lingers there;Thy lip as from thy blood is red,Nor hints of ichors of the dead:Canst thou, whom love so late consumed,Lie prey to worms – dissolved, entombed?And he, whose name suffused thy cheekWith ecstasies thou couldst not speak;Will he in fancy hold thee everFair as thou art, decaying never,And dreaming, on thine eyelids pressA tribute to thy loveliness?Or will his fancy rove beneathThe carven urn and chiselled wreath,Where still – so still – the shroud shall drapeGrotesque, liquescent turns of shape?No, Zara, no! Such beauty reignsImmortal in immortal fanes;Radiant for ever, ever ladenWith beams of uncorrupted Aidenn,And naught that slumbers here tonightCan perish from a lover’s sight.Where’er thy soul, where’er thy clayMay rise to hail another day,Thy second soul, thy beauty’s flame,The songs of passionate lutes shall claim;Pale, lovely ghost – so young, so fair,To flutter in sepulchral air —To flutter where the taper diesAmidst a mourner’s choking sighs!К Заре
(Посвящается мисс Саре Лонгхерст – июнь 1829)
Эдгар А. По (?)
Глядел я на тебя вчераВ капель из света янтаря,Лилась что с маковой луны,Баюльной песенке сродни.Вздыхал, не ведая причин,Как видя кондора с вершин,И созерцал, на твой как ликПал осторожно лунный блик.Заветный памятный приют!В глумливый час некстати тут,Из Темпе ветры мирр когдаТекут, тебя же не будя!Чело твое спокойно столь,Что в нем незрима смерти боль;Алеет кровь в губах твоих,Ихора ж мертвых нет на них:Как можешь ты, в любовь лишь впав,Лежать, червей добычей став?А он, восторгом имя чьеРумянило лицо твое,Он будет ли хранить в мечтаньяхТебя живой, без увяданья,И спящей, в сомкнутости векС печатью красоты навек?Иль будет мысль его в ином —Под урной и резным венком,Безмолвно саван где таитИзгибы форм, обмяк чей вид?Нет, Зара, нет! Красе такойСужден нетленности покой;Сиять извечно, свет нестиОт Айденна, от чистоты,И скверна, дремлет здесь что в ночь,Пред взором друга сгинет прочь.И где б твоя душа и плотьНи ожили узреть восход,Везде твоей красы огоньВосславит страстных лютней звон;Прекрасный призрак – столь юна,Бродить чтоб, смерти где страна —Бродить, свечи где гаснет светСкорбящего вздыханьям вслед!Providence
Where bay and river tranquil blend, And leafy hillsides rise,The spires of Providence ascend Against the ancient skies.Here centuried domes of shining gold Salute the morning’s glare,While slanting gables, odd and old, Are scatter’d here and there.And in the narrow winding ways That climb o’er slope and crest,The magic of forgotten days May still be found to rest.A fanlight’s gleam, a knocker’s blow, A glimpse of Georgian brick —The sights and sounds of long ago Where fancies cluster thick.A flight of steps with iron rail, A belfry looming tall,A slender steeple, carved and pale, A moss-grown garden wall.A hidden churchyard’s crumbling proofs Of man’s mortality,A rotting wharf where gambrel roofs Keep watch above the sea.Square and parade, whose walls have towered Full fifteen decades longBy cobbled ways ‘mid trees embowered, And slighted by the throng.Stone bridges spanning languid streams, Houses perched on the hill,And courts where mysteries and dreams The brooding spirit fill.Steep alley steps by vines concealed, Where small-paned windows glowAt twilight on a bit of field That chance has left below.My Providence! What airy hosts Turn still thy gilded vanes;What winds of elf that with grey ghosts People thine ancient lanes!The chimes of evening as of old Above thy valleys sound,While thy stern fathers ‘neath the mould Make blest thy sacred ground.Thou dream’st beside the waters there, Unchang’d by cruel years;A spirit from an age more fair That shines behind our tears.Thy twinkling lights each night I see, Tho’ time and space divide;For thou art of the soul of me, And always at my side!Провиденс
Залив где реку принимает, А на холмах леса,Там шпили Провиденс вздымает В седые небеса.Сияньем своды вековые Приветствуют восход,Фронтоны старые косые Стоят себе вразброд.А средь извилистых дорог, По склону что бегут,Забытых дней волшбы мирок Уставшим даст приют.Дверного молоточка стук, Мельканье кирпича —Кругом былого вид и звук, Фантазий толчея.Ступень чугунные перила, Ввысь башня миражом,Точеная иголка шпиля, Стена покрыта мхом.Знаменья смертности людской На кладбище ветшают,И крыши с пристани гнилой За морем наблюдают.Сквер старый, чья стоит стена Сто пятьдесят уж лет,Деревьями заслонена — Внимания ей нет.Над речками во сне мосты, Усадьбы на холме,Дворы, где тайны и мечты Проносятся в уме.В плюще вся улочка крутая Из окон свет струитВ вечерней тьме до поля края, В низовье что лежит.Мой Провиденс! Эфира рать Здесь вертит флюгера,Несут вдоль улиц благодать Волшебные ветра!Как в прошлом звон колоколов Звучит долин окрест,И стражем прах твоих отцов Бдит святость этих мест.Мечтаешь, стоя над водой, И не вредим годами,Эпохи дух чудесной той, Что светит за слезами.Мерцанье зрю твоих огней, Неважно где, когда;В душе живешь ведь ты моей, Ты за меня всегда!The Cats
Babels of blocks to the high heavens tow’ring, Flumes of futility swirling below;Poisonous fungi in brick and stone flow’ring, Lanterns that shudder and death-lights that glow.Black monstrous bridges across oily rivers, Cobwebs of cable to nameless things spun;Catacomb deeps whose dank chaos delivers Streams of live foetor, that rots in the sun.Colour and splendour, disease and decaying, Shrieking and ringing and scrambling insane,Rabbles exotic to stranger-gods praying, Jumbles of odour that stifle the brain.Legions of cats from the alleys nocturnal, Howling and lean in the glare of the moon,Screaming the future with mouthings infernal, Yelling the burden of Pluto’s red rune.Tall tow’rs and pyramids ivy’d and crumbling, Bats that swoop low in the weed-cumber’d streets;Bleak broken bridges o’er rivers whose rumbling Joins with no voice as the thick horde retreats.Belfries that blackly against the moon totter, Caverns whose mouths are by mosses effac’d,And living to answer the wind and the water, Only the lean cats that howl in the waste!Кошки
К самому небу вздымаются башни, Тщетных каналов бурленье внизу;Плесень с отравой кирпич точит влажный, Смерти огни полыхают вовсю.Мрака мосты через жирные речки, Нечто без имени в путах тенёт;Хаос глубин, а оттуда утечки Вони живой, что на солнце гниет.Цвет и величие, гниль и невзгода, Воплей и звона безумный чертог,Странным богам поклонение сброда, Мозг цепенящий сумбурный душок.Полчища кошек с аллей полуночных В лунном свету завывают в надрыв,Крики о будущем пастей порочных, К рдеющей руне Плутона призыв.Ветхие башни, плющом все увиты, Мыши летучие мчат с высоты;Рокоту рек у мостов, что разбиты, Вопли не вторят с уходом орды.Звонницы, зыбкие с лунным восходом, Жерла пещер, затерялись что в мхах,Жизнь, отвечать чтобы ветру и водам — В кошках лишь, воющих на пустырях!A Year Off
Had I a year to idle thro’, With cash to waste and no restriction,I’d plan a programme to outdo The wildest feats of travel fiction.On steamship guides I’d slake my thirst, And railway maps would make me wiser —America consider’d first To please the local advertiser.O’er England and the Continent I’d chart a course to shame the sages,In each cathedral town intent To catch the colour of the ages.Paris and Rome I would not miss; Without the Rhine I’d be no planner,For one must make a jaunt like this A Grand Tour in the ancient manner!But Europe is a trifle trite, So I would spare no pains in learningHow best to scan in casual flight The East, where sheiks and sands are burning.I’d look up ferries on the Nile, And ‘bus fares for the trip to Mecca;Have chemists test in proper style The drinking-fountain of Rebecca.The route of ev’ry Tigris barge I’d note, and find how much they’d ask us;What good hotels in Bagdad charge, And yellow taxis in Damascus.And I would surely have on hand The folders of that great excursion,The Golden Road to Samarcand, Thro’ Bahai bow’rs and gardens Persian.Beyond, the Pullman rates I’d get For Kiao-chan and Yokohama,Arranging passage thro’ Thibet To dally with the Dalai Lama.In tropic isles I’d plan to stay Till South Sea melodies would bore me,And for the North Pole book a day, Where only Peary went before me.Thus might I scheme – till in the end The year would slip away unheeded,My money safe with me to spend, And the wild outing scarcely needed!Год долой
Имей я праздным целый год, Еще деньжат в придачу лишних,Я б создал план, кой превзойдет Все подвиги из странствий книжных.Я справочником был бы сыт, От карт прибавилось бы знаний —Ничто ведь выше не стоит Рекламодателей желаний.Чрез Англию и материк Я б курс провел, к стыду ученых,Когда в соборах бы постиг Всю суть столетий потаенных.Не пропустил бы Рим, Париж; Без Рейна схеме быть негодной —Ее ведь только и сравнишь С «Большой поездкой» старомодной!Европа все-таки пустяк, И потому узнал я б точно,Изведать наспех лучше как Песков и шейхов край восточный.Нашел бы через Нил паром, Тариф автобусов до Мекки;И тесту бы подверг потом Фонтанчик питьевой Ревекки.По Тигру расписал бы путь, Платить чтоб местным без подсказки;Почем в Багдаде отдохнуть, И сколько за такси в Дамаске.Заполучил бы прейскурант Экскурсий долгих в караванеПути Златого в Самарканд, Чрез храмы бахаи в Иране.Узнал бы цены на билет В Циндао, после в Йокогаму,И для поездки на Тибет, Увидеть чтобы далай-ламу.На тропики я б срок отвел, Чтоб море Юга слушать долго,Поход на полюс бы учел, Где до меня был Пири только.Так строить я б мог план – пока Не вышел год бы незаметно,Я не спустил ни медяка, Да и скитаться было б тщетно!Festival
There is snow on the ground, And the valleys are cold,And a midnight profound Blackly squats o’er the wold;But a light on the hilltops half-seen hints of feastings unhallowed and old.There is death in the clouds, There is fear in the night,For the dead in their shrouds Hail the sun’s turning flight,And chant wild in the woods as they dance round a Yule-altar fungous and white.To no gale of Earth’s kind Sways the forest of oak,Where the sick boughs entwined By mad mistletoes choke,For these pow’rs are the pow’rs of the dark, from the graves of the lost Druid-folk.And mayst thou to such deeds Be an abbot and priest,Singing cannibal greeds At each devil-wrought feast,And to all the incredulous world shewing dimly the sign of the beast.Празднество
Снегом крыта земля,И долины хладны,И на пустошь леглаПолночь бездне сродни;Но о грешных пирах на вершинах холмоввозвещают огни.Смерть среди облаков,Ужас ночь обдает:Мертвецы из гробовСлавят солнцеворот,И беснуется в танцах вокруг алтаря в Йоляпраздник их сход.То не ветер ЗемлиГнет дубы на пути,Ветви чьи оплелиЗлой омелы листы,Ибо силы те тьмы, что могилы друидовсмогли донести.И в деянье такомТы попом можешь быть,На пиру бесовскомКаннибалом завыть,И всему удивленному миру знак зверяугрюмо явить.Hallowe’en in a Suburb
The steeples are white in the wild moonlight, And the trees have a silver glare;Past the chimneys high see the vampires fly, And the harpies of upper air, That flutter and laugh and stare.For the village dead to the moon outspread Never shone in the sunset’s gleam,But grew out of the deep that the dead years keep Where the rivers of madness stream Down the gulfs to a pit of dream.A chill wind weaves thro’ the rows of sheaves In the meadows that shimmer pale,And comes to twine where the headstones shine And the ghouls of the churchyard wail For the harvests that fly and fail.Not a breath of the strange grey gods of change That tore from the past its ownCan quicken this hour, when a spectral pow’r Spreads deep o’er the cosmic throne And looses the vast unknown.So here again stretch the vale and plain That moons long-forgotten saw,And the dead leap gay in the pallid ray, Sprung out of the tomb’s black maw To shake all the world with awe.And all that the morn shall greet forlorn, The ugliness and the pestOf rows where thick rise the stone and brick, Shall some day be with the rest, And brood with the shades unblest.Then wild in the dark let the lemurs bark, And the leprous spires ascend;For new and old alike in the fold Of horror and death are penn’d, For the hounds of Time to rend.Хэллоуин в предместье
Шпили в ночь бледны от лучей луны, Над древами сиянья свод;Мимо кровлей гряд упыри летят, С ними гарпий орда с высот, Что смеется, крылами бьет.Ведь мертво село под луны гало, Не мерцал там закат вовек —Это плод глубин неживых годин, Где потоки безумья рек В бездны дремы вершат свой бег.Веет хлад ветров чрез ряды снопов На лугу, что лежит седой;Где надгробий блеск, слышен сучьев треск, Вой вампиров земли святой Над пропавшей зазря страдой.Вздох богов седых перемен чудных, Что прорвался из их времен,Не ускорит нощь, коль незримо мощь Мировой накрывает трон, Клича тайны со всех сторон.Так же здесь опять зрима дола гладь, Как и в свете былых светил,Мертвецы в костях скачут в сих лучах, Пробудившись из тьмы могил, Чтобы в ужасе мир застыл.А на утро вслед разглядит рассвет Безобразие лишь с чумойВереницы плит, как сплошной на вид — К мертвякам это путь прямой Под нависшей проклятой тьмой.Того края дичь огласит лярв клич, В лепре шпили грозой взойдут;Ибо новь и тлен угодили в плен Цепких смерти и страха пут, Где их Времени псы сожрут.The Wood
They cut it down, and where the pitch-black aisles Of forest night had hid eternal things,They scal’d the sky with tow’rs and marble piles To make a city for their revellings.White and amazing to the lands around That wondrous wealth of domes and turrets rose;Crystal and ivory, sublimely crown’d With pinnacles that bore unmelting snows.And through its halls the pipe and sistrum rang, While wine and riot brought their scarlet stains;Never a voice of elder marvels sang, Nor any eye call’d up the hills and plains.Thus down the years, till on one purple night A drunken minstrel in his careless verseSpoke the vile words that should not see the light, And stirr’d the shadows of an ancient curse.Forests may fall, but not the dusk they shield; So on the spot where that proud city stood,The shuddering dawn no single stone reveal’d, But fled the blackness of a primal wood.Лес
Срубили лес, и где густая тьма Глуши таила вечности уклад,Воздвигли башни, в мраморе дома, Создать чтоб город для своих услад.Весь белый, дивный для окрестных стран Обильем башенок и куполов,Хрустальный, был увенчан великан Зубцами скал нетающих снегов.Стоял под систры, дудки в залах пляс, Алели пятна от бесчинств и вин;Но не звенел чудес старинных глас, И позабылся вид холмов, равнин.Раз в ночь багряную, чрез много лет, Беспечно менестрель хмельной изрекНечистый стих, не должен зреть что свет, И древнего проклятья тень навлек.Хоть пала чаща, но не темень с ней: Где город поднимался до небес,Рассвет дрожащий не явил камней, Но в мраке леса древнего исчез.The Ancient Track
There was no hand to hold me backThat night I found the ancient trackOver the hill, and strained to seeThe fields that teased my memory.This tree, that wall – I knew them well,And all the roofs and orchards fellFamiliarly upon my mindAs from a past not far behind.I knew what shadows would be castWhen the late moon came up at lastFrom back of Zaman’s Hill, and howThe vale would shine three hours from now.And when the path grew steep and high,And seemed to end against the sky,I had no fear of what might restBeyond that silhouetted crest.Straight on I walked, while all the nightGrew pale with phosphorescent light,And wall and farmhouse gable glowedUnearthly by the climbing road.There was the milestone that I knew —“Two miles to Dunwich” – now the viewOf distant spire and roofs would dawnWith ten more upward paces gone…There was no hand to hold me backThat night I found the ancient track,And reached the crest to see outspreadA valley of the lost and dead:And over Zaman’s Hill the hornOf a malignant moon was born,To light the weeds and vines that grewOn ruined walls I never knew.The fox-fire glowed in field and bog,And unknown waters spewed a fogWhose curling talons mocked the thoughtThat I had ever known this spot.Too well I saw from the mad sceneThat my loved past had never been —Nor was I now upon the trailDescending to that long-dead vale.Around was fog – ahead, the sprayOf star-streams in the Milky Way…There was no hand to hold me backThat night I found the ancient track.Древняя тропа
Я сам решил свою судьбу,Вступив на древнюю тропуВ ночи, чтоб побывать в краю,Кой память изводил мою.То древо, вал сей – я их знал,А вид садов и крыш внушалМне чувство, что прошла пораЗнакомства с ними лишь вчера.Я ведал, ждать каких теней,Когда луна взойдет позднейНад гребнем Замана холма,И как в сиянье сгинет тьма.Когда же путь столь круто взмыл,Как будто к небу уходил,Без страха думал я о том,Лежать что может за хребтом.Я шел вперед, и мрак в ночиПронзали бледные лучи,Над кровлей фермы и стенойВиднелся отблеск неземной.И был там памятный мне знак —«До Данвича две мили» – шагЗа шагом лишь подняться чуть,И шпили, крыши явит путь…Я сам решил свою судьбу,Вступив на древнюю тропу,И с вышины смотрел теперьВ долину смерти и потерь:Над Замана холмом лунаВзошла, рогата и злобна,Чтоб осветить бурьян да сорРуин, не помнил что мой взор.Светились гнилью топь и луг,Клубами полз туман вокруг,Высмеивая мысль, что яУзнать смог здешние края.Открылось мне по видам тем,Что в прошлом я не жил совсем,И по тропе теперь не шелВ давным-давно уж мертвый дол.Кругом туман, а впереди —Потоки Млечного Пути…Я сам решил свою судьбу,Вступив на древнюю тропу.The Outpost
When evening cools the yellow stream, And shadows stalk the jungle’s ways, Zimbabwe’s palace flares ablazeFor a great King who fears to dream.For he alone of all mankind Waded the swamp that serpents shun; And struggling toward the setting sun,Came on the veldt that lies behind.No other eyes had vented there Since eyes were lent for human sight — But there, as sunset turned to night,He found the Elder Secret’s lair.Strange turrets rose beyond the plain, And walls and bastions spread around The distant domes that fouled the groundLike leprous fungi after rain.A grudging moon writhed up to shine Past leagues where life can have no home; And paling far-off tower and dome,Shewed each unwindowed and malign.Then he who in his boyhood ran Through vine-hung ruins free of fear, Trembled at what he saw – for hereWas no dead, ruined seat of man.Inhuman shapes, half-seen, half-guessed, Half solid and half ether-spawned, Seethed down from starless voids that yawnedIn heav’n, to these blank walls of pest.And voidward from that pest-mad zone Amorphous hordes seethed darkly back, Their dim claws laden with the wrackOf things that men have dreamed and known.The ancient Fishers from Outside — Were there not tales the high-priest told, Of how they found the worlds of old,And took what pelf their fancy spied?Their hidden, dread-ringed outposts brood Upon a million worlds of space; Abhorred by every living race,Yet scatheless in their solitude.Sweating with fright, the watcher crept Back to the swamp that serpents shun, So that he lay, by rise of sun,Safe in the palace where he slept.None saw him leave, or come at dawn, Nor does his flesh bear any mark Of what he met in that curst dark —Yet from his sleep all peace has gone.When evening cools the yellow stream, And shadows stalk the jungle’s ways, Zimbabwe’s palace flares ablazeFor a great King who fears to dream.Застава
Когда спадает солнца жар, А джунгли прячутся в тенях, Дворец Зимбабве весь в огнях —Боится сны увидеть Царь.Ведь он из всех людей один Чрез топь, для змиев что страшна, Пробрался на исходе дняИ вышел в пустоши равнин.Никто не оставлял там след С тех пор, как человек возник — Но в наступленья ночи мигПредстал пред ним Эпох Секрет.Средь пиков башен неземных Раскинулись поверх валов Горбы нечистых куполов,Как плесень на местах сырых.В терзаньях свет луна лила, И жизни не было нигде; Без окон своды, башни теКазали тускло облик зла.Хоть в детстве никогда его В развалинах не брал испуг, Здесь дрожь трясла Царя – вокругНе зрел людского ничего.Не человечьи формы тьмы — И твердые, и как эфир, Исторг что бездн беззвездных мирНа стены мертвые чумы.Из мест безумья в пустоту Ряды аморфных орд текли, К себе назад в клешнях неслиВ осколках знанье и мечту.Древнейшие Ловцы Извне, О коих жрец поведал миф: Они, старинный мир открыв,Лишь делают его скудней.Ужасные заставы их В мирах несчетных скрыты с глаз; Хоть мерзостны среди всех рас,Вреда им нет в местах глухих.И в страхе зритель путь держал Вновь в топь, для змиев что страшна, И уж возлег к началу дняВ палатах, в коих почивал.Вернулся незаметно он, Отметин даже нет на нем От встреченного в тьме тайком —Но вот пропал спокойный сон.Когда спадает солнца жар, А джунгли прячутся в тенях, Дворец Зимбабве весь в огнях —Боится сны увидеть Царь.The Messenger
To Bertrand K. Hart, Esq.
The thing he said would come in the night at threeFrom the old churchyard on the hill below;But crouching by an oak fire’s wholesome glow,I tried to tell myself it could not be.Surely, I mused, it was pleasantryDevised by one who did not truly knowThe Elder Sign, bequeathed from long ago,That sets the fumbling forms of darkness free.He had not meant it – no – but still I litAnother lamp as starry Leo climbedOut of the Seekonk, and a steeple chimedThree – and the firelight faded, bit by bit.Then at the door that cautious rattling came —And the mad truth devoured me like a flame!Посланник
Бертрану К. Харту, эсквайру
Придет в три ночи нечто, он сказал,Со старого погоста под холмом;Но, греясь мягким очага теплом,Что это бред, себя я убеждал.То, верно, шутка лишь, я размышлял,Придуманная тем, кто незнакомСо Знаком Старших, древним колдовствомЧто порожденья тьмы высвобождал.Не это, нет – но лампу я зажег,Когда из Сиконка взошел Лев звездный,А башня три часа пробила грозно,И потускнел последний уголек.Затем я услыхал стук тихий в дверь —И правда пожрала меня, как зверь!Little Sam Perkins
The ancient garden seems tonight A deeper gloom to bear,As if some silent shadow’s blight Were hov’ring in the air.With hidden griefs the grasses sway, Unable quite to word them —Remembering from yesterday The little paws that stirr’d them.Маленький Сэм Перкинс
У сада в этот вечер вид Мучительно уныл,Как будто в воздухе стоит Гнетущий дух могил.Качаясь, травы скорбь таят — Чужды слова ведь им,О лапках память все хранят, Ступали что по ним.In a Sequester’d Providence Church-yard Where Once Poe Walk’d
Eternal brood the shadows on this ground,Dreaming of centuries that have gone before;Great elms rise solemnly by slab and mound,Arched high above a hidden world of yore.Round all the scene a light of memory plays,And dead leaves whisper of departed days,Longing for sights and sounds that are no more.Lonely and sad, a specter glides alongAisles where of old his living footsteps fell;No common glance discerns him, though his songPeals down through time with a mysterious spell.Only the few who sorcery’s secret know,Espy amidst these tombs the shade of Poe.На уединенном кладбище Провиденса, где когда-то бродил По
Эпохи прошлые минуют в снахДля тени вечности над сей землей;Гиганты вязы, слившись во ветвях,Аркадами уводят в мир иной.Резвятся памяти лучи кругом,Аллей кров листьев шепчет о былом.Летит дорожками, тоской объят,Легенды дух, бродил что здесь в плоти.Абстрактный образ люди не узрят,Но песнь его все той же красоты:Постигшие лишь таинств волшебствоОкрест могил увидят призрак По.To Clark Ashton Smith, Esq., upon His Phantastick Tales, Verses, Pictures, and Sculptures
A time-black tower against dim banks of cloud; Around its base the pathless, pressing wood.Shadow and silence, moss and mould, enshroud Grey, age-fell’d slabs that once as cromlechs stood.No fall of foot, no song of bird awakes The lethal aisles of sempiternal night,Tho’ oft with stir of wings the dense air shakes, As in the tower there glows a pallid light.For here, apart, dwells one whose hands have wrought Strange eidola that chill the world with fear;Whose graven runes in tones of dread have taught What things beyond the star-gulfs lurk and leer.Dark Lord of Averoigne – whose windows stareOn pits of dream no other gaze could bear!Кларку Эштону Смиту, эсквайру, на его фантастические рассказы, стихи, картины и скульптуры
Пик башни древней в небе грозовом, Вокруг непроходимый лес стоит.В тиши и тьме, под плесенью и мхом Сокрыта груда кромлеховских плит.Не пробуждает шаг иль птичий гам Извечной ночи гибельный чертог,Но сотрясают крылья воздух там, Как загорится в башне огонек.Ведь обитает тот в ней, из чьих рук Фантомы вышли, в дрожь повергнув свет;В резных чьих рунах, сеющих испуг, Существ из звездных бездн раскрыт секрет.Аверуани Лорд – чьи окна зрят Снов копи, что снесет его лишь взгляд!Дополнение: стихотворения из рассказов
The Alchemist
May ne’er a noble of thy murd’rous lineSurvive to reach a greater age than thine!Polaris
Slumber, watcher, till the spheresSix and twenty thousand yearsHave revolv’d, and I returnTo the spot where now I burn.Other stars anon shall riseTo the axis of the skies;Stars that soothe and stars that blessWith a sweet forgetfulness:Only when my round is o’erShall the past disturb thy door.Nameless City
That is not dead which can eternal lieAnd with strange aeons even death may die.Алхимик
Потомок твой в несущем смерть родуУмрет на том же, что и ты, году!Полярная звезда
Стражник, спи, узри мой свет,В шесть и двадцать тысяч летЗвезды круг пройдут когда —Снова я вернусь сюда.Множество светил взойдетВскоре на небесный свод,Мир даря в огне своем,Осеняя забытьем:Я ж когда свой круг замкну,В прошлое тебя верну.Безымянный город
То не мертво, покоится что вечно,И смерть умрет в эпохе быстротечной.Комментарии и примечания
Стихотворения приводятся в порядке написания или, если дата написания неизвестна, по первой публикации (кроме цикла «Грибки с Юггота»). Перевод стихотворений выполнен по изданию: “The Ancient Track. The Complete Poetical Works H. P. Lovecraft”, edited by S. T. Joshi, San Francisco: Night Shade Books, 2001. Библиографические данные о произведениях составлены С. Т. Джоши.
Грибки с Юггота
Цикл сонетов Г. Ф. Лавкрафта «Грибки с Юггота» датирован 27 декабря 1929 – 4 января 1930 г. Впервые опубликован полностью в H. P. Lovecraft “Beyond the Wall of Sleep” (Sauk City: Arkham House, 1943), в издании H. P. Lovecraft “Fungi from Yuggoth” (Washington, DC: Bill Evans, Jun. 1943) недостает трех последних сонетов. Друг и соавтор Лавкрафта Р. Х. Барлоу (1918–1951) планировал издать цикл примерно в 1935 году и даже набрал в типографии несколько сонетов, но так и не закончил работу. Однако именно в это время цикл приобрел настоящую форму (см. комментарий к тридцать четвертому сонету «Поимка»). Лавкрафт без всякого сожаления позволял печатать сонеты раздельно и в 1930 г. активно продавал многие из них на профессиональном рынке, в т. ч. «Виэрд Тэйлз» и «Провиденс Джорнал», а также просто дарил издателям-любителям. Это означает, что сам он не рассматривал цикл как целостное произведение – скорее всего, он даже не планировал делать все сонеты связанными по смыслу. Сами сонеты, строго говоря, написаны в вольной форме, так как лишь некоторые из них соответствуют форме английского сонета шекспировского типа (abab cdcd efef gg), до некоторой степени канонизированного.
Ключ к заглавию цикла дают девятая и десятая строки четырнадцатого сонета, «Звездные ветры», где единственный раз во всем цикле и упоминаются югготские грибки: «Поэт безумный узнаёт в сей час, // Растут на Югготе что за грибки» – “This is the hour when moonstruck poets know // What fungi sprout in Yuggoth” (точности ради стоит отметить, что в четвертом сонете «Осознание» оказавшийся на Югготе герой узнает, что «…не у людей что был там пир» – “…those things which feasted were not men”). Лавкрафт и есть этот «поэт безумный», который предлагает нам свои поэтические откровения, навеянные снами и детскими воспоминаниями – ведь именно такова основная подоплека его творчества. Отсюда сонеты представляют собой либо «страшные рассказы» с весьма драматичным концом, как и положено ночным кошмарам, либо лирические стихотворения, пронизанные тоской об утраченном или недостижимом. Корни тоски этой отслеживаются в биографии писателя: в 1904 г., после финансового краха и последовавшей за ним смерти деда Уиппла Филлипса, четырнадцатилетний Говард Филлипс Лавкрафт с матерью были вынуждены переехать из особняка на Энджелл-Стрит, 454, в многоквартирный дом, что послужило для него потрясением на всю жизнь. Счастливое детство, проведенное в богатом и просторном доме в обществе любимого деда, стало предметом его постоянных воспоминаний как в многочисленных письмах, так и в произведениях. Сказочная страна исчезла – но к ней все еще вели тайные тропы, и Лавкрафт никогда не переставал их искать.
I. Книга
Впервые опубликовано в “Fantasy Fan”, II, 2 (Oct. 1934), p. 24, перепечатано в “Driftwind”, XI, 9 (Apr. 1937), p. 342. Возможно, основано на записи 144 (“Commonplace Book”, ed. David E. Schultz, West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1987): «Ужасная книга, мелькнувшая в лавке древностей – и больше не попадавшаяся», также, возможно, на записи 78: «Прогулка по лабиринту узких улочек в трущобах – идти к отдаленному свету – неслыханные права толпящихся нищих – что-то вроде Двора Чудес в “Соборе Парижской богоматери”» (Двор Чудес – воровской квартал в названном романе В. Гюго). Представляется, что Лавкрафт переписал первые три сонета – образующие связное повествование, в отличие остальных из цикла – в прозе в незаконченном рассказе «Книга» (“The Book”, ориентировочно 1933), см. S. T. Joshi “On the Book” в “Nyctalops”, III, 4 (Apr. 1983), pp. 9–13; перепечатано в “Crypt of Cthulhu”, 53 (Candlemas 1988), pp. 3–7. Судя по некоторым пассажам упомянутого рассказа, взятая героем в лавке книга – «Некрономикон».
II. Преследование
Впервые опубликовано в “Fantasy Fan”, II, 2 (Oct. 1934), p. 24. Возможно, основано на записи 55 (“Commonplace Book”, ed. David E. Schultz, West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1987): «Человека преследует невидимое нечто».
III. Ключ
Впервые опубликовано в “Fantasy Fan”, II, 5 (Jan. 1935), p. 72.
IV. Осознание
Впервые опубликовано в “Driftwind”, XI, 5 (Dec. 1936), p. 180.
Юггот – согласно повести «Шепчущий во тьме» (“The Whisperer in Darkness”, 1930), это Плутон, самая удаленная от Солнца планета (хотя и признанная карликовой). Здесь же эта планета лежит далеко за пределами Солнечной системы.
Безымянный (Nameless One) – один из наиболее часто повторяющихся мотивов Лавкрафта. Например, во многих его произведениях упоминаются Безымянный город (the Nameless City) и придуманная книга Фридриха фон Юнцта «Невыразимые культы» (“Nameless Cults”), не говоря уже о многочисленных персонажах, сооружениях и т. п., которые он описывает этим “nameless”.
V. Возвращение домой
Впервые опубликовано в “Fantasy Fan”, II, 5 (Jan. 1935), p. 72, перепечатано в “Science-Fantasy Correspondent”, I, 1, (Nov.-Dec. 1936), p. 24; “HPL”, Bellville, NJ: Corwin F. Stickney, 1937; “Weird Tales”, XXXVII, 5 (May 1944), pp. 52–53.
VI. Лампа
Впервые опубликовано в “Driftwind”, V, 5 (Mar. 1931), p. 16, перепечатано в “Weird Tales”, XXXIII, 2 (Feb. 1939), p. 151. Основано на записи 146 (“Commonplace Book”, ed. David E. Schultz, West Warwick, RI: Necronomicon Press, 1987): «Найденная в гробнице древняя лампа – когда ее наполняют и поджигают, ее свет показывает странный мир». Сюжет сонета использован в рассказе А. У. Дерлета «Лампа Аль-Хазреда» (“The Lamp of Alhazred”, 1957).
Фивы – один из крупнейших городов Древнего Египта, место резиденции верховных жрецов бога солнца Амона.
VII. Холм Замана
Впервые опубликовано в “Driftwind”, IX, 4 (Oct. 1934), p. 125, перепечатано в “Weird Tales”, XXXIII, 2 (Feb. 1939), p. 151. Помимо этого сонета, холм Замана упоминается Лавкрафтом лишь в стихотворении «Древняя тропа» (“The Ancient Track”, 1929).
Эйлсбери – вымышленный город в Массачусетсе, недалеко от злополучного Данвича из повести «Данвичский кошмар» (“The Dunwich Horror”, 1928).
