Lucullus Languish, student of the skies,And connoisseur of rarebits and mince pies,A bard by choice, a grocer’s clerk by trade,(Grown pessimist through honours long delay’d)A secret yearning bore, that he might shineIn breathing numbers, and in song divine.Each day his fountain pen was wont to dropAn ode or dirge or two about the shop,Yet naught could strike the chord within his heartThat throbb’d for poesy, and cry’d for art.Each eve he sought his bashful Muse to wakeWith overdoses of ice cream and cake,But though th’ ambitious youth a dreamer grew,Th’ Aonian Nymph delcin’d to come to view.Sometimes at dusk he scour’d the heav’ns afarSearching for raptures in the evening star;One night he strove to catch a tale untoldIn crystal deeps – but only caught a cold.So pin’d Lucullus with his lofty woe,Till one drear day he bought a set of Poe:Charm’d with the cheerful horrors there display’d,He vow’d with gloom to woo the Heav’nly Maid.Of Auber’s Tarn and Yaanek’s slope he dreams,And weaves an hundred Ravens in his schemes.Not far from our young hero’s peaceful home,Lies the fair grove wherein he loves to roam.Tho’ but a stunted copse in vacant lot,He dubs it Tempe, and adores the spot;When shallow puddles dot the wooded plain,And brim o’er muddy banks with muddy rain,He calls them limpid lakes or poison pools,(Depending on which bard his fancy rules).‘Tis here he comes with Heliconian fireOn Sundays when he smites the Attic lyre;And here one afternoon he brought his gloom,Resolv’d to chant a poet’s lay of doom.Roget’s Thesaurus, and a book of rhymes,Provide the rungs whereon his spirit climbs:With this grave retinue he trod the groveAnd pray’d the Fauns he might a Poe-et prove.But sad to tell, ere Pegasus flew high,The not unrelish’d supper hour drew nigh;Our tuneful swain th’ imperious call attends,And soon above the groaning table bends.Though it were too prosaic to relateTh’ exact particulars of what he ate,(Such long-drawn lists the hasty reader skips,Like Homer’s well-known catalogue of ships)This much we swear: that as adjournment near’d,A monstrous lot of cake had disappear’d!Soon to his chamber the young bard repairs,And courts soft Somnus with sweet Lydian airs;Thro’ open casement scans the star-strown deep,And ‘neath Orion’s beams sinks off to sleep.Now start from airy dell the elfin trainThat dance each midnight o’er the sleeping plain,To bless the just, or cast a warning spellOn those who dine not wisely, but too well.First Deacon Smith they plague, whose nasal glowComes from what Holmes hath call’d “Elixir Pro”;Group’d round the couch his visage they deride,Whilst through his dreams unnumber’d serpents glide.Next troop the little folk into the roomWhere snore our young Endymion, swath’d in gloom:A smile lights up his boyish face, whilst heDreams of the moon – or what he ate at tea.The chieftain elf th’ unconscious youth surveys,And on his form a strange enchantment lays:Those lips, that lately trill’d with frosted cake,Uneasy sounds in slumbrous fashion make;At length their owner’s fancies they rehearse,And lisp this awesome Poe-em in blank verse:Небылица
Чрезмерность враг покоя неизменно.
Лукулл, что Лэнгвиш, астроном-любительГренков и сладких пирожков ценитель,Душою бард, занятьем – продавец,(Унынья полон: славы где ж венец?)Желанье тайное имел: блистатьЖивым стихом и песнею вещать.Перо ж строчило ежедневно с ходуО лавке панихиду или оду:Увы, не полнилось высоким чувствомПоэта сердце, билось что искусством.Взывал он к музе робкой вечерамиПирожными и прочими сластями,Хоть из подростка вырос фантазер,Не тешил образ аониды взор.На небо он смотрел в закатный час,В звезде вечерней чтоб обресть экстаз;Раз ночью взялся ухватить гимн чудуВ глуби кристальной – подхватил простуду.Тужил Лукулл от горя своего,Пока однажды не купил книг По:Пленившись ужасами на страницах,Поклялся хмуро, что придет девица.Зрит в грезах Йанек, озеро Обера,Сто «Воронов» отныне планов мера.Вблизи от дома нашего героя —Лесок, где ищет он порой покоя.Пускай кустов то чахлых лишь скопленье,Нарек его он Темпе в восхищенье;Когда равнину покрывают лужи,Полнясь дождем среди размокшей суши —Озера иль пруды с отравой это(Зависит от увлекшего поэта).Здесь Геликонский пыл его и жжетВоскресным днем, коль лиру он берет;Сюда Лукулл принес свою хандруВоспеть поэта горькую судьбу.Тезаурус Роже да рифм словарь —Подспорье духу, что во тьме фонарь:С сей важной свитой он вступил в лесок,Взмолился фавнам, как По-эт чтоб рек.К несчастью, прежде чем Пегас взлетел,Весьма желанный ужин подоспел;Внимает зову музыкант-пастух,И вот уж за столом он ест за двух.Хотя и было б слишком прозаичноПеречислять, что съедено им лично,(Не стерпит длинный список чтец скорей,Как каталог Гомеров кораблей)Клянемся мы: еще до перерываПирог огромный скушал он ретиво!Бард юный в комнату свою уходит,К Гипносу песнь лидийскую заводит;Вздевает очи к звездам утомленноИ вязнет в сне под светом Ориона.Но вот из леса грез мчит эльфов рой,Над долом что танцует в час ночной,Благословить примерных иль околдоватьВсех тех, кто в ужин любит пировать.Пал первым дьякон Смит, багрян чей носОт «Эликсира», в стих что Холмс занес;Смеются эльфы, обступив постель,И змеи в снах его кишат отсель.Вслед спальня подвергается атаке,Храпит где наш Эндимион во мракеС улыбкой на мальчишеском челе,Когда луну – иль ужин – видит в сне.Вождь эльфов на юнца бросает взгляд,И чары странные на нем лежат:Уста, что наслаждались пирогом,Теперь бормочут в забытьи с трудом;Полнясь хозяина мечтами всеми,Лепечут белые стихи По-эмы:Aletheia Phrikodes
Omnia risus et omnia pulvis et omnia nihil.
Demoniac clouds, up-pil’d in chasmy reachOf soundless heav’n, smother’d the brooding night;Nor came the wonted whisp’rings of the swamp,Nor voice of autumn wind along the moor,Nor mutter’d noises of th’ insomnious groveWhose black recesses never saw the sun.Within that grove a hideous hollow lies,Half bare of trees; a pool in centre lurksThat none dares sound; a tarn of murky face,(Tho’ naught can prove its hue, since light of day,Affrighted, shuns the forest-shadow’s banks).Hard by, a yawning hillside grotto breathesFrom deeps unvisited, a dull, dank airThat sears the leaves on certain stunted treesWhich stand about, clawing the spectral gloomWith evil boughs. To this accursed dellCome woodland creatures, seldom to depart:Once I behold, upon a crumbling stoneSet altar-like before the cave, a thingI saw not clearly, yet from glimpsing fled.In this half-dusk I meditate aloneAt many a weary noontide, when withoutA world forgets me in its sun-blest mirth.Here howls by night the werewolves, and the soulsOf those that knew me well in other days.Yet on this night the grove spake not to me;Nor spake the swamp, nor wind along the moorNor moan’d the wind about the lonely eavesOf the bleak, haunted pile wherein I lay.I was afraid to sleep, or quench the sparkOf the low-burning taper by my couch.I was afraid when through the vaulted spaceOf the old tow’r, the clock-ticks died awayInto a silence so profound and chillThat my teeth chatter’d – giving yet no sound.Then flicker’d low the light, and all dissolv’dLeaving me floating in the hellish graspOf body’d blackness, from whose beating wingsCame ghoulish blasts of charnel-scented mist.Things vague, unseen, unfashion’d, and unnam’dJostled each other in the seething voidThat gap’d, chaotic, downward to a seaOf speechless horror, foul with writhing thoughts.All this I felt, and felt the mocking eyesOf the curs’d universe upon my soul;Yet naught I saw nor heard, till flash’d a beamOf lurid lustre through the rotting heav’ns,Playing on scenes I labour’d not to see.Methought the nameless tarn, alight at last,Reflected shapes, and more reveal’d withinThose shocking depths that ne’er were seen before;Methought from out the cave a demon train,Grinning and smirking, reel’d in fiendish rout;Bearing within their reeking paws a loadOf carrion viands for an impious feast.Methought the stunted trees with hungry armsGrop’d greedily for things I dare not name;The while a stifling, wraith-like noisomenessFill’d all the dale, and spoke a larger lifeOf uncorporeal hideousness awakeIn the half-sentient wholeness of the spot.Now glow’d the ground, and tarn, and cave, and trees,And moving forms, and things not spoken of,With such a phosphorescence as men glimpseIn the putrescent thickets of the swampWhere logs decaying lie, and rankness reigns.Methought a fire-mist drap’d with lucent foldThe well-remember’d features of the grove,Whilst whirling ether bore in eddying streamsThe hot, unfinish’d stuff of nascent worldsHither and thither through infinityOf light and darkness, strangely intermix’d;Wherein all entity had consciousness,Without th’ accustom’d outward shape of life.Of these swift-circling currents was my soul,Free from the flesh, a true constituent part;Nor felt I less myself, for want of form.Then clear’d the mist, and o’er a star-strown sceneDivine and measureless, I gaz’d in awe.Alone in space, I view’d a feeble fleckOf silvern light, marking the narrow kenWhich mortals call the boundless universe.On ev’ry side, each as a tiny star,Shone more creations, vaster than our own,And teeming with unnumber’d forms of life;Though we as life would recognize it not,Being bound to earthy thoughts of human mould.As on a moonless night the Milky WayIn solid sheen displays its countless orbsTo weak terrestrial eyes, each orb a sun;So beam’d the prospect on my wond’ring soul;A spangled curtain, rich with twinkling gems,Yet each a mighty universe of suns.But as I gaz’d, I sens’d a spirit voiceIn speech didactic, though no voice it was,Save as it carried thought. It bade me markThat all the universes in my viewForm’d but an atom in infinity;Whose reaches pass the ether-laden realmsOf heat and light, extending to far fieldsWhere flourish worlds invisible and vague,Fill’d with strange wisdom and uncanny life,And yet beyond; to myriad spheres of light,To spheres of darkness, to abysmal voidsThat know the pulses of disorder’d force.Big with these musings, I survey’d the surgeOf boundless being, yet I us’d not eyes,For spirit leans not on the props of sense.The docent presence swell’d my strength of soul;All things I knew, but knew with mind alone.Time’s endless vista spread before my thoughtWith its vast pageant of unceasing changeAnd sempiternal strife of force and will;I saw the ages flow in stately streamPast rise and fall of universe and life;I saw the birth of suns and worlds, their death,Their transmutation into limpid flame,Their second birth and second death, their coursePerpetual through the aeons’ termless flight,Never the same, yet born again to serveThe varying purpose of omnipotence.And whilst I watch’d, I knew each second’s spaceWas greater than the lifetime of our world.Then turn’d my musings to that speck of dustWhereon my form corporeal took its rise;That speck, born but a second, which must dieIn one brief second more; that fragile earth;That crude experiment; that cosmic sportWhich holds our proud, aspiring race of mitesAnd moral vermin; those presuming mitesWhom ignorance with empty pomp adorns,And misinstructs in specious dignity;Those mites who, reas’ning outward, vaunt themselvesAs the chief work of Nature, and enjoyIn fatuous fancy the particular careOf all her mystic, super-regnant pow’r.And as I strove to vision the sad sphereWhich lurk’d, lost in ethereal vortices;Methough my soul, tun’d to the infinite,Refus’d to glimpse that poor atomic blight;That misbegotten accident of space;That globe of insignificance, whereon(My guide celestial told me) dwells no partOf empyreal virtue, but where breedThe coarse corruptions of divine disease;The fest’ring ailments of infinity;The morbid matter by itself call’d man:Such matter (said my guide) as oft breaks forthOn broad Creation’s fabric, to annoyFor a brief instant, ere assuaging deathHeal up the malady its birth provok’d.Sicken’d, I turn’d my heavy thoughts away.Then spake th’ ethereal guide with mocking mien,Upbraiding me for searching after Truth;Visiting on my mind the searing scornOf mind superior; laughing at the woeWhich rent the vital essence of my soul.Methought he brought remembrance of the timeWhen from my fellows to the grove I stray’d,In solitude and dusk to meditateOn things forbidden, and to pierce the veilOf seeming good and seeming beauteousnessThat covers o’er the tragedy of Truth,Helping mankind forget his sorry lot,And raising Hope where Truth would crush it down.He spake, and as he ceas’d, methought the flamesOf fuming Heav’n resolv’d in torments dire;Whirling in maelstroms of rebellious might,Yet ever bound by laws I fathom’d not.Cycles and epicycles of such girthThat each a cosmos seem’d, dazzled my gazeTill all a wild phantasmal flow became.Now burst athwart the fulgent formlessnessA rift of purer sheen, a sight supernal,Broader that all the void conceiv’d by man,Yet narrow here. A glimpse of heav’ns beyond;Of weird creations so remote and greatThat ev’n my guide assum’d a tone of awe.Borne on the wings of stark immensity,A touch of rhythm celestial reach’d my soul;Thrilling me more with horror than with joy.Again the spirit mock’d my human pangs,And deep revil’d me for presumptuous thoughts;Yet changing now his mien, he bade me scanThe wid’ning rift that clave the walls of space;He bade me search it for the ultimate;He bade me find the truth I sought so long;He bade me brave th’ unutterable Thing,The final Truth of moving entity.All this he bade and offer’d – but my soul,Clinging to life, fled without aim or knowledge,Shrieking in silence through the gibbering deeps.Thus shriek’d the young Lucullus, as he fledThrough gibbering deeps – and tumbled out of bed;Within the room the morning sunshine gleams,Whilst the poor youth recalls his troubled dreams.He feels his aching limbs, whose woeful painInforms his soul his body lives again,And thanks his stars – or cosmoses – or such —That he survives the noxious nightmare’s clutch.Thrill’d with the music of th’ eternal spheres,(Or is it the alarm-clock that he hears?)He vows to all the Pantheon, high and low,No more to feed on cake, or pie, or Poe.And now his gloomy spirits seem to rise,As he the world beholds with clearer eyes;The cup he thought too full of dregs to quaff,Affords him wine enough to raise a laugh.(All this is metaphor – you must not thinkOur late Endymion prone to stronger drink!)With brighter visage and with lighter heart,He turns his fancies to the grocer’s mart;And strange to say, at last he seems to findHis daily duties worthy of his mind.Since Truth prov’d such a high and dang’rous goal,Our bard seeks one less trying to his soul;With deep-drawn breath he flouts his dreary woes,And a good clerk from a bad poet grows!Now close attend my lay, ye scribbling crewThat bay the moon in numbers strange and new;That madly for the spark celestial bawlIn metres short or long, or none at all;Curb your rash force, in numbers or at tea,Nor over-zealous for high fancies be;Reflect, ere ye the draught Pierian take,What worthy clerks or plumbers ye might make;Wax not too frenzied in the leaping lineThat neither sense nor measure can confine,Lest ye, like young Lucullus Launguish, groanBeneath Poe-etic nightmares of your own!Ужасающая правда
Все суть смех, все суть прах, все суть ничто.
Ширь адских туч, загромоздив проемНебес беззвучных, ночь обволокла;Затих привычный шорох из болот,Над вереском осенний ветер смолк,И больше не шептал бессонный лес,Не знают солнца в коем тайники.Ужасная ложбина в роще есть,Почти без древ, а посреди – прудок,Ничто где не звучит; то омут тьмы(Окрас его ж неведом, ибо светВ испуге сторонится берегов.)Поблизости пещеры зев несетИз бездны неторёной затхлый ток,Что сушит листья чахлых деревец,Окрест стоящих, рвущих зыбкий мракЗловещими ветвями. В мерзость туЛесная живность входит, редко прочь:Я видел, как на каменном бугре,Воздвигнутом у грота алтарем,Исчезла тварь, пред взором лишь мелькнув.В сей тьме я думам предаюсь, один,В полуденной тоске, когда весь мирМеня не помнит в радости своей.Ночами воют оборотни здесьИ души тех, кто знал меня в былом.В ту ж ночь не говорил со мною лес,Молчала топь, и вереск не шуршал,Со стоном ветер не терзал карнизСтроенья мрачного, где я лежал.Мне было страшно спать, иль потушитьУ ложа пламя тусклое свечи.Мне было страшно в миг, когда чрез сводНа старой башне тиканье часовУмолкло столь глубокой тишиной,Что стук моих зубов беззвучен был.Вдруг свет померк, и растворилось все,Меня оставив в дьявольском пленуСгущенной тьмы, биенья коей крылНаслали мерзкий гнилостный туман.Черты чего-то, без имен и форм,Кишели в клокотанье пустоты,Зиявшей хаосом над морем волнНемого страха, корчилась где мысль.Сие я ощущал – да на своей душеВселенной проклятой глумливый взгляд;Я слеп был, глух, пока не вспыхнул лучЗловещим блеском чрез небес труху,Открыв мне виды, что страшили глаз.Казалось, что тот пруд, теперь в свету,Фигуры отражал и представлялИз мерзких недр, невиданных досель;Казалось, из пещеры бесов шлейфС ухмылками выкатывался зло,Неся в дымящихся ручищах грузМертвецких яств на нечестивый пир.Казалось, ветви низкорослых древИскали жадно, что назвать боюсь;Удушливая, призрачная воньОбъяла дол, и говорила жизньБесплотной мерзости, восстав из сна,В единстве сцен, сознательном почти.Земля, лесок, пещера, озерцо,Фигуры и замолчанное мнойТеперь светились так, как встретишь лишьВ чащобах гнилостных глухих болот,Где лес лежит в трухе, да правит смрад.Казалось, огненный туман накрылСтоль памятные рощи той черты,Воронка ж неба вихрями неслаЗакваски жар рождавшихся мировТуда-сюда чрез бесконечность тьмыИ света, перемешанных чудно;Сознанье там имела сущность вся —Без формы, в коей нам привычна жизнь.От токов круговых моя душаОтвергла плоть, как подлинную часть,Не умалив меня потерей сей.Исчез туман, и вид скопленья звезд —Безмерный, дивный – трепетом пробрал.Я в космосе зрел искру серебра,Что отмечала знаний жалкий круг —Его вселенной смертные зовут.Со всех сторон, со звёздочку на вид,Миры сверкали, нашего крупней,Несметно жизни формами полны,Хотя как жизнь их не постигнуть нам,Зажатым в мыслях бренного мирка.И как безлунной ночью Млечный ПутьЯвляет в блеске звезды без числаГлазам, где солнце – каждая звезда,Так вид тот светом лился в душу мне;Завеса из сверкающих камней,И каждый был вселенною из солнц.Взирая, слушал я духовный глас,Что наставлял, хоть и беззвучен был,Но мысль мне нес. Желал он, я чтоб знал:Вселенные те перед взором моим —Лишь атом в бесконечности частиц,Раскинулась что до эфирных царствЖары и света, до далеких областейЦветущих, но невидимых миров,Что полнят мудрость чуждая и жизнь,И дальше, к мириадам света сфер,И к сферам тьмы, к бездонной пустоте,Знакомой с ритмом хаотичных сил.Тех полон дум, я море созерцалИз бытия бескрайнего – но зрелБез глаз: в опоре духа нет лжи чувств.Незримый гид моей душе дал мощь,Я все постиг, постиг одним умом.Простерлось в мыслях время без границ,Его спектакль пространный переменИ принуждения с желаньем спор;Я видел величавый ток веков,Росли и гибли в коем мир и жизнь;Я видел зарожденье солнц, их смерть,Их превращение в простой огонь,Опять рождение и смерть, их ходЧрез вечное течение эпох,Все время разными, но вновь и вновьРожденными всесилию служить.Пока ж смотрел, я знал, что каждый мигДлинней, чем мира нашего вся жизнь.Вслед думы заняла пылинка та,Где тело бренное мое взросло;Пылинка, что родилась миг назадИ в миг исчезнет; хрупкая земля,Эксперимент; космическая блажь,Что в нас вселяет гордость, теша вшейДа паразитов род; чванливых вшей,Кого невежество рядится в лоскИ преподносит избранности ложь;Тех вшей, кто похваляются собойКак пиком дел Природы, мнят себяПредметом исключительных заботЕе загадочных всевластных сил.Пока я вглядывался в тусклый шар,Затерянный средь вихрей неземных,Мой дух, пред бесконечностью представ,Свой взгляд отвел от этой жалкой тли;Случайности без всяких прав на жизнь,Ничтожного земного шара, где(Сказал мне гид небесный) не живетСовсем достоинств, а плодятся лишьПороки мерзкие, болезнь небес,На теле бесконечности нарыв;Недуг же сам зовется человек:Сие (сказал мой гид) частенько тканьТворенья потрясает, лишь на миг,Пока успокоительная смертьНе исцелит привитую болезнь.С досадой мысль я скорбную прогнал.Затем насмешливо глаголал гид,За поиск Истины коря меня;Презреньем жгучим высшего умаРазя мой разум и глумясь, что скорбьВселилась в глубине души моей.Как будто он вернул меня в тот день,Когда я от друзей в лесок ушел,Чтоб одному в тени поразмышлятьО запрещенном и сорвать покровПритворных благ и мнимой красоты,Что ужас Правды под собой таят,Мешая помнить людям их удел,Даря Надежду Правде вопреки.Когда же он умолк, огни НебесКлубящихся исчезли в корчах мук;Взметнувшись в вихрях мощи бунтовской,Но несвободной от законов уз.От циклов, эпициклов ширинойЕдва ль не с космос я почти ослеп,И слилось все в клокочущий фантом.Вдруг блеск бесформенности пересекЧистейшего сияния разрыв —Обширней пустоты, что знает люд,Но узкий здесь. Мельканье тех небес;Созданий странных, мощь чья такова,Что даже гид мой с трепетом притих.На крыльях необъятности нагойДостиг моей души небесный ритм;Но радость заглушил объявший страх.Вновь осмеял мои страданья духИ выбранил за дерзновенность дум;В лице вдруг изменившись, предложилВзглянуть на щель, что в космоса стене;Он предложил найти мне в ней предел;Ту истину, что долго я искал,Невыразимое принять смелей,Всю Правду о подвижном бытии.Да, предложил мне – но моя душа,За жизнь цепляясь, знанья не взялаИ скрылась с воплем в рокоте глубин.Вот так Лукулл наш с криком убегалПо рокоту глубин – и с ложа пал;Уж солнцем комната озарена,Бедняга весь под впечатленьем сна.Но боли в членах говорят без слов:Живут его душа и тело вновь,Он воздает хвалу звезде своей,Что вырвался из ужаса когтей.И трепеща от музыки светил,(Иль то будильник утром зазвонил?)Пред Пантеоном он дает зарок:Не взглянет впредь на По и на пирог.Теперь он чувствует себя бодрей,Поскольку мир пред ним предстал ясней;И в чаше, где он видел только муть,Вина достанет, чтоб рассеять грусть.(Метафора здесь: ведь сновидец наш,Конечно, не приемлет пьянства блажь!)Он с радостью, с сияющим лицомСебя воображает продавцом;И вот дела, достиг он пониманья,Что труд сей есть предел его желанья.Коль Истина явила столь угроз,Наш бард попроще ставит свой вопрос;Былых печалей нет уж и в помине,Плохой поэт – хороший клерк отныне!Внимайте ж мне, марателей артель,Кто строчит стих, невиданный досель;Помешан кто на криках до небесВ размере кратком, долгом – или без;Смиряйте прыть на ужине, в стихахИ будьте поумеренней в мечтах:Быть может, раньше Музы к вам придетТорговца или слесаря почет;И не безумствуйте кривой строкой,Пренебрегая смыслом и стопой,Чтоб как Лукулл наш не стонать от сновИз ваших По-этических трудов!The Unknown
A seething sky — A mottled moon —Waves surging high — Storm’s raving rune;Wild clouds a-reel — Wild winds a-shout —Black vapours steal In ghastly rout.Thro’ rift is shot The moon’s wan grace —But God! That blot Upon its face!Неведомое
Клокочет свод — Ряба луна —Волненье вод — Песнь бурь грозна;Дик вихрь из туч — Дик вой ветров —Не светит луч Сквозь мрак паров.Блеснул луной Вдруг тьмы разлом —Бог мой! Пятно На лике том!The Nymph’s Reply to the Modern Business Man
With Apologies to W. Raleigh, Esq. See Tryout for October, 1916.
If all the world and love were young,And I had ne’er before been “stung”,I might enough a dullard proveTo live with thee and be thy love.But promis’d “autos”, Love’s rewards,Turn out too often to be Fords;And tho’ you vaunt your splendid yacht —‘Tis but a rowboat, like as not!Your silks and sapphires rouse my heart,But I can penetrate your art —My seventh husband fool’d my tasteWith shoddy silks and stones of paste!I like your talk of home and touring;They savour of a love enduring;But others have said things like that —And led me to a Harlem flat!So, dear, tho’ were your pledges trueI should delight to dwell with you;I still must as a widow rove,Nor live with thee, nor be thy love!Ответ нимфы современному бизнесмену
С извинениями У. Рэли, эсквайру. См. «Трайаут» за октябрь 1916.
Будь юными любовь и свет,И не познай я много бед,То дурой бы была такой,Что стала бы тебе женой.Но все авто, что обещают,Уж часто «фордами» бывают;А яхтой хвалишься своей —То лодка ведь, что толку в ней!Сапфиры и шелка чудесны,Но трюки мне твои известны —Меня седьмой дурачил мужПодделкою – дрянной к тому ж!О доме речи мне милы,Достоин пыл твой похвалы;Но и другие говорили —А после в Гарлеме мы жили!Твои обеты правдой будь,Я б бросилась тебе на грудь;А так – останусь я вдовой,Быть не могу тебе женой!A Garden
There’s an ancient, ancient garden that I see sometimes in dreams,Where the very Maytime sunlight plays and glows with spectral gleams;Where the gaudy-tinted blossoms seem to wither into grey,And the crumbling walls and pillars waken thoughts of yesterday.There are vines in nooks and crannies, and there’s moss about the pool,And the tangled weedy thicket chokes the arbour dark and cooname = "note" In the silent sunken pathways springs a herbage sparse and spare,While the musty scent of dead things dulls the fragrance of the air.There is not a living creature in the lonely space around,And the hedge-encompass’d quiet never echoes to a sound.As I walk, and wait, and listen, I will often seek to findWhen it was I knew that garden in an age long left behind;I will oft conjure a vision of a day that is no more,As I gaze upon the grey, grey scenes I feel I knew before.Then a sadness settles o’er me, and a tremor seems to start:For I know the flow’rs are shrivell’d hopes – the garden is my heart!Сад
Древний, древний сад есть, вижу в снах который я порой,Солнца майского мерцает свет где призрачной игрой,Где цветенья пышность вянет и становится сера,Да колонн и стен руины будят думы о вчера.В уголках укромных лозы, мох на берегах пруда,И прохладная беседка трав сплетеньем увита;Кое-где на молчаливых тропках всходят сорняки,Аромат же заглушают гнили затхлые душки.Ни одной живой души нет места этого округ,И в покое за оградой не отдастся эхом звук.Как гуляю, жду да внемлю, часто хочется найтиПору ту, когда знал сад я, хоть осталась позади —Лишь пленюсь картиной серой, серой, памятной душе,Возникают образы из дней тех, что в былом уже.Вслед печаль и дрожь приходят: созерцать мне нелегкоВид цветов – надежд увядших, сада – сердца моего!The Poet of Passion
Pray observe the soft poet with amorous quill Waste full half of a sheet on vague inspiration.Do not fancy him drunk or imagine him ill If he wails by the hour of his heart’s desolation: ‘Tis but part of his trade To go mad o’er a maidOn whose beautiful face he his eyes ne’er hath laid — And the fond ardent passion that loudly resounds May tomorrow in Grub Street bring two or three pounds!Поэт страсти
Вы поймите поэта с амурным пером, В смутном кто вдохновенье извел пол-листа.И не думайте, пьян или болен что он, Коль рыдает, на сердце когда пустота: Ведь его ремесло, Чтоб безумье нашлоНа него от девицы, не зрел чье чело — И, возможно, кричащая пылкая страсть Через день парой фунтов на Граб-стрит воздаст!Nemesis
Thro’ the ghoul-guarded gateways of slumber, Past the wan-moon’d abysses of night,I have liv’d o’er my lives without number, I have sounded all things with my sight;And I struggle and shriek ere the daybreak, being driven to madness with fright.I have whirl’d with the earth at the dawning, When the sky was a vaporous flame;I have seen the dark universe yawning Where the black planets roll without aim,Where they roll in their horror unheeded, without knowledge or lustre or name.I had drifted o’er seas without ending, Under sinister grey-clouded skies,That the many-fork’d lightning is rending, That resound with hysterical cries;With the moans of invisible daemons, that out of the green waters rise.I have plung’d like a deer through the arches Of the hoary primordial grove,Where the oaks feel the presence that marches, And stalks on where no spirit dares rove,And I flee from a thing that surrounds me, and leers thro’ dead branches above.I have stumbled by cave-ridden mountains That rise barren and bleak from the plain,I have drunk of the fog-foetid fountains That ooze down to the marsh and the main;And in hot cursed tarns I have seen things, I care not to gaze on again.I have scan’d the vast ivy-clad palace, I have trod its untenanted hall,Where the moon rising up from the valleys Shows the tapestried things on the wall;Strange figures discordantly woven, that I cannot endure to recall.I have peer’d from the casements in wonder At the mouldering meadows around,At the many-roof’d village laid under The curse of a grave-girdled ground;And from rows of white urn-carven marble, I listen intently for sound.I have haunted the tombs of the ages, I have flown on the pinions of fear,Where the smoke-belching Erebus rages; Where the jokulls loom snow-clad and drear:And in realms where the sun of the desert consumes what it never can cheer.I was old when the pharaohs first mounted The jewel-deck’d throne by the Nile;I was old in those epochs uncounted When I, and I only, was vile;And Man, yet untainted and happy, dwelt in bliss on the far Arctic isle.Oh, great was the sin of my spirit, And great is the reach of its doom;Not the pity of Heaven can cheer it, Nor can respite be found in the tomb;Down the infinite aeons come beating the wings of unmerciful gloom.Thro’ the ghoul-guarded gateways of slumber, Past the wan-moon’d abysses of night,I have liv’d o’er my lives without number, I have sounded all things with my sight;And I struggle and shriek ere the daybreak, being driven to madness with fright.Немезида
Мимо гулов, чрез дрёмы ворота,Миновав лунной ночи простор,Прожила свои жизни без счета,Разузнал о вещах всех мой взор;И я бьюсь и кричу до утра, пока ужас берет на измор.На рассвете с Землей я кружила,Был когда весь в огне небосклон;Зрела космоса зев как могила,Где бесцельных миров легион,Где вращаются в страхе они без познания и без имен.И носили морей меня волны,Под покровом из туч темноты,Разрывают что всполохи молний,Оглашают что вопли беды;С воем бесов невидимых, кои встают из зеленой воды.Как олень я ныряла чрез сводыПервобытной дубравы седой,Где средь древ нечто чуждой природыБродит, дух где не смеет простой,И бегу от того, что меня окружает и смотрит с враждой.Спотыкалась о горы в кавернах,Что сурово взирают с высот,И пила из источников в сквернах,Что текут до морей и болот;И в зловредных озерах увидела то, что с поры той гнетет.Посетила я замок старинныйИ бродила по залу вдоль стен,Где луна, поднимаясь с долины,Освещает чудной гобелен;Те обличья нестройные память мою захватили в свой плен.Трепеща, я из окон смотрелаНа гниющий поблизости луг,На деревню, что рядом скорбелаПод проклятьем надгробий вокруг;Из белеющих мраморных урн я внимательно слушала звук.Я веков посещала могилыИ летала на страха крылах,Где бушует Эреб со всей силы;Где угрюмые горы в снегах:И в мирах, где палит все светило, не жалуя радость в лучах.Я стара уж была, фараоныТрон воздвигли на Ниле когда;И состарилась в век отдаленный,В коем я лишь была нечиста;Человек же на острове в Арктике жил без вины, как дитя.О, грехов моих тяжесть огромна,И огромен души моей рок;Состраданье Небес мне никчемно,Даже смерть не оттянет мой срок;Мчатся крылья жестокого мрака в эпох бесконечных чертог.Мимо гулов, чрез дремы ворота,Миновав лунной ночи простор,Прожила свои жизни без счета,Разузнал о вещах всех мой взор;И я бьюсь и кричу до утра, пока ужас берет на измор.Astrophobos
In the midnight heavens burning Thro’ the ethereal deeps afar,Once I watch’d with restless yearning An alluring, aureate star;Ev’ry eve aloft returning, Gleaming nigh the Arctic car.Mystic waves of beauty blended With the gorgeous golden rays;Phantasies of bliss descended In a myrrh’d Elysian haze;In the lyre-born chords extended Harmonies of Lydian lays.There (thought I) lie scenes of pleasure, Where the free and blessed dwell,And each moment bears a treasure Freighted with the lotus-spell,And there floats a liquid measure From the lute of Israfel.And (I told myself) were shining Worlds of happiness unknown,Peace and Innocence entwining By the Crowned Virtue’s throne;Men of light, their thoughts refining Purer, fairer, than my own.Thus I mus’d when o’er the vision Crept a red delirious change;Hope dissolving to derision, Beauty to distortion strange;Hymnic chords in weird collision, Spectral sights in endless range.Crimson burn’d the star of madness As behind the beams I peer’d;All was woe that seem’d but gladness Ere my gaze with truth was sear’d;Cacodaemons, mir’d with madness, Thro’ the fever’d flick’ring leer’d.Now I know the fiendish fable That the golden glitter bore;Now I shun the spangled sable That I watch’d and lov’d before;But the horror, set and stable, Haunts my soul forevermore.Астрофобия
В полночь во небес горенье Сквозь эфирных бездн чредуЗрел однажды я в томленье В даль манящую звезду,В выси ночи порожденье Подле Арктоса в свету.Волны красоты смешались С током золотых лучей;Счастья образы спускались В дымке мирры до очей,Да аккорды лир сливались В песни, лад лидийский чей.Там (я думал) мир отрады, Где живут без зла и мук,Каждый миг вскрывает клады В чарах лотоса округ,И там льется для услады Лютни Израфеля звук.И (сказал себе) сверкают Царства там безвестных благ,Мир, Невинность увивают Добродетели очаг;Света люд, чьи воспаряют Думы – не взнестись мне так.Я мечтал, но вдруг в картину Вкрался чуждый красный бред,Чаянье разбив в руину, Красоту в обман сует,Гимнов ноты в мешанину, Виды в бесконечный след.Ал был цвет звезды безумной, Лишь в лучи я вперил взор;Радость горестью подлунной Стала, как раскрылся вздор;Бесы в пелене безумной Чрез мерцанье слали мор.Знаю смысл теперь я знака, Золотистый блеск что нес;Избегаю в звездах мрака, Бывшего предметом грез;Страх устойчивый, однако, Навсегда к душе прирос.Sunset
The cloudless day is richer at its close; A golden glory settles on the lea;Soft, stealing shadows hint of cool repose To mellowing landscape, and to calming sea.And in that nobler, gentler, lovelier light, The soul to sweeter, loftier bliss inclines;Freed form the noonday glare, the favour’d sight Increasing grace in earth and sky divines.But ere the purest radiance crowns the green, Or fairest lustre fills th’ expectant grove,The twilight thickens, and the fleeting scene Leaves but a hallow’d memory of love!Закат
День ясный краше на своем исходе, Когда поля сиянье золотит;Прохладу предвещает тень природе И морю, что в безмолвии лежит.В прекрасном свете ласковом таком Душа впадает в райское блаженство;Без яркой броскости, слепящей днем, Везде открыто взору совершенство.Но прежде, чем наполнит роскошь луг Иль рощу, что снедает ожиданье,Темнеет, и минутный вид вокруг Нам оставляет лишь воспоминанье!A Cycle of Verse / Стихотворный цикл
Oceanus
Sometimes I stand upon the shoreWhere ocean vaults their effluence pour,And troubled waters sigh and shriekOf secrets that they dare not speak.From nameless valleys far below,And hills and plains no man may know,The mystic swells and sullen surgesHint like accursed thaumaturgesA thousand horrors, big with awe,That long-forgotten ages saw.O salt, salt winds, that bleakly sweepAcross the barren heaving deep:O wild, wan waves, that call to mindThe chaos Earth hath left behind:Of you I ask one thing alone —Leave, leave your ancient lore unknown!Clouds
Of late I climb’d a lonely heightAnd watch’d the moon-streak’d clouds in flight,Whose forms fantastic reel’d and whirl’dLike genii of a spectral world.Thin cirri veil’d the silv’ry domeAnd waver’d like the ocean foam,While shapes of darker, heavier kindScudded before a daemon wind.Methought the churning vapours tookNow and anon a fearsome look,As if admist the fog and blurMarch’d figures known and sinister.From west to east the things advanc’d —A mocking train that leap’d and danc’dLike Bacchanals with joined handsIn endless file thro’ airy lands.Aërial mutt’rings, dimly heard,The comfort of my spirit stirr’dWith hideous thoughts, that bade me screenMy sight from the portentous scene.“Yon fleeing mists,” the murmurs said,“Are ghost of hopes, deny’d and dead.”Океан
Порой я выхожу на брег,Где океан вершит набег,И воды в буйстве голосятО тайнах, что самих страшат.С долин неназванных на дне,С холмов безвестных в глубинеВалы угрюмые полныНамеков, будто колдуны,На страх да ужас без числа,Эпоха чья давно прошла.О ветр соленый, что несетВолненье чрез пустыню вод:О волны бурные, чей видПодобьем Хаосу дивит:Прошу вас только об одном —Молчать о знании своем!Облака
Недавно я с холмов высотВзирал на облаков полет,Клубились что в лучах луныКак духи призрачной страны.Дрожали полосы паров,Так схожи с пеной у брегов,Темней и гуще ж туч рядыСкользили ветра впереди.Казалось мне, порой в клубахРождался образ, несший страх,Как будто средь размытой мглыШагали формы, сутью злы.К востоку с запада ступалКортеж глумливый и плясал,Как в Вакха честь, к плечу плечомВо всем пространстве неземном.Эфира шепот, слышный чуть,Привнес в покой мой мысли жуть,И стал тогда невыносимСей вид знамением дурным.«Все облака, – шептал мне глас, —Лишь тень надежд, чей свет погас».Mother Earth
One night I wander’d down the bankOf a deep valley, hush’d and dank,Whose stagnant air possess’d a taintAnd chill that made me sick and faint.The frequent trees on ev’ry handLoom’d like a ghastly goblin band,And branches ‘gainst the narrowing skyTook shapes I fear’d – I knew not why.Deeper I plung’d, and seem’d to gropeFor some lost thing as joy or hope,Yet found, for all my searchings there,Naught save the phantoms of despair.The walls contracted as I wentStill farther in my mad descent,Till soon, of moon and stars bereft,I crouch’d within a rocky cleftSo deep and ancient that the stoneBreath’d things primordial and unknown.My hands, exploring, strove to traceThe features of the valley’s face,When midst the gloom they seem’d to findAn outline frightful to my mind.Not any shape my straining eyes,Could they have seen, might recognise;For what I touch’d bespoke a dayToo old for man’s fugacious sway.The clinging lichens moist and hoaryForbade me read the antique story;But hidden water, trickling low,Whisper’d the tales I should not know.“Mortal, ephemeral and bold,In mercy keep what I have told,Yet think sometimes of what hath been,And sights these crumbling rocks have seen;Of sentience old ere thy weak broodAppear’d in lesser magnitude,And living things that yet survive,Tho’ not to human ken alive.I AM THE VOICE OF MOTHER EARTH,FROM WHENCE ALL HORRORS HAVE THEIR BIRTH.”Мать-Земля
Спускался я ночной поройВ долине, тихой и сырой,Где затхлый воздух был столь гнил,Что тошноту я ощутил.Деревья с каждой стороныВздымались гоблинам сродни,И в узком небе ветви ихСтрашили из-за форм чудных.Я словно там желал найтиУтрату – радости, мечты,Но встретил в поиске своемЛишь безысходности фантом.Смыкался в стенах хладный дол,Пока я вниз безумно шел,И скоро в беспросветной мглеСдавил меня разлом в скале,Кой был столь древен и глубок,Что дух первичности сберег.Стремясь на ощупь отыскатьЗнакомый дола лик опять,Я в темноте нашарил вдругРельеф, кой вверг меня в испуг.Могли б узреть его глаза,Признать что было бы нельзя —Я трогал нечто из эпохСтарей людьми отжитых крох.Лишайник мокрый в том расколеПрочесть рассказ мне не позволил,Но нашептал ручей в стене,Что знать не должно было мне.«О смертный, срок чей зрим едва,Запомни же мои слова,О прошлом думай иногда,О видах этих мест тогда,О жизни, прежде чем твой родПредстал в ничтожности забот,И тварях, выживших с тех пор,Хоть их людской не видит взор.Я ГОЛОС МАТЕРИ-ЗЕМЛИ,ИЗ НЕДР ЧЬИХ УЖАСЫ ВЗОШЛИ».Despair
O’er the midnight moorlands crying,Thro’ the cypress forests sighing,In the night-wind madly flying, Hellish forms with streaming hair;In the barren branches creaking,By the stagnant swamp-pools speaking,Past the shore-cliffs ever shrieking, Damn’d demons of despair.Once, I think I half remember,Ere the grey skies of NovemberQuench’d my youth’s aspiring ember, Liv’d there such a thing as bliss;Skies that now are dark were beaming,Bold and azure, splendid seemingTill I learn’d it all was dreaming — Deadly drowsiness of Dis.But the stream of Time, swift flowing,Brings the torment of half-knowing —Dimly rushing, blindly going Past the never-trodden lea;And the voyager, repining,Sees the wicked death-fires shining,Hears the wicked petrel’s whining As he helpless drifts to sea.Evil wings in ether beating;Vultures at the spirit eating;Things unseen forever fleeting Black against the leering sky.Ghastly shades of bygone gladness,Clawing fiends of future sadness,Mingle in a cloud of madness Ever on the soul to lie.Thus the living, lone and sobbing,In the throes of anguish throbbing,With the loathsome Furies robbing Night and noon of peace and rest.But beyond the groans and gratingOf abhorrent Life, is waitingSweet Oblivion, culminating All the years of fruitless quest.Отчаяние
В полночь в вереске взвывают,В кипарисах воздыхают,В ветре бешено летают Существа из адской мессыСредь ветвей как ищут что-то,Шепчут около болота,Стонут из водоворота — То отчаяния бесы.До того, как столь нелепоВдруг ноябрьское небоСтало молодости склепом, Счастье жило там со мной;Небо ведь тогда лучилосьИ лазурью как искрилось,Но я понял: это снилось — В Дита дреме гробовой.Все же время быстро мчится,Боль незнанья в нем таится —Слепо путь его ложится Там, никто где не ступал;Мореплаватель в рыданьеСмерти зрит огней сиянье,Слышит горя предсказанье — Волн игрушкой ведь он стал.Злые крылья в небе бьются;Грифы в разуме скребутся;Существа из бреда вьются Чернотой по небесам.Тени радости летучей,Бесы новой грусти жгучейВ душу движут хмурой тучей, Чтоб осесть навечно там.Жизнь такая – со слезами,Мук терзаема штормами,Фурий мерзостных когтями Мира лишена всегда.Но за Жизнью ожидаетТех, кто стонет и страдает,То Забвенье, что венчает Тщетных поисков года.Revelation
In a vale of light and laughter, Shining ‘neath the friendly sun,Where fulfilment follow’d after Ev’ry hope or dream begun;Where an Aidenn, gay and glorious, Beckon’d down the winsome way;There my soul, o’er pain victorious, Laugh’d and lingered – yesterday.Green and narrow was my valley, Temper’d with a verdant shade;Sun-deck’d brooklets musically Sparkled thro’ each glorious glade;And at night the stars serenely Glow’d betwixt the boughs o’erhead,While Astarte, calm and queenly, Floods of fairy radiance shed.There amid the tinted bowers, Raptur’d with the opiate spellOf the grasses, ferns and flowers, Poppy, phlox and pimpernel,Long I lay, entranc’d and dreaming, Pleas’d with Nature’s bounteous store,Till I mark’d the shaded gleaming Of the sky, and yearn’d for more.Eagerly the branches tearing, Clear’d I all the space above,Till the bolder gaze, high faring, Scann’d the naked skies of Jove;Deeps unguess’d now shone before me, Splendid beam’d the solar car;Wings of fervid fancy bore me Out beyond the farthest star.Reaching, gasping, wishing, longing For the pageant brought to sight,Vain I watch’d the gold orbs thronging Round the celestial poles of light.Madly on a moonbeam ladder Heav’ns abyss I sought to scale,Ever wiser, ever sadder, As the fruitless task would fail.Then, with futile striving sated, Veer’d my soul to earth again,Well content that I was fated For a fair, yet low domain;Pleasing thoughts of glad tomorrows, Like the blissful moments past,Lull’d to rest my transient sorrows, Still’d my godless greed at last.But my downward glance, returning, Shrank in fright from what it spy’d;Slopes in hideous torment burning, Terror in the brooklet’s tide:For the dell, of shade denuded By my desecrating hand,‘Neath the bare sky blaz’d and brooded As a lost, accursed land.Откровение
В той долине смеха, света, Внемлющей благим лучам,Где недолго ждать ответа Всем надеждам и мечтам,Звал где Айденн в путь веселый, Райской красотой искря —Там душа моя без боли В счастье нежилась – вчера.Был мой дол зеленый, тесный,В мягком сумраке листвы,Ручейки на солнце с песней Пенились среди травы;Ночью звезды безмятежно Ярко тлели в небесах,И Астарты свет неспешно Изливался в чудесах.Средь раскрашенных беседок, Опьяненный колдовствомПапоротниковых веток, Маков с флоксами кругом,Долго я лежал в мечтанье, От щедрот Природы млел,Вдруг узрел в листве мельканье Неба – больше захотел.Вырвав ветви торопливо, Я расчистил вверх проходИ взметнул свой взгляд пытливо Ввысь на обнаженный свод:Бездны в яви засверкали, Солнца пышно расцвели;Крылья грез меня умчали С дола прочь к звезде вдали.Тотчас возжелав без меры Сей открывшейся красы,Тщетно я глядел на сферы В злате вкруг небес оси.Как безумный в бездну свода Лез я по лучам луны —Мудрость, скорбь взамен полета Лишь познал до глубины.Утомлен пустым стараньем, На земную встал стезюИ смирился с обитаньем В месте чудном, но внизу;О приятном завтра думой, Как о счастье в миг былой,Вышел из тоски угрюмой, Алчный грех изгнал долой.Но мой взгляд при возвращенье Отвратил внизу кошмар —Склоны в адовом горенье, В русле ручейка лишь пар:Ибо дол, лишенный тени Оскверняющей рукой,Полыхал огнем геенны Под дугой небес нагой.To Edward John Moreton Drax Plunkett, Eighteenth Baron Dunsany
As when the sun above a dusky woldSprings into sight, and turns the gloom to gold,Lights with his magic beams the dew-deck’d bow’rs,And wakes to life the gay responsive flow’rs;So now o’er realms where dark’ning dulness lies,In solar state see shining Plunkett rise!Monarch of Fancy! whose ethereal mindMounts fairy peaks, and leaves the throng behind;Whose soul untainted bursts the bounds of space,And leads to regions of supernal grace;Can any praise thee with too strong a tone,Who in this age of folly gleam’st alone?Thy quill, Dunsany, with an art divineRecalls the gods to each deserted shrine;From mystic air a novel pantheon makes,And with new spirits fills the meads and brakes;With thee we wander thro’ primeval bow’rs,For thou hast brought earth’s childhood back, and ours!How leaps the soul, with sudden bliss increas’d,When led by thee to lands beyond the East!Sick of this sphere, in crime and conflict old,We yearn for wonders distant and untold;O’er Homer’s page a second time we pore,And rack our brains for gleams of infant lore:But all in vain – for valiant tho’ we striveNo common means those pictures can revive.Then dawns Dunsany with celestial light,And fulgent visions break upon our sight:His barque enchanted each sad spirit bearsTo shores of gold, beyond the reach of cares.No earthly trammels now our thoughts may chain;For childhood’s fancy hath come back again!What glitt’ring worlds now wait our eager eyes!What roads untrodden beckon thro’ the skies!Wonders on wonders line the gorgeous ways,And glorious vistas greet the ravish’d gaze;Mountains of clouds, castles of crystal dreams,Ethereal cities and Elysian streams;Temples of blue, where myriad stars adoreForgotten gods of aeons gone before!Such are thine arts, Dunsany, such thy skill,That scarce terrestrial seems thy moving quill;Can man, and man alone, successful drawSuch scenes of wonder and domains of awe?Our hearts, enraptur’d, fix thy mind’s abodeIn high Pegãna; hail thee as a god;And sure, can aught more high or godlike beThan such a fancy as resides in thee?Delighted Pan a friend and peer perceivesAs thy sweet music stirs the sylvan leaves;The Nine, transported, bless thy golden lyre,Approve thy fancy, and applaud thy fire;Whilst Jove himself assumes a brother’s tone,And vows thy pantheon equal to his own.Dunsany, may thy days be glad and long;Replete with visions, and atune with song;May thy rare notes increasing millions cheer,Thy name beloved, and thy mem’ry dear!‘Tis thou who hast in hours of dulness broughtNew charms of language, and new gems of thought;Hast with a poet’s grace enrich’d the earthWith aureate dreams as noble as thy birth.Grateful we name thee, bright with fix’d renown,The fairest jewel in Hibernia’s crown.Эдварду Джону Мортону Драксу Планкетту, восемнадцатому барону Дансени
Как солнце над долиной в темнотеВстает и льется золотом везде,Лучами волшебства живит росуИ пробуждает вновь цветов красу,Так и над царствами, что мрак гнетет,В сиянье зрите Планкетта восход!Монарх Фантазий! Ум чей неземнойОт толп влечется сказки вышиной,Душа чья из обыденных пространствВедет в края божественных убранств;Тебя возможно ль слишком вознести,Коль светишь в глупый век один лишь ты?Твое перо, Дансени, мастерствомБогов вновь кажет в капище пустом,Творит из тайн небесных пантеонИ селит духов средь травы и крон;С тобой блуждаем в девственном лесу —Вернул Земле ты юную красу!Как скачет сердце в счастье без тревог,Тобой ведомое вдаль за Восток!Устав от сферы нашей в зле, вражде,Мы жаждем див во всей их полноте;Гомера стих второй читаем раз,Постичь устои ранние стремясь:Но тщетно – хоть отважен наш почин,Привычное нейдет из тех картин.Тогда Дансени всходит, свет небес,Являя нам видения чудес:Уносит барк его, изгнав печаль,В лишенную сует златую даль.Земному наших мыслей не поймать —Вернулась детская мечта опять!Что за миры откроются глазам!Что за дороги манят к небесам!За чудом чудо стелют пышный путь,От ярких видов взгляд не отвернуть:Блаженств река, дворец хрустальных снов,Бесплотный град, нагорья облаковИ храмы в синем, звезды в коих чтятБогов, забытых эоны назад!Дансени, пишешь с даром ты таким,Какой едва ли может быть земным —Всю эту невидаль да ужас ведьНе в силах человек простой воспеть!Стремимся сердцем в дом души твоейВ Пегане – ты подобен богу в ней;И впрямь, что может быть столь высоко,Как взлет воображенья твоего?Для Пана ровня ты и верный друг,Когда твоих мелодий льется звук;Твою возносят лиру девять муз,Хваля за пыл фантазии и вкус;Юпитер даже держит братский тон,Равняя своему твой пантеон.Дансени, пусть твои продлятся дниИ будут песен, образов полны,Твоя пусть слава будет велика,А имя сохранится на века!В застой как свежих замыслов родник,Привнес ты чары новые в язык,Тобой улучшена мечтой земля —Преблагородной, как и кровь твоя.Поем тебе в признательность за труд,Венца Гибернии о изумруд!The City
It was golden and splendid, That City of light;A vision suspended In deeps of the night;A region of wonder and glory, whose temples were marble and white.I remember the season It dawn’d on my gaze;The mad time of unreason, The brain-numbing daysWhen Winter, white-sheeted and ghastly stalks onward to torture and craze.More lovely than Zion It shone in the sky,When the beams of Orion Beclouded my eye,Bringing sleep that was fill’d with dim mem’ries of moments obscure and gone by.Its mansions were stately With carvings made fair,Each rising sedately On terraces rare,And the gardens were fragrant and bright with strange miracles blossoming there.The avenues lur’d me With vistas sublime;Tall arches assur’d me That once on a timeI had wander’d in rapture beneath them, and bask’d in the Halcyon clime.On the plazas were standing A sculptur’d array;Long-bearded, commanding, rave men in their day —But one stood dismantled and broken, its bearded face batter’d away.In that city effulgent No mortal I saw;But my fancy, indulgent To memory’s law,Linger’d long on the forms in the plazas, and eyed their stone features with awe.I fann’d the faint ember That glow’d in my mind,And strove to remember The aeons behind;To rove thro’ infinity freely, and visit the past unconfin’d.Then the horrible warning Upon my soul spedLike the ominous morning That rises in red,And in panic I flew from the knowledge of terrors forgotten and dead.Город
Был прекрасным и пышным Тот город в свету;Пронзал неподвижным Ночи темноту;Край чуда, блаженства, где мрамором храмы взнеслись в высоту.Вспоминаю я бремя Поры как тюрьма;То безумия время, Дни мыслей ярма,Когда жуть Зимы в белом саване мучит и сводит с ума.Он прекрасней Сиона Сверкал в небесах,Свет когда Ориона Застлал мне глаза,Сном окутав из воспоминаний времен, чья померкла краса.Дворцы величавы, С прекрасной резьбой,Вздымали в высь главы, В даль шли чередой,А сады в аромате цвели там невиданной яркой волшбой.Аллеи манили Своим колдовством,А своды твердили: Когда-то, в былом,Я в восторге под ними бродил, наслаждаясь спокойным теплом.Скульптуры стояли На его площадях,Величье являли Вожди о брадах —Одна же стояла со стертым лицом и разбитой в местах.Среди града сиянья Не зрел я людей;Но вот те изваянья Суровых вождейМои мысли нескоро совсем отпустили из страха когтей.Углей тлевших пламя Я в душе раздувал,Эпохи упрямо С трудом вспоминал,Чтоб вольно войти в бесконечность – в былое тогда б я попал.Но угрозы ужасной Вслед знак мне был дан,Как восход в день злосчастный, Что цветом багрян,И бежал я от знаний кошмаров забытых, был к коим не зван.Bells
I hear the bells from yon imposing tow’r; The bells of Yuletide o’er a troubled night;Pealing with mock’ry in a dismal hour Upon a world upheav’d with greed and fright.Their mellow tones on myriad roofs resound; A million restless souls attend the chime;Yet falls their message on a stony ground — Their spirit slaughter’d with the sword of Time.Why ring in counterfeit of happy years When calm and quiet rul’d the placid plain?Why with familiar strains arouse the tears Of those who ne’er may know content again?How well I knew ye once – so long ago — When slept the ancient village on the slope;Then rang your accents o’er the starlit snow In gladness, peace, and sempiternal hope.In fancy yet I view the modest spire; The peaked roof, cast dark against the moon;The Gothic windows, glowing with a fire That lent enchantment to the brazen tune.Lovely each snow-drap’d hedge beneath the beams That added silver to the silver there;Graceful each col, each lane, and all the streams, And glad the spirit of the pine-ting’d air.A simple creed the rural swains profess’d, In simple bliss among the hills they dwelt;Their hearts were light, their honest souls at rest; Cheer’d with the joys by reas’ning mortals felt.But on the scene a hideous blight intrudes; A lurid nimbus hovers o’er the land;Demoniac shapes low’r black above the woods, And by each door malignant shadows stand.The jester Time stalks darkly thro’ the mead; Beneath his tread contentment dies away.Hearts that were light with causeless anguish bleed, And restless souls proclaim his evil sway.Conflict and change beset the tott’ring world; Wild thoughts and fancies fill the common mind;Confusion on a senile race is hurl’d, And crime and folly wander unconfin’d.I hear the bells – the mocking cursed bells That wake dim memories to haunt and chill;Ringing and ringing o’er a thousand hells — Fiends of the Night – why can ye not be still?Колокола
Той башни слышу я колокола, В ночи тревожной Йоля гулкий звук,Глумливо раздающийся в час зла Над миром, где царят корысть, испуг.От эха крыш бессчетных звон сочней; Сонм скорбных душ весь обращен во слух;Но канет их посланье средь камней — Зарезан Времени мечом их дух.Зачем звонят подделкою времен, Когда покой царил в долине той?Зачем вгоняет в грусть знакомый звон Лишенных ныне радости простой?Как хорошо знавал в былом я вас, Когда селенье зрело снов чреду;Тогда звенел над снегом в ночь ваш глас В надежде вечной, в счастье и в ладу.Вот вижу невысокий шпиль как в сне, Под лунным светом крыши силуэт,Готические окна, все в огне, Привнес который в меди песнь секрет.В снегу ограды красит блеск лучей, От коих стало больше серебра,Изящны перевалы, тропки и ручей, Приятны с запахом сосны ветра.Была наивной вера у селян, В наивном счастье жили средь холмов;Сердца их, души не точил изъян, Веселье было гостем их домов.Приходит гибель вдруг в сии места, Над краем жуткий ореол парит,На лес ложится бесов чернота, По тени злобной у дверей стоит.Чрез луг тайком крадется Время-шут — Довольство вянет под его стопой.Сердца ж теперь мучения гнетут, И правит Время скорбных душ толпой.Грозят раздор и хаос тем краям, В умы приходят дикие мечты;На племя дряхлое низвергнут срам, Кругом безумья и злодейств следы.Колокола – их звон глумлив, презрен, И заставляет что-то вспоминать;Звонят, звонят над тысячей геенн — Ночные бесы – что ж вам не смолчать?The House
‘Tis a grove-circled dwelling Set close to a hill,Where the branches are telling Strange legends of ill;Over timbers so old That they breathe of the dead,Crawl the vines, green and cold, By strange nourishment fed;In the gardens are growing Tall blossoms and fair,Each pallid bloom throwing Perfume on the air;But the afternoon sun With its shining red raysMakes the picture loom dun On the curious gaze,And above the sweet scent of the blossoms rise odours of numberless days.The rank grasses are waving On terrace and lawn,Dim memories sav’ring Of things that have gone;The stones of the walks Are encrusted and wet,And a strange spirit stalks When the red sun has set,And the soul of the watcher is fill’d with faint pictures he fain would forget.It was in the hot Junetime I stood by that scene,When the gold rays of noontime Beat bright on the green.But I shiver’d with cold, Groping feebly for light,As a picture unroll’d — And my age-spanning sightSaw the time I had been there before flash like fulgury out of the night.Дом
В роще дом сей построен Почти под холмом,Шелест где беспокоен Ветвей о дурном;А по древним доскам, В коих смерть прижилась,Вьются лозы к верхам, Пищей странной кормясь;И не знает никто, что за соки сосут из-под грядок как грязь.В тех садах вырастают Цветы для услад,Белизной источают Вокруг аромат;Но вот в солнца заход Всех лучей краснотаБурым вид обдает, Посмотреть коль туда,И встает над цветами душок, источают который года.Там колышутся травы Лужаек окрест,Словно память о яви, Ушедшей с тех мест;И булыжники троп Поросли всюду мхом,Поступь призрачных стоп Зрима в мраке ночном,Душу зрителя ж полнят картины, что лучше не помнить потом.Раз в июне я жарком Вновь там побывал,В полдня золоте ярком Лесок весь сверкал.Но озноб бил меня, И померк будто свет:Вид раскрылся сполна, И сквозь множество летСловно вспышкой в ночи увидал пору я, где остался мой след.The Nightmare Lake
There is a lake in distant Zan,Beyond the wonted haunts of man,Where broods alone in a hideous stateA spirit dead and desolate;A spirit ancient and unholy,Heavy with fearsome melancholy,Which from the waters dull and denseDraws vapors cursed with pestilence.Around the banks, a mire of clay,Sprawl things offensive in decay,And curious birds that reach that shoreAre seen by mortals nevermore.Here shines by day the searing sunOn glassy wastes beheld by none,And here by night pale moonbeams flowInto the deeps that yawn below.In nightmares only is it toldWhat scenes beneath those beams unfold;What scenes, too old for human sight,Lie sunken there in endless night;For in those depths there only paceThe shadows of a voiceless race.One midnight, redolent of ill,I saw that lake, asleep and still;While in the lurid sky there rodeA gibbous moon that glow’d and glow’d.I saw the stretching marshy shore,And the foul things those marshes bore:Lizards and snakes convuls’d and dying;Ravens and vampires putrefying;All these, and hov’ring o’er the dead,Necrophagi that on them fed.And as the dreadful moon climb’d high,Fright’ning the stars from out the sky,I saw the lake’s dull water glowTill sunken things appear’d below.There shone unnumber’d fathoms down,The tow’rs of a forgotten town;The tarnish’d domes and mossy walls;Weed-tangled spires and empty halls;Deserted fanes and vaults of dread,And streets of gold uncoveted.These I beheld, and saw besideA horde of shapeless shadows glide;A noxious horde which to my glanceSeem’d moving in a hideous danceRound slimy sepulchres that layBeside a never-travell’d way.Straight from those tombs a heaving roseThat vex’d the waters’ dull repose,While lethal shades of upper spaceHowl’d at the moon’s sardonic face.Then sank the lake within its bed,Suck’d down to caverns of the dead,Till from the reeking, new-stript earthCurl’d foetid fumes of noisome birth.About the city, nigh uncover’d,The monstrous dancing shadows hover’d,When lo! there oped with sudden stirThe portal of each sepulchre!No ear may learn, no tongue may tellWhat nameless horror then befell.I see that lake – that moon agrin —That city and the things within —Waking, I pray that on that shoreThe nightmare lake may sink no more!Озеро кошмаров
Есть озеро средь края Зан,Не из любимых людом стран —Там бродит жуткий мертвый дух,Чей шаг не различим на слух;Древнейший призрак, нечестивый,Столь одинокий и тоскливый,Кой из густых и мутных водВыводит пар, что мор несет.У топких илистых краевПротивно от гнилых душков,А птиц, заманит коих брег,Уж смертным не видать вовек.Здесь солнце целый день палитПустую гладь, что глаз не зрит,А ночью бьют лучи луныВ зиянье черной глубины.Но молвят только в страшных снах,Что возникает в тех лучах,Что, не пропав в эпох чреде,Лежит там в вечной темноте —Ведь в тех глубинах различишьБезгласной расы тени лишь.Раз в полночь – немочь для души —Я зрел то озеро в тиши,Когда сквозь неба злой оскалУщербный месяц воссиял.Я видел вязкий длинный брегИ тех, кто топи не избег:Рептилий, в муках смерти ждущих,Вампиров, воронов гниющих —Над мертвецами же парилЗлой образ трупоедов крыл.Ужасный месяц ввысь взошел,На звезды в небе страх навел,И в блеске вод открылось мне,Таилось что досель на дне.Сквозь жуткую пучину всюЗабытый град сверкал внизу:Тускнеющие купола,Во травах шпили без числа,Пустые храмы, в сводах ил,Нетронутый златой настил.И тут скользнула в сторонеОрда бесформенных теней —Орда отравы, что тотчасПустилась в безобразный плясСредь мерзостных гробниц рядовБлиз троп, на коих нет следов.Вдруг вздулось кладбище дугой,Нарушив вялых вод покой,А от теней понесся крикНа лунный саркастичный лик.Вслед вод озерных ток взбурлилИ хлынул в полости могил —И вот с родившейся землиКлубы зловонья поползли.Над градом, что уж обмелел,Теней ужасных сонм висел,И – глядь! – распахнута теперьВ гробнице мрачной каждой дверь!И тут уж описать нельзя,Кой безымянный ужас начался.Вот озеро – тот град – луна —И твари – я, восстав из сна,Молюсь, чтоб омывался брегКошмаров озера вовек!To Phillis
(With humblest possible apologies to Randolph St. John, Gent.)
Ah, Phillis, had I but bestow’d the artUpon my verses, that I vainly gaveTo fond designs and schemes to win your heart,And tributes that abas’d me as your slave;If that fine fervour that I freely pour’dIn suppliance at your feet had liv’d in rhyme,And the soft warmth wherewith my soul ador’dBeen sav’d in numbers for applauding Time;Had all th’ affection, spent on you alone,Provok’d my fancy to poetic flights:Fill’d my rapt brain with passions not my own,And wafted me to dizzy lyric heights;The scanty laurels of this feeble quill,Believe me, kid, would sure be scantier still!К Филлис
(С покорнейшими извинениями Рэндольфу Сент-Джону, джентльмену)
Ах, Филлис, если б я умел творитьИскусно строфы, коими напрасноТвое замыслил сердце покорить,Унизившись как раб тебе подвластный;Тот если б пыл, что изливал я рьяноУ ног твоих, был в рифме отражен,И теплота души, тобой лишь пьяной,В стихах бы сохранилась для Времен;Вся если бы любовь к тебе однойПодвигла к поэтическим полетам:Чужие страсти влив в рассудок мой,Враз вознесла б к лирическим высотам —То лавры скудные, что мной даны,Поверь мне, крошка, были б все ж скудны!Nathicana
It was in the pale gardens of Zaïs;The mist-shrouded gardens of Zaïs,Where blossoms the white nephalotë,The redolent herald of midnight.There slumber the still lakes of crystal,And streamlets that flow without murm’ring;Smooth streamlets from caverns of KathosWhere brood the calm spirits of twilight.And over the lakes and the streamletsAre bridges of pure alabaster,White bridges all cunningly carvenWith figures of fairies and daemons.Here glimmer strange suns and strange planets,And strange is the crescent BanapisThat sets ‘yond the ivy-grown rampartsWhere thickens the dusk of the evening.Here fall the white vapours of Yabon;And here in the swirl of vapoursI saw the divine Nathicana;The garlanded, white Nathicana;The slender, black-hair’d Nathicana;The slow-ey’d, red-lipp’d Nathicana;The silver-voic’d, sweet Nathicana;The pale-rob’d, belov’d Nathicana.And ever was she my belovèd,From ages when time was unfashion’d;From days when the stars were not fashion’dNor any thing fashion’d but Yabon.And here dwelt we ever and ever,The innocent children of Zaïs,At peace in the paths and the arbours,White-crown’d with the blest nephalotë.O’er flow’r-cover’d pastures and hillsidesAll white with the lowly astalthon;The lowly yet lovely astalthon,And dream in a world made of dreamingThe dreams that are fairer than Aidenn;Bright dreams that are truer than reason!So dream’d and so lov’d we thro’ ages,Till came the curs’d season of Dzannin;The daemon-damn’d season of Dzannin;When red shone the suns and the planets,And red gleam’d the crescent Banapis,And red fell the vapours of Yabon.Then redden’d the blossoms and streamletsAnd lakes that lay under the bridges,And even the calm alabasterGlow’d pink with uncanny reflectionsTill all the carv’d fairies and daemonsLeer’d redly from the backgrounds of shadow.Now redden’d my vision, and madlyI strove to peer thro’ the dense curtainAnd glimpse the divine Nathicana;The pure, ever-pale Nathicana;The lov’d, the unchang’d Nathicana.But vortex on vortex of madnessBeclouded my labouring vision;My damnable, reddening visionThat built a new world for my seeing;A new world of redness and darkness,A horrible coma call’d living.So now in this coma call’d livingI view the bright phantoms of beauty;The false, hollow phantoms of beautyThat cloak all the evils of Dzannin.I view them with infinite longing,So like do they seem to my lov’d one;So shapely and fair like my lov’d one;Yet foul from their eyes shines their evil;Their cruel and pitiless evil,More evil than Thaphron and Latgoz,Twice ill for its gorgeous concealment.And only in slumbers of midnightAppears the lost maid Nathicana,The pallid, the pure NathicanaWho fades at the glance of the dreamer.Again and again do I seek her;I woo with deep draughts of Plathotis,Deep draughts brew’d in wine of AstarteAnd strengthen’d with tears of long weeping.I yearn for the gardens of Zaïs;The lovely lost gardens of ZaïsWhere blossoms the white nephalotë,The redolent herald of midnight.The last potent draught am I brewing;A draught that the daemons delight in;A draught that will banish the redness;The horrible coma call’d living.Soon, soon, if I fail not in brewing,The redness and madness will vanish,And deep in the worm-people’d darknessWill rot the base chains that have bound me.Once more shall the gardens of ZaïsDawn white on my long-tortur’d vision,And there midst the vapours of YabonWill stand the divine Nathicana;The deathless, restor’d NathicanaWhose like is not met with in living.Натикана
То было в садах бледных Зайса,В садах затуманенных Зайса,Где белый цветет нефалотис,Предвестник полуночи нежный.Хрустальные спят там озера,Ручьи молчаливо струятся,Ручьи из пещер края Катос,Нависли где сумерек духи.Поверх же озер и ручьев техМосты из чистейшего гипса,Мосты в белизне и с резнымиФигурами фей и злых бесов.Мерцают здесь странные солнца,И странен Банаписа месяц,За валом в плюще что садится,Густеет где вечера сумрак.Белеет здесь Йабона дымка;И в вихре ее мне явиласьНебесная дочь Натикана,В венке и бела Натикана,Власами черна Натикана,Прекрасна челом Натикана,И гласом сладка Натикана,Вся в белом, любовь Натикана.Любовью моей она сталаВ эпохи еще до созданьяСозвездий и времени даже,Когда только Йабон был создан.Здесь жили мы целую вечность,Как дети невинные Зайса,В покое средь троп и беседок,Вплетая в венки нефалотис.How oft would we float in the twilightКак часто парили мы в мракеНад ширью полей и предгорий,Белел где смиренный асталтон,Смиренный, но чудный асталтон,И зрели мы в мире виденийВиденья прекрасней, чем Айденн,Виденья правдивее яви!Так в грезах, в любви шли эпохи,Пока не настал сезон Дзаннин,Тот проклятый ввек сезон Дзаннин,Когда покраснели все солнца,Стал красным Банаписа месяц,Окрасилась Йабона дымка.Затем покраснели соцветья,Озера, ручьи под мостами,И гипс безмятежный залилсяРумяным оттенком столь жутким,Что бесы и феи резныеЗардели зловеще во мраке.Мне зрение красным застлало,И скрылась за плотной завесойНебесная дочь Натикана,Вся в белом, чиста Натикана,Все та же любовь Натикана.За вихрями вихри безумьяЗатмили мне в немощи зренье;Проклятое в красном все зренье,Открыло что взору мир новый,Мир новый во мраке и красном,Жуть комы под жизни названьем.И в коме под жизни названьемКрасы лицезрю я фантомы,Красы лишь пустые фантомы,Что Дзаннина зло все скрывают.Я зрю их с безмерным желаньем,Так схожи они с моей милой,Блистают красой моей милой,Но очи скверны их пороком,Жестоким и лютым пороком,Затмившим и Тафрон, и ЛатгозКрасой своей вдвое страшнее.И только в полночных виденьяхПриходит теперь Натикана,Бледна и чиста Натикана,Но тает при взгляде сновидца.Ищу ее снова и сноваС Платотиса крепкою дозой,Сварил что на винах Астарты,Скрепляя своими слезами.Томлюсь по садам бледным Зайса,Чудесным садам бледным Зайса,Где белый цветет нефалотис,Предвестник полуночи нежный.Последнюю дозу готовлю,Ту дозу, что радует бесов,Ту дозу, что красное скроет,Жуть комы под жизни названьем.И скоро, варю если верно,Безумье и красное сгинут,В глубинах червивого мракаОковы мои распадутся.И снова сады будут ЗайсаБелеть пред измученным взором,И в Йабона дымке предстанетНебесная дочь Натикана,Бессмертная та Натикана,Подобия коей нет в жизни.Nyarlathotep
Nyarlathotep… the crawling chaos… I am the last… I will tell the audient void…
I do not recall distinctly when it began, but it was months ago. The general tension was horrible. To a season of political and social upheaval was added a strange and brooding apprehension of hideous physical danger; a danger widespread and all-embracing, such a danger as may be imagined only in the most terrible phantasms of the night. I recall that the people went about with pale and worried faces, and whispered warnings and prophecies which no one dared consciously repeat or acknowledge to himself that he had heard. A sense of monstrous guilt was upon the land, and out of the abysses between the stars swept chill currents that made men shiver in dark and lonely places. There was a demoniac alteration in the sequence of the seasons the autumn heat lingered fearsomely, and everyone felt that the world and perhaps the universe had passed from the control of known gods or forces to that of gods or forces which were unknown.
And it was then that Nyarlathotep came out of Egypt. Who he was, none could tell, but he was of the old native blood and looked like a Pharaoh. The fellahin knelt when they saw him, yet could not say why. He said he had risen up out of the blackness of twenty-seven centuries, and that he had heard messages from places not on this planet. Into the lands of civilisation came Nyarlathotep, swarthy, slender, and sinister, always buying strange instruments of glass and metal and combining them into instruments yet stranger. He spoke much of the sciences of electricity and psychology and gave exhibitions of power which sent his spectators away speechless, yet which swelled his fame to exceeding magnitude. Men advised one another to see Nyarlathotep, and shuddered. And where Nyarlathotep went, rest vanished, for the small hours were rent with the screams of nightmare. Never before had the screams of nightmare been such a public problem; now the wise men almost wished they could forbid sleep in the small hours, that the shrieks of cities might less horribly disturb the pale, pitying moon as it glimmered on green waters gliding under bridges, and old steeples crumbling against a sickly sky.
It was in the hot autumn that I went through the night with the restless crowds to see Nyarlathotep; through the stifling night and up the endless stairs into the choking room. And shadowed on a screen, I saw hooded forms amidst ruins, and yellow evil faces peering from behind fallen monuments. And I saw the world battling against blackness; against the waves of destruction from ultimate space; whirling, churning, struggling around the dimming, cooling sun. Then the sparks played amazingly around the heads of the spectators, and hair stood up on end whilst shadows more grotesque than I can tell came out and squatted on the heads. And when I, who was colder and more scientific than the rest, mumbled a trembling protest about imposture and static electricity, Nyarlathotep drove us all out, down the dizzy stairs into the damp, hot, deserted midnight streets.
I screamed aloud that I was not afraid; that I never could be afraid; and others screamed with me for solace. We swore to one another that the city was exactly the same, and still alive; and when the electric lights began to fade we cursed the company over and over again, and laughed at the queer faces we made.
I believe we felt something coming down from the greenish moon, for when we began to depend on its light we drifted into curious involuntary marching formations and seemed to know our destinations though we dared not think of them. Once we looked at the pavement and found the blocks loose and displaced by grass, with scarce a line of rusted metal to shew where the tramways had run. And again we saw a tram-car, lone, windowless, dilapidated, and almost on its side. When we gazed around the horizon, we could not find the third tower by the river, and noticed that the silhouette of the second tower was ragged at the top. Then we split up into narrow columns, each of which seemed drawn in a different direction. One disappeared in a narrow alley to the left, leaving only the echo of a shocking moan. Another filed down a weed-choked subway entrance, howling with a laughter that was mad. My own column was sucked toward the open country, and presently I felt a chill which was not of the hot autumn; for as we stalked out on the dark moor, we beheld around us the hellish moon-glitter of evil snows. Trackless, inexplicable snows, swept asunder in one direction only, where lay a gulf all the blacker for its glittering walls. The column seemed very thin indeed as it plodded dreamily into the gulf. I lingered behind, for the black rift in the green-litten snow was frightful, and I thought I had heard the reverberations of a disquieting wail as my companions vanished; but my power to linger was slight. As if beckoned by those who had gone before, I half-floated between the titanic snowdrifts, quivering and afraid, into the sightless vortex of the unimaginable.
Screamingly sentient, dumbly delirious, only the gods that were can tell. A sickened, sensitive shadow writhing in hands that are not hands, and whirled blindly past ghastly midnights of rotting creation, corpses of dead worlds with sores that were cities, charnel winds that brush the pallid stars and make them flicker low. Beyond the worlds vague ghosts of monstrous things; half-seen columns of unsanctifled temples that rest on nameless rocks beneath space and reach up to dizzy vacua above the spheres of light and darkness. And through this revolting graveyard of the universe the muffled, maddening beating of drums, and thin, monotonous whine of blasphemous flutes from inconceivable, unlighted chambers beyond Time; the detestable pounding and piping whereunto dance slowly, awkwardly, and absurdly the gigantic, tenebrous ultimate gods the blind, voiceless, mindless gargoyles whose soul is Nyarlathotep.
Ньярлатхотеп
