Темная сторона Кая

Я резко торможу напротив дома Харрисона. Передняя лужайка просто огромная, так что от тротуара до дома добрая сотня ярдов. Я была здесь пару раз. Но, правда, не внутри. Только в подвале. Харрисон не хотел, чтобы родители знали, что он приводит девушку. По крайней мере, такую, как я. Они бы, наверно, дар речи потеряли, если бы увидели нас здесь вместе.

– Думаю, они дома, – говорит Кай, кивком указывая на припаркованные машины. Среди них и пикап Харрисона. – Будем очень-очень осторожны. – Он соскакивает с отцовского велосипеда, прислоняет его к дубу на тротуаре и прячется за деревом. Я присоединяюсь к нему.

– Каков план действий? – спрашиваю шепотом, и тут его плечо касается моего.

– Режем покрышки, а потом, может быть… даже не знаю… рвем отсюда, как Усейн Болт?

Смотрю на него, вижу бесстрастное лицо и не могу понять, шутит он или нет. А Кай вдруг хмыкает и выразительно закатывает глаза. Ну конечно, какой тут еще может быть план. Ясно, что болтаться вокруг да около, пока не поймают, мы не станем.

Кай достает нож из переднего кармана худи, и один уже факт, что мы разъезжаем по городу с ножом, выставляет ситуацию в мрачном, далеко не шуточном свете.

– Ты ведешь наблюдение, ладно? Но сначала, чтобы никаких неясностей… Ты же понимаешь, что это преступление, да?

– Так же, как и распространение непристойных видеозаписей с участием несовершеннолетнего, – отвечаю я бесстрастно и спокойно смотрю на него. В эти игры я тоже умею играть. – Ну, ты пойдешь или мне честь уступишь?

Кай ухмыляется, подтягивает шнурок капюшона, чтобы лучше скрыть лицо, бежит, пригнувшись, через лужайку и исчезает за пикапом Харрисона. Через несколько секунд замечаю его у колеса и, повернувшись, оглядываю улицу, прислушиваюсь к шуму приближающихся машин, присматриваюсь к соседним домам. Все тихо, никакого движения. В окнах у Бойдов свет. В комнате внизу, судя по игре света, смотрят телевизор.

Снова нахожу глазами Кая и киваю – мол, давай, действуй. Я так и не узнала, почему он делает это, но меня восхищает его решительность и верность слову.

Кай исчезает из виду, и я жду у дерева, напряженно вслушиваясь в тишину и ожидая чего-то вроде громкого хлопка. Ничего. Потом негромкое шипение воздуха и… словно удар грома – БУМ! От неожиданности и испуга я даже подпрыгиваю.

Кай уже несется ко мне, и худи стелется за ним, словно крыло.

– БЕГИ! БЕГИ! – беззвучно кричит он, размахивая руками, прячет в карман нож и, добежав до дерева, прыгает на велосипед. Я поворачиваюсь к своему, спотыкаюсь и бестолково суечусь. В крови гудит адреналин, и за первой волной паники накатывает вторая – я вижу, как Кай, давя на педали, улетает в темноту… без меня.

Сердце колотится, грохочет в ушах. Кое-как забираюсь на велосипед, ищу ногами педали и слышу, как открывается передняя дверь.

– ЭЙ! – Громкий, глубокий голос летит через лужайку, и я уже понимаю, что сердце не выдержит и разорвется, потому что ни руки, ни ноги меня не слушаются. Не знаю как, но велосипед наконец трогается с места, и я мчусь в том же направлении, что и Кай, оставляя за спиной дом Харрисона Бойда, не оглядываясь.

Ветер рвет волосы, бросает в глаза, заставляя жмуриться, но я давлю на педали, и страх придает сил. Кто вышел из дома? Харрисон? Или его отец? Только бы это был отец. Если Харрисон, то, конечно, он меня узнал. Впрочем, увидев порезанные покрышки, он в любом случае догадается, что это моих рук дело. Так или иначе, мне крышка. Я уже думаю о тюремных камерах, грабительских счетах и уголовных обвинениях, которые семья Бойдов выдвинет против меня.

– Несси! – зовет меня Кай, и я резко торможу и останавливаюсь. Сердце только что не выскакивает из груди. Сметаю с лица волосы, оглядываюсь и облегченно выдыхаю – мой напарник сидит на невысокой каменной стене. Велосипед лежит рядом на земле.

– Что за фигня, Кай? Разве мы не одна команда? Ты же удрал! Бросил меня одну! – кричу я и, сойдя с велосипеда, веду его к Каю и бросаю на тротуар. Он вздрагивает и как будто сжимается.

– Я же здесь, жду тебя, ведь так? – Кай смотрит на меня, склонив набок голову. О том, что я, может быть, повредила его велик, ни слова. – Быть в одной команде значит делать все так, чтобы ни одному, ни другому не попасться. Извини, но ты там облажалась.

Вообще-то он прав. Я как будто вросла в землю, не могла и шагу сделать и совершенно растерялась, хотя, конечно, для преступника это слабое оправдание. Понурив голову, иду к стене, сажусь рядом с Каем и угрюмо молчу. Мы в соседнем квартале, но ощущение такое, что отъехали недостаточно далеко. Я со страхом жду, что в любую секунду по улице с сиренами и «мигалками» промчатся патрульные машины.

И что тогда? Что, если папе придется забирать меня из полицейского участка, потому что мне предъявят обвинение? Может, это его встряхнет? Может, тогда он наконец очнется?

– Я порезал передние колеса, но заднее просто рвануло. Едва мозги не вынесло, – рассказывает Кай и приглаживает растрепанные волосы. – Но зато теперь у Харрисона одно колесо разорвано, а еще два спустятся к утру. Ну как себя чувствуешь? Немного полегчало?

Смотрю на него краем глаза. Он мягко улыбается в ответ.

– Да, немного полегчало, – признаюсь я. Впереди у Харрисона паршивая неделя, и он это заслужил. Представляю, как он, в ужасе и шоке, стоит у пикапа вместе с родителями и взирает на порезанные колеса. Он и прошлым вечером злился, когда я бросила в его машину пригоршню щебня. Ну и пусть. Пусть позлится. И пусть катится куда подальше со своим ненаглядным пикапом.

Кай поднимает голову и смотрит вверх, в холодное и темное, усыпанное звездами небо.

– Весело, да? Зло творить, – уныло говорит он.

– Ты так говоришь, будто для тебя творить зло дело привычное.

– Только в последнее время.

– Почему это?

– Добро творить было не для кого. – Кай соскальзывает со стены, поднимает с земли велосипед и поворачивается ко мне спиной. Чувствую, что объяснять он сейчас не хочет, и не настаиваю. – Пора по домам и в кроватку. План такой: начинаем с малого, потом усиливаем давление, пока Харрисон не даст трещину.

Садимся на велосипеды и едем к дому Кая, где остался мой Зеленый Рыжик. Время близится к одиннадцати, и Уэстервилль ничего не видит и не слышит, потому что спит. По крайней мере, в этих кварталах так оно и есть. Мы проносимся по газонам и пролетаем перекрестки, не глядя и чувствуя себя неуязвимыми. Большую часть пути мы оба молчим, и только когда подъезжаем к дому, Кай неодобрительно цокает языком и кивает в сторону моего страшноватого зеленого монстра:

– Надо же, какая беда, на него никто не позарился.

Я соскакиваю с велосипеда, достаю из кармана ключи и подхожу к внедорожнику. Сердце только-только успокоилось и переключилось в нормальный режим. Держу за руль велосипед и жду, когда же Кай заберет его у меня.

– Ну что, увидимся завтра в школе.

– Нет, в школе ты меня не увидишь, – сухо сообщает Кай. Он сидит на отцовском велосипеде, опустив ноги на землю. Я смотрю на него недоуменно, и он картинно закатывает глаза с таким видом, будто причина очевидна. – Мы никакие не друзья и вообще не знакомы. Нас не должно ничто связывать. Так что в мою сторону даже не смотри. И пусть велосипед побудет пока у тебя, пригодится в следующий раз.

– Ну… ладно. – Молчу, озадаченная таким предложением. Потом смотрю на него, ищу объяснение в его лице, но выражение на нем спокойное и отстраненное. – Ты доверяешь мне свой велосипед?

– А что ты с ним сделаешь, Несси? Умчишься за горизонт?

Поджимаю обиженно губы и запихиваю велик на заднее сиденье. Захлопываю сердито дверцу. Потом поворачиваюсь и вежливо улыбаюсь. Получается неловко, и я сама это чувствую, но чувствует ли он? Смотрю и не знаю, как попрощаться с ним, чужаком, с которым мы теперь соучастники. К счастью, он решает проблему за меня.

– Спокойной ночи, Несси. Извини, что бросил тебя там, возле дуба.

– Все в порядке. Спокойной ночи.

Кай морщится, качает головой.

– Нет, Несси, так не получится. Хочу услышать, как ты это говоришь.

– Спокойной ночи… Капитан Вашингтон, – цежу я сквозь стиснутые зубы.

Его лицо радостно вспыхивает, освещенное какой-то детской улыбкой, а я почему-то вспоминаю его слова о том, что в последнее время добрых дел он не совершал. Что он имел в виду? Совсем даже неплохой парень, не склонный к какому-то особенному злодейству, если не считать, что несколько минут назад у меня на глазах порезал покрышки на чужой машине. У каждого из нас есть разные стороны. Сегодня вышло так, что я увидела не лучшую сторону Кая.

Мы поворачиваемся друг к другу спиной. Кай катит в задний двор, я сажусь в машину и уже через несколько секунд еду от его дома к своему. Путь недолгий и занимает считаные минуты, но и этого достаточно, чтобы усталость растеклась по всему телу. День выдался трудный, и эмоциональный стресс вымотал меня окончательно.

Моя голова – зона военных действий, в которой сражаются между собой множество самых разных мыслей. Победительница пробивается на вершину, отталкивая соперниц, но не успевает обосноваться там, как другие уже сбрасывают ее вниз. И этот конфликт мыслей и чувств не утихает.

Я злюсь на Харрисона за его предательство, за то, что показал всем то, что никто видеть был не должен. И я также злюсь и на себя саму за то, что вообще разрешила ему сделать ту запись. С другой стороны, так ли уж сильно я была не права, когда доверилась ему? Один, слабенький, голосок во мне пытается утверждать, что я – простодушная овечка, невинная жертва, но другой, громкий и сильный, настаивает, что во всем случившемся только моя вина, что мне не следовало связываться с Харрисоном, что с этого все и началось.

Жизнь горазда на сюрпризы. Ты принимаешь какие-то решения, они кажутся тебе правильными, но потом мир вдруг щелкает пальцем, и один-единственный миг неосторожности превращается в нечто страшное, о чем тебе хочется поскорее забыть. Я испытываю отвращение к себе самой – не из-за того, что связалась с Харрисоном, а из-за того, что не понимала, к чему это может привести, – чего не было еще вчера. И наша сегодняшняя расплата с Харрисоном никак этого отношения к себе не изменила.

Останавливаюсь возле дома и вытаскиваю с заднего сиденья велосипед Кая. Не хочу, чтобы папа, отправляясь завтра утром на работу, увидел его в зеркале. Завожу велик во двор и там оставляю с надеждой на то, что за ночь его никто не утащит.

Район у нас не особенно опасный, но есть несколько типов, которые по пути в центр высматривают, что плохо лежит. Не думаю, что Кай устроит скандал, если я скажу, что велик увел какой-то бродяга.

Передняя дверь открыта. Папа постоянно забывает ее запереть, но я убеждаю себя, что он делает это намеренно, ради меня: а вдруг я забуду ключи и не смогу попасть домой.

– Пап? – негромко зову я. Повсюду горит свет, значит, отец еще не спит. Захожу в гостиную – так и есть: он стоит на приставной лестнице и пытается выровнять картину.

– Снова упала, представляешь, – говорит папа, не оглядываясь, как будто и без того знает, что это я. Он приподнимается, тянется вверх, и лестница покачивается. – Картина, конечно, ужасная, но Деборе нравилась, так что надо повесить. – Он сует картину под мышку и возится с крючками на стене. Картина действительно не вписывается в общее цветовое решение гостиной, и раньше, когда мы с сестрой были помладше, у Кеннеди из-за нее случались кошмары, но и представить эту комнату без жутковатого озера с человеческими лицами под темной водой невозможно. Мама купила ее у кого-то из своих чудаковатых друзей-художников лет десять назад.

Смотрю на настенные часы – первый час ночи. Не самое подходящее время для ремонта.

– Пап, давай ты сделаешь это завтра утром.

– Нет, Ванесса, нет! – бросает он сердито и, балансируя на лестнице, поворачивается ко мне. – Неужели ты не видишь, что я пытаюсь повесить ее на место. И уже почти закончил.

Может быть, в отчаянии думаю я, все было бы по-другому, если бы мамино здоровье ухудшалось постепенно и мы знали бы, что нас ждет. Может быть, будь у нас какое-то дополнительное время, мы успели бы психологически приготовиться к потере, но обстоятельства распорядились иначе. Еще в среду вечером мама накричала на нас с Кеннеди за то, что мы деремся из-за пульта ДУ, и напомнила, чтобы мы отнесли вниз белье для стирки, а уже в четверг бригада «Скорой» констатировала ее смерть в машине. Она даже не доехала до больницы. В тот день изменилась вся наша жизнь. Приготовиться к переменам мы не успели. Научиться принимать их не научились. Помню только, как меня вызвали из школы, и бабушка с дедушкой, вздыхая и утирая слезы, сказали, что мамы больше нет. Помню, как выдохнула и не смогла вдохнуть. В отделении неотложной помощи папа сидел на полу, подтянув к груди колени и обхватив голову руками. В первый раз я услышала скорбный человеческий плач. Он так сильно любил маму, что совершенно не представлял, как будет жить без нее. С тех пор папа так и остается в этом лимбе, в этой бесконечной временно́й петле. Вырваться из нее и двигаться дальше он не может, хотя мы с Кеннеди и стараемся помочь.

Папа поворачивается к стене и снова пытается вернуть картину на место, а у меня перехватывает горло и на глаза наворачиваются слезы. Он так хочет сохранить память о ней. Я знаю, что картина не нравится папе точно так же, как и нам с Кеннеди, но он упрямо, раз за разом, вешает ее на стену, а она снова и снова падает, и это раздражает его сильнее и сильнее.

Папа вдруг хватает картину обеими руками и в приступе ярости швыряет через комнату. Таким я никогда еще его не видела.

Я смотрю на него большими глазами, а он спускается с лестницы и роется в карманах джинсов в поисках сигарет.

Вот и сломался. Бормоча что-то под нос, он проходит мимо меня, как будто и не замечая, и бредет в кухню.

– Пап, пусть она постоит на полу, – мягко говорю я, следуя за ним.

Он открывает дверь во двор, прислоняется к косяку, закуривает и выпускает в холодный ночной воздух струйку серого дыма. Мама не разрешала ему курить в доме, но теперь ее нет и следить за выполнением правил некому. В половине случаев папа даже не подходит к задней двери. Вот почему наш дом пропах табаком, и вот почему Чайна приходит к нам не чаще, чем раз в неделю, потому что стоит переступить порог, как у нее моментально обостряется астма.

– Она расстроится, – бормочет папа и закашливается. – Любит эту картину.

А еще расстроится из-за того, что он курит в доме. При чем тут старая картина?

– Но мамы-то здесь нет, – говорю я. – Так, как раньше, никогда уже больше не будет.

Он поворачивает голову и укоризненно смотрит на меня, потрясенный моими прямотой и бессердечием. Ему не нравится, когда мы называем вещи своими именами. По большей части он продолжает говорить о маме в настоящем времени, как будто она просто путешествует по миру и скоро вернется – с подарками, объятьями и рассказами о приключениях в далеких странах. Если бы…

– Нельзя так думать, – ворчит он. – Надо, чтобы она нами гордилась.

И что именно мы должны для этого делать? – хочется спросить мне. Уж нынешним папиным поведением она бы точно не гордилась. Она хотела бы, чтобы он был счастлив, счастлив, как тогда, когда она влюбилась в него, чтобы он был собой тогдашним, а не собой нынешним – измученным, вечно скорбящим, жалким затворником. И мною она бы, конечно, тоже не гордилась. Да и как гордиться дочерью, которая не в состоянии контролировать собственное поведение, о чьих сексуальных похождениях говорит вся школа и чьи выходки доступны теперь любому пользователю в Сети?

В какой-то момент у меня даже возникает желание рассказать всю правду папе. Представляю, как вываливаю перед ним нелицеприятную правду, а потом прошу помочь разобраться во всем, что натворила. Хочу услышать от него слова поддержки и одобрения, обещание помочь и заверение, что все будет хорошо. Но я знаю, что теперь это ему не по силам. Он глух и нем и не чувствует уже ничего, кроме собственной боли.

Оставляю его у двери во двор и быстро, перепрыгивая через две ступеньки, поднимаюсь в свою комнату. Хватаю макбук, падаю на кровать, лонгуюсь, а по щекам уже текут слезы; до меня наконец доходит, что вот обрушилось несчастье, а помочь некому – я совсем-совсем одна. Свет не включаю, достаточно и того, что дает экран. Открываю браузер. «Твиттер». «Фейсбук». Впервые за весь день.

Сначала проверяю «Фейсбук» – он самый безопасный. В наше время им никто уже не пользуется, и вероятность увидеть там что-то, посвященное мне, приближается к нулю. На всякий случай прокручиваю свою новостную ленту, высматриваю собственное имя, но вижу только фотографии, загруженные дальними родственниками, и местные новости не первой свежести.

Перехожу на «Твиттер». Из всех социальных сетей эта самая беспощадная. Настоящий варочный котел, куда попадают все слухи и пересуды из школьной жизни. Каждому есть что сказать, когда выразиться так легко, и каждый черпает из других постов, подбрасывая дровишек в пламя дискуссий. Я далеко не глупа и прекрасно понимаю, что увижу, поскольку знаю, что написала бы сама, если бы речь шла о ком-то другом, но действительность превосходит мои ожидания.

ну и подстилка

а разве кто-то ее такой еще не видел

ванесса мерфи совсем тормоза потеряла

#улыбнисьнакамеру

о мой боХХХ!!

Вообще-то мои имя и фамилия упоминаются в твитах только дважды, но и без этого ясно, что речь в каждом посте идет именно обо мне. В каждом посте, начиная с семи утра и вплоть до настоящего момента, меня склоняют, стыдят, унижают и оскорбляют мои ровесники. Впечатление от их комментариев такое, будто рвать ближнего на куски – их любимое занятие, доставляющее им истинный садистский восторг. Они так радуются, что не стали мишенью и не попали под огонь, ведь смеяться над кем-то куда приятнее, чем быть осмеянным. Хуже всего то, что большинство этих людей всю прошлую неделю разговаривали со мной в школьных коридорах. Мы вместе веселились и шутили на вечеринке у Мэдисон Роуми. Сидели рядом на ланче в столовой. Теперь-то ясно, что я никогда им не нравилась, что их мнение обо мне уже сложилось, но им недоставало храбрости или не было возможности выразить это мнение. Теперь, когда ситуация изменилась, они осмелели и запели в один голос с другими. Обычно я и сама такая и участвую в этом хоре, но сейчас все воспринимается иначе.

Да, я хотела внимания, но только не такого. Я закрываю доступ к аккаунту и убираю макбук. Какая несправедливость. Слезы бегут и бегут по щекам. Но за слезами кристаллизуется решимость. Сейчас как никогда раньше я жажду мести. Ни в одном посте мне не встретилось его имя. Ни одного намека на Харрисона. Но это я тоже знала. Знала еще утром, что стрелы полетят только в меня. Харрисону не надо беспокоиться о том, что кто-то станет донимать его в соцсетях, а его социальный статус будет разорван в клочья, но есть кое-что еще, из-за чего у него могут возникнуть проблемы.

Это мы, Кай и я.

Глава 7

В школу я просыпаю. Признаюсь, намеренно. Не могу представить, как снова пойду по тем же коридорам. А ведь еще вчера я шла по ним в блаженном неведении, не догадываясь, что все вокруг уже получили злосчастное видео на свои телефоны. Вот дура.

Но сообщение Чайне я все же отправила. Написала, чтобы не заезжала за мной утром, и пообещала быть в школе к полудню. Как бы я себя ни чувствовала, как бы ни боялась встречи с одноклассниками, подводить Чайну с ланчем нельзя. В кафетерии у нас свой столик, за которым мы сидим обычно с несколькими друзьями, но Чайна более замкнутая и менее общительная, чем я, и предпочитает держаться в тени, а если я не появлюсь, может запаниковать. Вот почему я должна быть там сегодня. Ради подруги.

Вторая пара близится к концу, когда я подъезжаю к нашему кампусу. Но не на Зеленом Рыжике, о нет! Сегодня папа поехал на нем на работу, так что мне пришлось импровизировать. Прибываю на велосипеде Кая. Чувствую себя немного неловко, но это смущение не идет ни в какое сравнение с унижением от секс-видео. Вообще-то после такого позора испытываешь даже что-то вроде облегчения – тебе уже наплевать, что будет дальше, потому что, как говорится, ниже дна не упадешь.

По пути в школу останавливаюсь у хозяйственного магазина – купить замок для велосипеда, потому что в нашем кампусе за сохранность вещей никто не отвечает. Я сейчас – цель номер один для любителей грязных шуточек. Увидят, что прикатила на велосипеде, обязательно найдутся придурки, которые снимут цепь да забросят куда-нибудь в канаву просто так, мне назло. И тогда Кай меня убьет.

Поблизости, однако, никого нет. Я ставлю велик на свободное место, вешаю замок и пробегаю взглядом по другим, ищу велосипед Кая, но, увы, не помню, как он выглядит. Тот, на котором прикатила я, выкрашен в темно-синий цвет, а на колесах у него красная кайма. Велосипед отца Кая, по-моему, был в более мягких цветах. Стою в раздумье и в какой-то момент ловлю себя на том, что на самом-то деле пытаюсь вычислить, в школе Кай или нет.

Конечно, в школе. Почему нет? Для него это только лишь второй день. И, между прочим, я так и не узнала, почему он перевелся в нашу школу. Надо бы спросить, но мы же вроде бы условились не разговаривать при посторонних.

Звонок на ланч разносится эхом по пустынному школьному кампусу. Это и мне знак. Пора набраться смелости и переступить порог. Я делаю глубокий вдох… еще один… и направляюсь к двери. На мне мешковатые джинсы и худи, потому что если бы я появилась в обычном прикиде, народ сбежался бы, как к клеткам со зверьем в зоопарке в час кормления. Мой стиль – облегающие джинсы и топы с глубоким вырезом, и мне нравится, как я в них выгляжу, но, надев их сегодня, я привлекла бы к себе ненужное внимание, что определенно не пошло бы мне на пользу. Еще один пункт против Харрисона Бойда, заставившего меня изменить привычному стилю.

Шумный поток изливается из здания, и мне, чтобы попасть внутрь, приходится идти против течения. Стараюсь не реагировать на смешки и шуточки, хотя это не значит, что они не цепляют. Как ни старайся, как ни притворяйся, стрелы достигают цели.

Голову повыше, взгляд строго перед собой, губы плотно сжаты. Я не смотрю на затопившее коридор море лиц. Они все слились для меня в пестрое колышущееся пятно. Не хочу увидеть ни Харрисона, ни его дружков. Не хочу увидеть Кая, потому что сейчас он единственный, кроме Чайны, друг, и я боюсь, что, увидев его, не выдержу и побегу к нему. К тому же я пока не знаю, могу ли доверять ему. И помню, что он ясно дал понять: вместе нас видеть не должны.

Подходя к двери кафетерия, невольно сжимаю кулаки. Кафетерий – опасное место. Именно здесь взрываются открытым конфликтом назревавшие весь день споры; именно здесь решаются на кулаках разногласия, и здесь же свершается правосудие над теми, кто согрешил или нарушил неписаные правила школы.

Следом за двумя девочками-девятиклассницами прохожу на боксерский ринг, каким и является наш школьный кафетерий. Шум, звонкие голоса, переклички, веселый смех, суета с подносами. Я пробиваюсь сквозь толпу к своему столику, надеясь, что в этой круговерти меня никто не заметит. Но шум стихает, тон его меняется, и все взгляды обращаются ко мне. Но, конечно, одними взглядами они не довольствуются.

Не слышать, не вникать, отключиться – невозможно, и я вздрагиваю, но тут же замечаю Чайну и облегченно выдыхаю. Она одна, молча возит вилкой по тарелке, и это странно. Обычно за нашим столом полно народа, а если вдруг обнаруживается свободное место, что случается очень редко, оно сразу же притягивает какую-нибудь потерянную душу. Я подхожу ближе. Чайна поднимает голову, и ее лицо озаряется улыбкой.

– Ты здесь! – говорит она и, поднявшись из-за стола, заключает меня в крепкие объятия, которые, как я знаю, означают больше, чем просто выражение благодарности и признательности. В них любовь и поддержка, и они напоминают, что подруга здесь ради меня. Я тоже обнимаю Чайну, прижимаюсь лицом к ее косичкам, сдерживаю слезы. Иногда, глядя на нее, я вижу частички себя прежней. Счастливой, пылкой, преданной, жившей с надеждой на будущее. За последние пару лет я стала совсем другой, но тем не менее мы не разошлись. Понимаю, это наивно, но думаю – даже уверена, – что мы будем лучшими подругами до конца жизни.

Мы сидим вместе за столом, и я снова обвожу взглядом остающиеся свободными места. Чувствую на себе тысячу обжигающих глаз.

– Где все?

Чайна пожимает плечами и опускает взгляд, но мы обе знаем ответ на мой вопрос. Где угодно, только бы подальше от меня. Никто не хочет иметь что-то общее со школьной потаскушкой. Ладно, в задницу их. Подруги называется. Чайна подвигает ко мне свой поднос, предлагает в качестве утешения гроздь винограда.

– Мне так жаль.

– Все в порядке. – Я бросаю в рот виноградинку. Мне и раньше следовало бы понять, что настоящая подруга только одна, и это Чайна. Сижу спиной к залу и не оглядываюсь, не хочу никого видеть. Смотрю на грязное пятно на окне. На самом деле не все, конечно, в порядке. Так вот оно каково, быть отверженной. Держу пари, даже у жутковатого Райана Мэлоуна друзей за его столом больше, чем у меня.

– Ты так и не сказала, что случилось прошлым вечером с Каем. Как все прошло?

Смотрю на Чайну. Признаваться в соучастии в мелком уголовном преступлении, наверно, не самое мудрое решение, но она – моя лучшая подруга.

– Мы ездили на велосипедах к дому Харрисона. Порезали колеса на его пикапе, – говорю, наклонившись к ней и понизив голос, и выдавливаю из себя фальшивую улыбку. – Так что спасибо за предложение.

Глаза у Чайны лезут на лоб, и она едва не вскакивает со стула.