Кто и почему запрещал роман «Жизнь и судьба»

«Тягостное, неприятное чувство оставляет новый роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». О чём эта книга? О подвиге людей на войне? Об исторической победе наших войск под Сталинградом? О тыле и фронте? Но, читая роман не раз, невольно задаёшь себе вопрос, во имя чего совершались великие подвиги и жертвы? Ради чего страдали, боролись и погибали такие люди, как Греков, Ершов, Мастовский, если вокруг этих и других героев романа писатель рисует картины, полные жестокости, подлости, грязи, если элементарные человеческие права топчутся и нарушаются, в отношениях между людьми царят цинизм, двоедушие и даже самые честные вынуждены лицемерить, изворачиваться, вести «иссушающую сложную игру», чтобы не стать жертвами доносов и репрессий. А ведь именно так изображает Гроссман в своём романе советский фронт и тыл в период Сталинградской битвы» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, л. 81).

Не подкачал бдительных редакторов и Виктор Панков, начинавший свою литературную карьеру после войны в отделе литературы газеты «Правда» под началом как раз Кожевникова. В отличие от других рецензентов он не ограничился только обличениями. Критик предпринял попытку проанализировать текст. Но под конец и он сбился на риторику. Панков, завершая разбор рукописи, заметил:

«Я знаю, что автор не согласится с моими критическими замечаниями. Я и не рассчитываю на его согласие, ибо мы стоим на противоположных позициях. Но нельзя не говорить о том, что он отбрасывает все принципы историзма. Отбрасывает совершенно когда речь идёт о таких людях, как Бухарин, Троцкий, Рыков, Каменев и другие. Они выступают тоже «просто как люди», при полном забвении того, что они выражали определённые политические взгляды.

Отбрасывает и тогда, когда по существу возвращается к чепыжинской теории квашни из романа «За правое дело». Ведь казалось, что вопрос этот ясен: автор переделал роман «За правое дело», в особенности главу 38, где, в новом тексте (книжном, а не журнальном) устами Штрума убедительно раскритиковал чепыжинскую схему квашни (она уподоблялась историческому процессу), в которой будто бы поднимается наверх то тесто, то мусор, то есть побеждают то добрые, то злые силы в истории. В новом романе эта схема фактически возрождена (правда, без упоминания о ней). А более того, она распространена теперь не только на гитлеровское государство, но и наше. И так распространена, что теперь Сталин и всё сталинское изображены так, что гитлеровцы выглядят какими-то овечками. Не думаю, что автор ослабил свой гнев против фашизма, не в этом дело, фашистское варварство он показал сильно в сценах уничтожения евреев. Но так как центр обличения переместился на наше государство, то и картина получилась крайне искажённой. И она не могла получиться иной, ибо к ней ведёт вся концепция тоталитаризма <…>

Пусть автору не покажется, что его роман чрезмерно смел – он прежде всего неправдив по отношению к тому народному, правому делу, о котором автор писал раньше. Роман исторически необъективен. Он может порадовать только наших врагов. С большим сожалением приходится писать всё это, но принципы есть принципы»

(РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, лл. 87–88).

Тут лучше бы Панков никого не смешил. О каких принципах он вёл речь? Все знали, что пределами его мечтаний были защита докторской диссертации и кафедра советской литературы в Литинституте.

5. Первоначальная позиция Старой площади и Лубянки

Заручившись нужными отзывами, Кожевников побежал в ЦК. Выходить непосредственно на Суслова он побоялся, решив сначала обо всём доложить заведующему отделом культуры Д.Поликарпову.

Уже 9 декабря 1960 года Поликарпов подписал следующую справку:

«Писатель В.Гроссман представил в журнал «Знамя» рукопись своего сочинения «Жизнь и судьба».

Это сочинение представляет собой сборник злобных измышлений о нашей действительности, грязной клеветы на советский общественный и государственный строй.

В интересах дела представляется необходимым, чтобы редколлегия журнала «Знамя», не ограничиваясь отклонением рукописи, провела с Гроссманом острый политический разговор. Необходимо также, чтобы в этом разговоре приняли участие руководители писательских организаций тт. Соболев, Марков, Щипачёв. Важно, чтобы сами писатели дали понять Гроссману, что любые попытки распространения рукописи встретят непримиримое отношение к этому литературной общественности и самое суровое осуждение.

Прошу согласия высказать такую рекомендацию тт. Кожевникову, Соболеву, Маркову, Щипачёву.

Зав. Отделом культуры ЦК КПСС

Д.Поликарпов»

(РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, л. 70).

В тот же день, 9 декабря о скандале стало известно Суслову. На письме Поликарпова сохранилась помета, сделанная одним из помощников Суслова – Вл. Воронцовым: «Тов. Суслову М.А. доложено. Возражений нет».

Судя по всему, Суслов надеялся ограничиться профилактическими беседами. Он не хотел, чтобы в это дело вмешались ещё и правоохранительные органы, и тем более чекисты. Наученный горьким опытом, Суслов рассчитывал погасить скандал чисто аппаратными методами. Ему в своё время хватило одного «Доктора Живаго» Пастернака.

Не дожидаясь встречи Гроссмана с руководителями писательских союзов, Кожевников буквально через несколько дней после отмашки Суслова, 19 декабря провёл заседание редколлегии журнала «Знамя». Собрание превратилось, по сути, в судилище. Сам автор крамольного романа на этом позорном заседании отсутствовал. А для Кожевникова всё закончилось сердечным приступом. «Сегодня часа в 4 вечера, – отметил 19 декабря 1961 года в своём дневнике Корней Чуковский, – примчалась медицинская «Победа». Спрашивает дорогу к Кожевникову. У Кожевникова – сердечный приступ. Из-за романа Вас. Гроссмана. Вас. Гроссман дал в «Знамя» роман (продолжение «Сталинградской битвы»), который нельзя напечатать. Это обвинительный акт против командиров, обвинение начальства в юдофобстве и т.д. Вадим Кожевников хотел тихо-мирно возвратить автору этот роман, объяснив, что печатать его невозможно. Но в дело вмешался Д.А. Поликарпов – прочитал роман и разъярился. На Вадима Кожевникова это так подействовало, что у него без двух минут инфаркт».

Придя в себя, Кожевников вынужден был пересечься с Гроссманом лично. Встреча состоялась 28 декабря. Один на один главный редактор «Знамени» говорить побоялся, позвал свидетеля – Галанова. Он заявил Гроссману, что его произведение – «идейно порочное» и посоветовал немедленно изъять из обращения все экземпляры рукописи крамольного романа.

В Комитете государственной безопасности тоже не дремали. Они получили информацию о крамольной рукописи Гроссмана по своим каналам связи. Ещё 22 декабря 1960 года председатель КГБ Александр Шелепин направил на имя Никиты Хрущёва свою записку. Он писал:

«Товарищу Хрущёву Н.С.

Докладываю Вам, в порядке информации, что писатель В.Гроссман написал и представил в журнал «Знамя» для печатания свой новый роман под названием «Жизнь и судьба», занимающий более тысячи страниц машинописного текста.

Роман «Жизнь и судьба» носит ярко выраженный антисоветский характер и по этой причине редакционной коллегией журнала «Знамя» раскритикован и к печати не допущен.

Роман, внешне посвящённый Сталинградской битве и событиям, с нею связанными, является злостной критикой советской социалистической системы. Описывая события, относящиеся к Сталинградской битве, Гроссман отождествляет фашистское и советское государства, клеветнически приписывает советскому общественному строю черты тоталитаризма, представляет советское общество как общество, жестоко подавляющее личность человека, его свободу. Оно населено людьми, живущими в страхе друг перед другом. Партийные и советские руководители противопоставлены в романе народным массам. Роман отрицает демократизм и морально-политическое единство советского общества. Судя по роману, получается, что не война и не фашизм, а советская система, советский государственный строй были причиной многих несправедливостей и человеческих страданий.

На страницах романа показывается, что советских людей без видимых оснований карают, сажают в тюрьмы, заставляют молчать, изгоняют с работы, унижают, оскорбляют, принуждают испытывать произвол и насмешки.

В романе особенно отвратительно изображены партийные работники. Рассказывается, например, как в тюремной камере сидят три секретаря ленинградских райкомов партии, арестованных неизвестно за что, но каждый из них, в свою очередь, ранее «разоблачил» своего предшественника. Секретарь обкома партии Гетманов, назначенный комиссаром танкового корпуса, выведен как догматик, карьерист, лицемер и провокатор, использующий борьбу с гитлеровцами для своих корыстных, честолюбивых интересов. Подлым человеком оказывается батальонный комиссар Крымов и предателем комиссар Осипов. Уродливо изображаются и многие представители командного состава Советской Армии, которые предстают перед читателем не волевыми, хорошо знающими своё дело военачальниками, а людьми посредственными, ограниченными, малокультурными, склонными к пьянкам и т.п.

Главный герой романа – физик Штрум, которому Гроссман явно симпатизирует, в конце романа подписывает политический документ, с содержанием которого он не согласен. Один из героев романа – академик, крупнейший учёный-физик Чепыкин, учитель Штрума, уходит с поста директора института потому, что не хочет выполнять указаний правительства менять тематический план института, не хочет участвовать в работах, связанных с расщеплением атома.

Эпизодические персонажи романа по воле автора также выглядят моральными уродами, глубоко несчастными людьми. Рабочий после войны кончает жизнь самоубийством, предварительно «вколотив» себе в грудь ордена, полученные на войне. Солдат-конвоир, рассуждая о расстрелянном дезертире, вылезшем из могилы, сожалеет лишь о том, что его плохо закопали.

В романе Гроссман пытается реабилитировать Троцкого, Бухарина, Рыкова, Томского, рассматривая их деятельность с позиций отвлечённого понятия человечности.

Привлечение этих лиц в роман понадобилось Гроссману для подтверждения одной из философских мыслей своего романа. Мысль эта по существу сводится к тому, что коммунизм при всех его положительных сторонах не имеет права на существование из-за жестокости к людям. Показу этой жестокости Гроссман посвящает много ярких страниц, смакуя факты из жизни в исправительно-трудовых лагерях, перегибов в период коллективизации, безжалостное отношение к воинам со стороны самодуров-военачальников и т.д.

Как выход автор предлагает примирение коммунистического мировоззрения со своими идеологическими противниками. Причём, главное, по его утверждениям, состоит в том, что коммунизм должен взамен жестокости взять миролюбие христианства, католицизма, толстовства и даже то лучшее, что было, по его мнению, у меньшевиков.

Особое и значительное место в романе занимает тема преследования евреев. Раскрывая антисемитизм фашистов, их расовую ненависть против евреев, Гроссман много внимания уделяет описанию антисемитизма и в нашей стране, по существу утверждая, что антисемитизм не ликвидирован и советским строем.

В целом роман Гроссмана «Жизнь и судьба» – антисоветское произведение, оклеветавшее советских людей и систему отношений в советском обществе.

Председатель Комитета госбезопасности А.Шелепин»

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 250, лл. 1–3).

Хрущёв на докладе Шелепина начертал: «Чл<енам> През<идиума> ЦК». Это означало, что с запиской председателя КГБ должно было ознакомиться всё высшее партийное руководство. Я потом на первом листе донесения Шелепина нашёл подписи Н.Шверника, М.Суслова, О.Куусинена, А.Косыгина, Е.Фурцевой, других деятелей партии.

6. Ставка на профилактические беседы

Судя по всему, соратники Хрущёва поначалу решили ограничиться профилактическими беседами. Буквально через восемь дней после записки Шелепина, 30 декабря 1960 года секретарь Союза писателей СССР Георгий Марков, секретарь Союза писателей России Сергей Сартаков и председатель Московской писательской организации Степан Щипачёв устроили Гроссману проработку. Но писатель предостережениям литературного генералитета не внял. «В результате встреч с В.Гроссманом, – доложил 2 января 1961 года в ЦК партии Марков, – у нас сложилось впечатление, что его идейно-художественная катастрофа не вызвала в нём потрясений и не побудила пока активного желания выйти быстрее из происшедшей с ним беды».

Тем не менее в ЦК, похоже, были удовлетворены профилактической беседой с писателями. Не случайно в день получения доклада от Маркова, 2 января 1961 года сотрудник секретариата Н.Хрущёва В.Чернуха на записке Шелепина написал: «В архив».

Чтобы окончательно закрыть дело, редакция журнала «Знамя» 5 января 1961 года отправила Гроссману итоговое письмо.

«Уважаемый Василий Семёнович! Как Вам известно, редколлегия журнала «Знамя» 19/XII-60 г. обсудила представленный Вами роман «Жизнь и судьба». (…) Всесторонне обсудив роман, редколлегия пришла к единодушному выводу, что роман для печати не пригоден по идейно-политическим соображениям. Об этом решении Вас в тот же день известил по телефону В.М. Кожевников. (…) Кроме того, 28 декабря 1960 г. В.М. Кожевников, встретившись с Вами в присутствии редактора отдела прозы В.Е. Галантера (Галанова. – Ред.), сообщил Вам все суждения членов редколлегии нашего журнала по Вашему роману (…) В связи с таким решением редакции нашего журнала договор на роман «Жизнь и судьба» расторгается. Полученный Вами аванс в размере 16 587 руб. возврату не подлежит. Ответственный секретарь редакции журнала «Знамя» В.Катинов».

Правда, Гроссман не оценил щедрость редакции. Он прислал в «Знамя» ядовитую записку. «Письмо Ваше меня огорчило, – заметил писатель. – Оно не искренно. В нём нет человеческих чувств. В нём лишь Ваше желание доказать, что по отношению ко мне Вы вели себя вполне порядочно. К чему Вам доказывать мне это? Ведь я никогда никаких претензий (…) не предъявлял Вам, да и сейчас не предъявляю. Вас. Гроссман».

На Старой площади в ЦК после этого решили, что дело закрыто. Но в Комитете госбезопасности думали иначе. Там пришли к выводу, что опасную рукопись следовало конфисковать.

11 февраля 1961 года председатель КГБ Шелепин направил партийному руководству новую записку. Он писал:

«ЦК КПСС

Комитет госбезопасности уже докладывал ЦК КПСС об антисоветской рукописи писателя Гроссмана, которую он передал для опубликования в редакцию журнала «Знамя».

Редколлегия журнала «Знамя» в своём решении от 19 декабря 1960 года записала:

«Роман «Жизнь и судьба» произведение идейно-враждебное, клеветнически и извращённо изображающее жизнь советского общества в годы Великой Отечественной войны… Является злостной критикой социалистической системы с правооппортунистических ревизионистских позиций, совпадающих в ряде мест романа с антисоветской пропагандой реакционных идеологов капиталистического мира… в корне ложен по своей концепции. Это произведение, клевещущее на советских людей и систему отношений в советском обществе.

Редколлегия решительно отвергает роман В.Гроссмана «Жизнь и судьба».

Таким же образом оценили роман Секретариат Союза писателей СССР и руководство Московского отделения Союза писателей.

Реакция Гроссмана на решение общественных организаций писателей отрицательна. Он считает, что роман написан с реалистических позиций и отображает только правду и не его, Гроссмана, вина в том, что эта правда так жестока. Он считает, что пройдёт время и роман будет напечатан.

На беседе в редколлегии Гроссмана предупредили, что роман «Жизнь и судьба» может причинить большой вред нашему государству, если окажется за границей во вражеских руках. В этой связи Гроссману было предложено принять все меры к тому, чтобы роман не распространялся и не попал в руки иностранцев.

В последние дни установлено, что Гроссман, несмотря на предупреждения, намерен дать роман для чтения своим близким знакомым.

Обращает на себя внимание заявление Гроссмана, сделанное сыну. На вопрос последнего о том, что поехал ли бы он за границу, Гроссман ответил: «Я бы книгу свою там издал, но как-то грустно с Россией расставаться».

Из материалов, имеющихся в Комитете Госбезопасности, известно также, что Гроссман в кругу своей семьи оскорбительно отзывается о руководителях Коммунистической партии, высмеивает решения январского Пленума ЦК КПСС.

У Комитета госбезопасности возникает опасение, что книга Гроссмана может оказаться в руках иностранцев и быть изданной за границей, что нанесёт вред нашему государству.

В связи с этим и имея в виду официальное решение редколлегии журнала «Знамя», признавшей книгу антисоветской, Комитет госбезопасности считает целесообразным произвести на основании постановления КГБ, санкционированного Генеральным Прокурором СССР, обыск в квартире Гроссмана и все экземпляры и черновые материалы романа «Жизнь и судьба» у него изъять и взять на хранение в архив КГБ. При этом предупредить Гроссмана, что если он разгласит факт изъятия рукописи органами КГБ, то будет привлечён к уголовной ответственности.

Основанием к таким действиям является ст. 7 «Основ уголовного законодательства Союза ССР», предусматривающая уголовную ответственность за изготовление, хранение и распространение литературы антисоветского содержания.

При этом мы учитываем, что несмотря на принятые меры факт конфискации романа у Гроссмана станет достоянием буржуазной прессы и поэтому поводу может быть поднята антисоветская шумиха. Однако, на наш взгляд, это будет меньшим злом в сравнении с той антисоветской кампанией, которая развяжется за рубежом в случае издания там романа «Жизнь и судьба».

Прошу рассмотреть.

Председатель Комитета госбезопасности А.Шелепин»

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 250, лл. 4–6).

Никаких резолюций на этом документе не сохранилось. Видимо, партийные бонзы не хотели оставлять никаких следов на документах с предложениями о репрессиях, но устно разрешили Шелепину действовать по его усмотрению.

7. Арест рукописи

Литературоведы в штатском заявились к Гроссману 14 февраля 1961 года. На следующий день главный чекист доложил:

«ЦК КПСС

Докладываю, что 14 февраля с.г. Комитет государственной безопасности на основании постановления, санкционированного Генеральным прокурором СССР, произвёл обыск на квартире писателя Гроссмана.

В результате обыска было изъято 7 экземпляров машинописного текста антисоветского романа Гроссмана «Жизнь и судьба», причём четыре экземпляра романа изъяты у него на квартире и один экземпляр – у двоюродного брата Шеренциса В.Д. У Гроссмана изъяты также черновые записи и рукопись романа.

Во время обыска Гроссман никаких претензий по поводу изъятия романа не высказывал. Однако он выразил сожаление по поводу того, что теперь лишён возможности работать над романом с целью устранения обнаруженных в нём недостатков, и подчеркнул, что подобных прецедентов с изъятием рукописей писателя он не знает.

После обыска Гроссман в кругу своей семьи высказывает предположение, что теперь за ним будет организована активная слежка, которая, по его мнению, может завершиться либо высылкой из Москвы, либо арестом.

Председатель Комитета госбезопасности А.Шелепин»

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 250, л. 7).