Колесница Солнца. Восемь тетрадей индийской классической лирики в переводах С Северцева

* * *

Вот пчелой ужаленная обезьяна    скачет в чаще, хрипло крича: «кхо-кха!» Ухватилась за ветку, ягоду видит,    но не рвет — боится, что это пчела.

* * *

Ах, когда его нет, даже праздник Мадана,[14]    гул толпы, барабаны, песни весенние, Бурный праздник, когда с кем попало любятся,    для меня похож на пожар и бедствие.

* * *

Глянь-ка, тетушка: вот наш сосед вернулся,    на чужбине дел своих не закончив, И над ним, невезучим, пора дождей    будто громко цветами кутаджи смеется.

* * *

Ах, свекровь! Еще почки на дереве манговом    не раскрылись, не веют ветры малайские, А уж сердце мое, тревогой пронзенное,    говорит, что пора весенняя близится.

* * *

Разве станут над рощею виться пчелы,    если ветки манго не расцвели? Разве можно увидеть хоть струйку дыма,    если нет нигде хоть искры огня?

* * *

Для дружка слаще всех украшений девичьих    две приманки: одна — это косы тугие, Если крепко ухвачены им, а вторая —    губы влажные, пахнущие вином.

* * *

Погляди-ка на улочки эти, путник,    где с трудом встают, вздыхают, зевают, Где поют и плачут, шатаются, падают…    Что за прок был идти в этот край чужой?

* * *

Видя пылкость влюбленной юной четы —    их движенья различные, сложные позы, Даже лампа, любуясь на них, позабыла,    что давно уже масло иссякло в ней.

* * *

Вредный пес издох. Пьет все дни свекровь.     Муж в чужом краю. Так чего нам бояться? Кто ему разболтает, что ночью буйвол     мое поле хлопковое топтал?

* * *

Бык, измученный зноем, лижет змею,    будто встретил горный ручей блестящий, А змея с его челюсти пьет слюну,    будто ключ между черных скал отыскала.

* * *

Ax, свекровь дорогая! Из брачной спальни    лучше клетку возьми с болтуном-попугаем — Или тайны любовных шепотов наших    эта птица хитрющая всем разгласит!

* * *

Этой стройной купальщицы длинные пряди,    так свободно свисающие вдоль бедер, Воду струйками льют, будто плачут в страхе, —    ждут, что скоро свяжут их, словно пленниц.

* * *

О громадный баньян посреди селенья,    даже в полдень темно под твоею кроной, Потому-то для парочек ты так мил,    словно пленниц их скоро должны связать.

* * *

Небеса все угрюмей. Но танец павлинов,    за дождинками радостно тянущих шеи, Сделал праздничным сумрачный этот день,    барабанами первых туч оглушенный.

* * *

Рой москитов, обсевших плечи быков,    взвился, вспугнутый длинными их рогами, И зудит, и звенит протяжно: «зим-зим!» —    как рукой неумелой задетые струны.

* * *

Попугаи, крича, из большого дупла    так и вырвались желто-багряной стаей, Будто старый ствол, лихорадкой охвачен,    изрыгает со стонами желчь и кровь.

* * *

Если сердится на меня любимая,    то не так меня ранит ее молчанье, Как слова намеренно-равнодушные:    в них и гнев, и обида еще заметнее.

* * *

Юный путник, в глазах твоих слезы вспыхнули —    это запах вдохнул ты цветущей кадамбы. Но ободрись! Не может быть, чтобы к осени    ты лица молодой жены не увидел.

* * *

Туча грозная! На полдороге к дому     грянь сильней надо мною, железносердным! Пощади только ту, что сидит, меня ждет,     тихо плача, с распущенными волосами.

* * *

Счастлив пахарь: в полях, где грязь по колено,    белый сок набирает зреющий рис, Будто это не рис, а чумазый сынок,    молока материнского пьющий вдоволь.

* * *

Все ли выразить самою жаркой речью?     А тем более — много ли скажешь в письме? Ведь и так ты знаешь, сколько тревоги,     сколько горя чувствую без тебя.

* * *

Этой девы густые, душистые пряди —    словно сладостный дым над костром Камадэвы, Словно знамя любви, словно в пальцах мага    опахало из пестрых павлиньих перьев.

* * *

Красоту возлюбленного дружка    по лицу ее можно ясно увидеть — По глазам, что на прочих мужчин не глядят,    по губам, что молчат — лишь глотают слезы.

* * *

Рой восторженных пчел, упоенных медом    в этих пышных лотосах храмоподобных, Так звенит, будто пояс из черных жемчужин,    обвивающий стан богини весенней.

* * *

Чья рука, подобная крепкой ветке,    украшающей древо отваги и чести, Отдохнет на пышных грудях твоих —    на кувшинах с сокровищами Манматхи?

* * *

Сколько взоров стремится — жадных, опасливых —     к пышным грудям жены ревнивца свирепого! Так разбойники смотрят туда, где спрятаны     два кувшина сокровищ, хранимых кобрами.

* * *

Тучи — пышные груди Богини дождей —    навалились на мощное тело Виндхьи, И торчат на склонах свежие травы,    как от страсти вздыбленные волоски.

* * *

Это правда, что есть возле речек других    и стада антилоп, и густые чащи, И вода их прохладна тоже, — но все же    ни одну не сравнить с нашей Рэвой-рекой.

* * *

Долго ль будет удачливым мой возлюбленный,    от одной к другой то и дело бегающий? Долго ль будут взоры к нему игривые    устремляться, пылая любовным голодом?

* * *

Вздрогнул ты, пробужден петушиным криком,    и меня обнимать торопливо начал. Эй, негодник, не бойся: сейчас ты дома,    и на ложе твоя — не чужая — жена.

* * *

Гулко бьется молния: «дхуку-дхук!» —    будто сердце расколотой темной тучи Смаху сброшено с края крутой горы    подзатыльником разъяренной бури.

* * *

Грустно смотрят путники — глаз не сводят    с ярко-красных острых побегов манго, Будто кровь увидали своих сердец    на концах беспощадных стрел Камадэвы.

* * *

Эй, сынок, отправляйся к ней — да не медли:    сохнет девушка по тебе, негодник! Уж совсем плоха! Исцелиться может,    только если вовремя к ней придешь.

* * *

Не бежит эта глупая лань из чащи,    озаренной жгучим блеском пожара: Видно, кроны, объятые пламенем алым,    приняла за кимшуки в красных цветах.

* * *

Как мне, матушка, быть? Этот плут-попугай    выдал тайны всех наших игр любовных — Да еще и при старцах! Клянусь богами,    уж не знаю, куда от стыда бежать!

* * *

Видно, боги не пробовали, как вкусен    дивный сок на губах у моей любимой, Если стали, ища драгоценный нектар,    океан до самого дна будоражить.

* * *

Натянул тетиву до самого уха    злой охотник — и лань поразил стрелой, А она, отвернувшись, пока не упала,    продолжала глядеть на дружка своего.

* * *

Хоть красиво гирлянды мастер плетет,    но красивей жена его молодая: Рвет не только цветы — рвет сердца мужчин    сладким трепетом чуть прикрытых грудей.

* * *

Посмотри, как вон тот молодой распутник     с пышных грудей цветочницы глаз не сводит, Рядом сел, придвигается к ней, а для вида     десять раз о цене цветов узнает.

* * *

Если тех камышей не помнишь, бессовестный,     что темней были туч, занавесивших солнце, Разве вспомнишь про волны Рэвы бурливые,     что, к тебе стремясь, я переплывала?

ИЗ «СЕДЬМОГО СТОСТРОФИЯ»

Не бежать решив — заслонить друг друга,    повернулась к стрелку чета антилоп, И охотник свой лук опустил, украшенный    самоцветами жалости — каплями слез.

* * *

Подожди, дорогой, еще хоть немножко!    Я тебе расскажу об одной несчастной. Да чего там рассказывать! Пусть умирает!    Видишь сам, как ведет себя безрассудно.

* * *

В дни разлуки с любимым ее лицо —     словно дом, где утвари не осталось, Словно впадина, где истощился источник,     словно пастбище, где не видать овец.

* * *

Та любовь, что при виде тебя родилась      в этом сердце — стыдливом и боязливом, Видно, в нем так и будет молчать, как молчит      бедняка несбыточное желанье.

* * *

«Или думаешь, все наши девушки сохнут     по тебе одному? И зачем, усмехаясь, Ты спросил: почему целый год я чахну?» —     так сказав, разразилась она слезами.

* * *

Шмель к бутонам приник — жаждет первого сока,     но открыть их уста-лепестки не может. Ах, скорей разорвет он, погубит бутоны,     чем развяжет тугие узлы лепестков.

* * *

Замолчите, подружки! Зачем вы твердите:    «Не спеши с этой жизнью кончать, не спеши! Будешь жить — и его ты увидишь снова!..»     Это путь рассудка — не путь любви.

* * *

Антилопа, увидев вдали дружка,     на него так тоскливо, так нежно взглянула, Что в кустах свой лук уронил охотник —     вспомнил взгляд любимой своей жены.

* * *

Пестрый шмель! Ты над лотосами закружился,    сел на сапталу, не позабыл и жасмина… Осчастливь же своей мимолетной любовью    и вот этой паталы скромный цветок!

* * *

В зной осенний к воде прозрачной, озерной,    сладко пахнущей лотосами голубыми, Так склоняется путник, будто целует    ароматную щеку подруги далекой.