Помоги проекту - поделись книгой:
Вячеслав ОГРЫЗКО
КТО И ПОЧЕМУ ЗАПРЕЩАЛ РОМАН «ЖИЗНЬ И СУДЬБА»
1. Неизвестная автобиография писателя
Кто такой был Гроссман? В Российском госархиве литературы и искусства сохранилась автобиография писателя, написанная им собственноручно 9 июля 1952 года. Она никогда не публиковалась.
«Я, – писал Гроссман, – родился в 1905 г. 12 декабря н/с, в г. Бердичеве, на Украине. Отец мой Семён Осипович Гроссман по профессии инженер химик, в настоящее время живёт в Москве, пенсионер. Мать моя Екатерина Савельевна Гроссман, преподавательница французского языка. Она погибла во время войны в сентябре 1941 г. Когда мне было 5 лет, я вместе с матерью поехал в Женеву (Швейцария), прожил там до семилетнего возраста, учился в начальной школе. В 1914 г. я поступил в приготовительный класс Киевского реального училища 1-ого общества преподавателей. В годы гражданской войны я переехал с матерью в г. Бердичев, где учился и работал пильщиком дров. В 1921 г. я поступил на подготовительный курс Киевского высшего института народного образования. В 1923 г. я перевёлся из Киева в 1-ый Московский государственный университет на химическое отделение физико-математического факультета. Во время учёбы я пользовался материальной поддержкой родителей и частично зарабатывал сам: работал воспитателем в коммуне для беспризорных детей, давал уроки. В 1929 г. по окончании университета я поехал в Донбасс и поступил на работу в Макеевский научно-исследовательский институт по безопасности горных работ, заведовал газоаналитической лабораторией на шахте Смолянка 11. В Донбассе я работал, помимо Макеевского института, в Донецком областном институте патологии и гигиены труда, – химиком, научным сотрудником, а затем ассистентом кафедры химии в Сталинском медицинском институте (гор. Сталино). За время пребывания в Донбассе мной были выполнены несколько научных работ о взрывчатых и ядовитых газах, выделяющихся в каменноугольную выработку, в частности работа «К вопросу о наличии и происхождении окиси углерода в каменноугольных пластах Донбасса».
В 1933 г. я переехал в Москву и поступил на работу на фабрику им. «Сакко и Ванцетти». [Свой переезд писатель в другом варианте своей автобиографии, датированной 23 ноября 1947 года, объяснил тем, что в 1932 году он в Донбассе заболел туберкулёзом лёгких. – В.О.]. Фабрика эта выпускала карандаши и пластмассовые автомат. ручки. Я работал сперва старшим химиком, затем заведующим лабораторией и помощником главн. инженера. На фабрике я проработал до 1934 г.
В апреле 1934 г. в «Литературной газете» был опубликован мой рассказ «В городе Бердичеве». В мае 1934 года меня вызвал к себе А.М. Горький. Эта встреча окончательно определила моё решение стать писателем. В том же году Алексей Максимович опубликовал в альманахе «Год XVI» мою повесть «Глюкауф» о шахтёрах Донбасса. Эту повесть я начал писать ещё работая в Донбассе. Я начал работать над книгой рассказов. С 1934 года по 1936 год мною были выпущены две книги рассказов: «Счастье» и «Четыре дня» [Кроме этого, Гроссман сочинил повесть «Павлов». Он в 1947 году писал: «Послал её М.Горькому – Горький отрицательно отнёсся к ней». – В.О.]
В 1936 г. я начал работу над романом «Степан Кольчугин». Работа эта заняла у меня 4 с лишним года. Работу над романом я не довёл до конца, этому помешала война. «Степан Кольчугин» печатался отдельными частями в альманахе, в журнале «Знамя», выходил в «Роман-газете». Целиком первый том романа дважды издавался после войны.
Война застала меня в самом начале работы над 2-ым томом «Степана Кольчугина». Летом 1941 года меня призвали в армию, присвоили звание интенданта 2-го ранга. Я был назначен специальным корреспондентом ЦО НКО СССР «Красная звезда». В начале августа я выехал на фронт в Гомель. Я был свидетелем того, как немецкая авиация сожгла Гомель. Вместе с войсками Красной Армии я проделал путь отступления по Белоруссии, Украине. Пережитое, виденное, слышимое за это время явились материалом для моей повести «Народ бессмертен», которая издавалась многими изданиями в СССР, а также имел свыше 20 изданий за границей. В 1942 году я был свидетелем обороны Сталинграда от первых дней её до начала нашего наступления. Очерки, посвящённые обороне Сталинграда, печатались в «Красной звезде», печатались отдельными изданиями, переводились на иностранные языки. Войну я закончил в Берлине. Я был свидетелем освобождения Киева, Одессы, Варшавы, Люблина и ряда других польских городов. Был свидетелем битвы за Белоруссию, освобождения Минска. Всё написанное мною за это время публиковалось главным образов в газете «Красная звезда». В 1946 году в Гослитиздате вышла моя книга «Годы войны», куда помимо «Народ бессмертен» и цикла очерков «Сталинград» вошли рассказ «Жизнь», очерк «Треблинский ад» и многие другие. В 1947 г. [Гроссман ошибся на один год, не в 1947, а в 1946-м году. – В.О.] в журнале «Знамя» была опубликована моя пьеса «Если верить пифагорейцам», получившая отрицательную оценку в критике. Пьеса эта была написана мной до войны. [В 1947 г. Гроссман вскользь упомянул: «После войны я написал пьесу «Старый учитель» для еврейского театра, в основу её лёг написанный мной в 1943 г. рассказ». – В.О.]
В 1945 г. я взял на себя редактирование «Чёрной книги» о массовом убийстве еврейского населения немецко-фашистскими оккупантами.
Моей основной работой в послевоенное время было написание романа, посвящённого Великой Отечественной войне. Работу эту я начал ещё во время войны, посвятил ей 8 лет. В настоящее время первый том этой книги (объёмом 40 печ. листов) сдан редакции журнала «Новый мир».
Я продолжаю работу над вторым томом романа» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 39, д. 1658, лл. 9 об, 10, 10 об.).
В писательском сообществе многие восприняли Гроссмана как баловня судьбы. Его довоенный роман «Степан Кольчугин» был объявлен чуть ли не шедевром литературы социалистического реализма. А написанная в 1942 году повесть «Народ бессмертен» критика и вовсе приравняла к былинному эпосу. На этом фоне злобная ругань Владимира Ермилова, не принявшего пьесу Гроссмана «Если верить пифагорейцам», понимающей публикой воспринималась всего лишь как досадный курьёз.
Между тем никакого курьёза не было. Гроссмана вольно или невольно стали загонять в угол ещё с начала 30-х годов. Первой за инакомыслие пострадала его двоюродная сестра – сотрудница Профинтерна Надежда Алмаз. Как только власть не поиздевалась над этой бедной женщиной. Её и из Москвы выселяли, и в тюрьму бросали, и на голод обрекали. В 37-м система добралась до первой семьи второй жены писателя. Она расстреляла ни за что ни про что литератора Бориса Губера, а потом арестовала ни в чём не повинную его бывшую жену – Ольгу Губер, ушедшую ещё в 1935 году к Гроссману.
А сколько всего пережил писатель в войну! Фашисты в гетто уничтожили его мать. В далёком тылу – в Чистополе нелепо погиб пасынок – Михаил Губер. Он с другими ребятишками долго возился с неразорвавшимся трёхдюймовым снарядом, потом отнёс его на плече в сторону и бросил на землю. И снаряд взорвался. Парню оторвало обе ноги. Он умер от потери крови.
Власть, похоже, Гроссману никогда не доверяла, а лишь использовала его талант в своих целях. В фондах РГАЛИ сохранилось письмо одного из руководителей Союза писателей П.Скосырева, направленное 2 декабря 1942 года в партаппарат.
«В ЦК ВКП(б)
Управление пропаганды и агитации
Тов. Еголину
Уважаемый Алексей Михайлович!
Посылаю те сведения о Гроссмане, какие обещал. Библиография полная, анкетные же сведения лишь те, какие удалось собрать. Они точны.
П.Скосырев»
(РГАЛИ, ф. 631, оп. 39, д. 1658, л. 70).
Почему Еголина так заинтересовала судьба Гроссмана? Видимо, партаппарат не ожидал того резонанса, который вызвали на фронте корреспонденции писателя в «Красной звезде». Партфункционеры растерялись. Они не знали, как реагировать: то ли поощрить автора повести «Народ бессмертен», то ли на всякий случай куда-нибудь его задвинуть. Вот и затребовали на писателя досье.
Кстати, в 1945 году президиум Союза писателей выдвинул Гроссмана за книгу «Годы войны» на соискание Сталинской премии. Но кто-то из сильных мира сего кандидатуру писателя почему-то отклонил.
Вскоре после победы Гроссман и Эренбург составили «Чёрную книгу» об истреблении фашистами евреев на Украине, в Белоруссии и Польше. Еврейский антифашистский комитет порекомендовал подготовленную писателями рукопись издать во всех странах Европы и в Америке. Но руководителю Агитпропа ЦК ВКП(б) Г.Александрову эта идея не понравилась. Он предложил главному партийному идеологу А.Жданову набор «Чёрной книги» рассыпать.
Ну, а потом начались мытарства с рукописью романа «За правое дело». Александр Твардовский несколько лет боялся опубликовать эту книгу в «Новом мире». Когда же роман всё-таки напечатали, на писателя обрушились Михаил Бубеннов и Аркадий Первенцев, а также чуть ли не весь Агитпроп ЦК.
Боясь ареста, Гроссман согласился в феврале 1953 года подписать жуткое письмо с требованием депортировать евреев, в чём потом раскаивался всю жизнь. Он ведь и за новый роман взялся в том числе и потому, чтобы хоть как-то искупить свою вину.
Более менее жизнь Гроссмана стала налаживаться лишь после смерти Сталина. В конце 1955 года его идейный недруг Василий Смирнов, оставшийся за руководителя Союза писателей СССР, под давлением одного из помощников Никиты Хрущёва отправил в ЦК КПСС ходатайство о награждении писателя в связи с 50-летием орденом Трудового Красного Знамени. Этой бумаге тут же дали ход завотделом культуры ЦК Д.Поликарпов и секретарь ЦК М.Суслов. Затем Т.Родионова экранизировала роман Гроссмана «Степан Кольчугин». Правда, фильм получился не ахти каким.
Подножку Гроссману подставил, как это ни странно, его давний соратник Э.Казакевич, побоявшийся включить в альманах «Литературная Москва» один из рассказов писателя.
2. Выбор печатного органа
Роман «Жизнь и судьба» Гроссман вчерне закончил ещё весной 1960 года. Отдельные главы он предложил разным редакциям. Но в газете «Труд» ему сразу отказали. «Литературная газета», до этого завернувшая писателю воспоминания о Платонове, взяла паузу. Зато несколько фрагментов тут же приняли в газете «Литература и жизнь» (первый фрагмент под названием «Утром и вечером» был напечатан 10 июня 1960 года, второй – «В калмыцкой степи» – 26 августа).
Как потом выяснилось, главный редактор «Литературы и жизни» Виктор Полторацкий перед тем, как заслать главы из романа Гроссмана в набор, проконсультировался в двух отделах ЦК КПСС. В отделе культуры ЦК его намерения поддержал недавний выпускник Академии общественных наук Ал. Михайлов, а в отделе науки, школ и культуры ЦК по РСФСР ему дал добро инструктор Михаил Колядич.
После этого можно было смело предлагать рукопись и какому-нибудь «толстому» журналу. Гроссман, давно имевший зуб на Александра Твардовского, сделал ставку на «Знамя» Вадима Кожевникова. «Почему Гроссман решил отдать свой последний и впоследствии самый знаменитый роман – «Жизнь и судьба» – именно в «Знамя»? – вопрошал впоследствии друг писателя Семён Липкин. – Прежде всего, конечно, причина – воспалённая обида на Твардовского, который вынужден был каяться в том, что поместил в «Новом мире» роман Гроссмана «За правое дело», подвергшийся жестокой, озлобленной партийной критике. Бессмысленно предполагать, что «Новый мир» напечатал бы «Жизнь и судьбу», но могу поручиться, что роман не был бы арестован, если бы рукопись была сдана автором в «Новый мир». Гроссман, понятно, не хотел иметь дело с отрёкшимся от него редактором. Это была не только обида автора, но и бывшего близкого друга. Другая причина заключалась в том, что Гроссманом овладела странная мысль, будто бы наши писатели-редактора, считавшиеся прогрессивными, трусливей казённых ретроградов. У последних, мол, есть и сила, и размах, и смелость бандитов. Именно тогда, когда нервы Гроссмана были так напряжены, редактор «Знамени» В.М. Кожевников предложил ему отдать роман в «Знамя». Гроссман сидел без копейки, и Кожевников, имея, возможно, об этом сведения, обещал ему солидный аванс – под произведение, которое не читал. Гроссман согласился не сразу, пробовал испытать Кожевникова, предложил ему рассказ «Тиргартен», в своё время отвергнутый либеральным альманахом «Литературная Москва», редактируемым Э.Г. Казакевичем. «Знамя» пожелало рассказ напечатать. Кожевников довёл его до вёрстки, но цензура запретила рассказ. Кожевников тут ни при чём, он не хитрил, он и впрямь хотел рассказ напечатать, сумел в этом убедить Гроссмана. И Гроссман окончательно решил связать судьбу романа со «Знаменем». 30 июля 1960 года Гроссман мне писал: «Знамя» наседает, торопит, просит уточнить дату сдачи рукописи» («Знамя», 2001, № 1).
Итак, на что же надеялся Кожевников? Он, безусловно, мечтал обскакать «Новый мир» Твардовского и превратить «Знамя» в журнал номер один. А для этого надо было найти свою изюминку. Твардовский в конце 50-х во многом выбился за счёт злободневности и социальности. Но для Кожевникова этот путь был неприемлем. Слишком много он таил подводных камней. Главный редактор «Знамени» решил оседлать военную тему. Первой ласточкой стал роман Константина Симонова «Живые и мёртвые». Потом в редакционном портфеле появились военные рассказы Виктора Астафьева и повесть Григория Бакланова «Мёртвые сраму не имут». Но Астафьева и Бакланова тогда ещё мало кто знал. Требовалось забойное имя. И тут лучше кандидатуры Гроссмана найти было невозможно. По мысли Кожевникова, Гроссман должен был развить намеченную журналом линию.
Правда, было одно «но». Весной 1959 года Кожевников уже пытался напечатать военный рассказ Гроссмана «Тиргартен». Однако цензура усмотрела в нём опасные аллюзии и настойчиво порекомендовала главному редактору воздержаться от публикации этого сочинения. Кожевников предостережению не внял, оставив крамольный рассказ в вёрстке пятого номера. Цензоры тоже проявили характер и пожаловались в ЦК КПСС. А что партаппарат? Там всегда преобладали трусы. Понятно, что в отделе культуры ЦК Кожевникову дали совет не дразнить гусей и согласиться с цензурой. Но конфликт на этом исчерпан не был. 25 февраля 1960 года руководитель Главлита П.Романов в очередном донесении в ЦК специально вернулся к старой истории и вновь заострил внимание партфункционеров на прежних грехах Кожевникова. Он сообщил:
«Редакция журнала «Знамя» для опубликования в майском номере за 1959 год представила на контроль вёрстку рассказа В.Гроссмана «Тиргартен». В рассказе автор пытается объяснить сущность гитлеровской диктатуры и обосновать причины, породившие фашизм. Однако при этом он допускает серьёзные ошибки и грубое искажение исторической действительности. В рассуждениях единственного положительного персонажа рассказа – служителя Берлинского зоосада Рамма и в своих отступлениях В.Гроссман характеризует фашизм не как социальное явление и порождение международного империализма, а как явление национальное, как результат морального и нравственного уродства немецкой нации. В рассказе немецкий народ отождествлён с покорным стадом, которое гонят на скотобойню. Более того, в ряде случаев автором подчёркивается «нравственное» превосходство зверей зоосада над людьми. Редколлегия журнала «Знамя» упорно отстаивала это идейно неполноценное произведение, всячески добиваясь его опубликования. Указанное произведение по рекомендации Отдела культуры ЦК КПСС не было помещено в журнале».
Помня об этой истории, Кожевников попросил своего первого заместителя Бориса Сучкова прочитать и оценить рукопись нового романа Гроссмана не только с точки зрения художественности, но и с позиции политика – на предмет соответствия партийному курсу.
Из чего исходил Кожевников? Сучков не входил в его близкий круг. Он был навязан главному редактору «Знамени» секретарём ЦК КПСС Михаилом Сусловым. После войны Сучков, считавшийся крупным специалистом по западной литературе, работал в Агитпропе ЦК, но очень скоро попал в страшную мясорубку. Берия, недовольный усилением позиций Суслова, почему-то решил, что именно у Сучкова легче всего выбить компромат на быстро растущего партфункционера. Однако тот, оказавшись между молотом и наковальней, предпочёл во время следствия молчать. За это после смерти Сталина Суслов оказал Сучкову протекцию.
3. Первая реакция на роман Гроссмана: страх Бориса Сучкова
Отдав своему первому заместителю рукопись Гроссмана, Кожевников надеялся убить сразу двух зайцев. Он, зная о прекрасном литературном вкусе Сучкова, рассчитывал услышать объективную оценку, насколько значительно новое сочинение Гроссмана. Это первое. И второе. Поскольку Сучков был вхож к Суслову, он мог бы избавить редакцию от придирок цензуры (а то, что Главлит не оставит журнал в покое, в этом Кожевников не сомневался).
А дальше случилось непредвиденное. Сучков увидел в рукописи Гроссмана то, что Кожевникову даже не снилось: махровую антисоветчину. Писатель, по его мнению, коммунизм поставил на одну доску с фашизмом. А за такое могли и посадить.
В общем, Сучков страшно испугался. Но не за Гроссмана. За себя. Ему почудилось, что если он уклонится от осуждающих оценок, то могут последовать репрессии. А Сучков боялся этого – вновь оказаться за решёткой – пуще всего.
Имей бы Кожевников дар психолога, он всё верно бы оценил и нашёл бы разумное решение. Надо было понимать, что Сучков несколько лет провёл в лагере и это сильно надломило его. Он стал всего бояться. Перестраховка стала его второй натурой. Следовало ему объяснить, что времена изменились и возможны разные мнения.
Здесь бы и Кожевникову, и Сучкову вспомнить историю с «Доктором Живаго» Пастернака. Если б не донос Симонова в ЦК, международного скандала можно было бы избежать. Особой-то крамолы книга ведь не содержала. Просто что-то следовало подсократить или отредактировать. Только не стоило бояться брать на себя ответственность.
Увы, Кожевников перепугался ещё сильней Сучкова. Получилось, что он уже дважды принимал от Гроссмана сомнительные рукописи. Это первое. И второе. А вдруг Сучков успел обо всём доложить Суслову и при этом свалить на него всю вину.
В сложившейся ситуации Кожевников решил срочно подстраховаться письменными отзывами членов редколлегии журнала. Первым он попросил представить заключение Сучкова. Тот просто окончательно себя опозорил. Он написал:
«Я не собираюсь давать всесторонний анализ романа В.Гроссмана. Отмечу, что он появился в результате почти десятилетней работы автора и, следовательно, является произведением выношенным и обдуманным. Внешне роман посвящён изображению Сталинградской битвы и событий с ней связанных, на самом деле он является право-оппортунистической критикой социалистической системы. Вся структура его, образная система его, подчинена одной задаче – доказательству того, что социалистическая система представляет собой чудовищную деспотию, не только подчиняющую себе человека и порабощающего его, но и растлевающую его душу. В Советском Союзе существует система тоталитарного шпионажа, царит атмосфера доносительства, охватывающая всех и вся сверху донизу – (образы Гетманова, Неутолимова и др.). Все хорошие люди являются в той или иной степени жертвами гебистов, все плохие люди занимают господствующее общественное положение (образы руководителей Академии наук, образ начальника паспортного стола). В партии существует атмосфера недоверия, она попирает и подчиняет себе всё и является неотъемлемой частью системы (см. отношения между коммунистами в подполье немецких лагерей и на «воле»). Советские люди живут в обстановке взаимного недоверия и страха друг перед другом. Жизнь и быт советских людей передаются в сгущённо-мрачных тонах (рассказ шофёра семейства Штрума). Среди отношений начальников и подчинённых царят хамство, взаимная ненависть, карьеризм (см. образы генералов и других военачальников). Всё это рассматривается как следствие сталинизма, понятия, которое В.Гроссманом объединяется с системой социалистических отношений.
Значительное место в романе отведено изображению немцев и размышлениям о фашизме. С одной стороны автор рассматривает фашизм чуть ли не как национальную особенность немцев, избегая характеризовать его как диктатуру финансового капитала, с другой прозрачно намекает на якобы существующее сходство между двумя борющимися тоталитарными системами. Оно не только в подавлении личности, но и в расистском подходе к евреям, в осуществлении политики государственного антисемитизма (не говоря уже об обычном антисемитизме). Это – один из главных тезисов романа.
Еврейская проблематика, еврейский вопрос является исходным для Гроссмана для оценки всех событий мировой истории и здесь он проявляет несомненные черты национализма, хотя очень много говорит об интернационализме.
Возмутительны и кощунственны страницы, посвящённые описанию Сталинграда, и особенно дома Павлова. Начисто отрицая стратегическое искусство Сталинградской операции, Гроссман кощунственно пишет о людях, оборонявших «дом Павлова», пропагандируя в этих сценах свой буржуазно-демократический идеал свободы и свободных людей. Он подкрепляется рассуждениями о той «обывательской» свободе мнения, которой возжаждал один из персонажей романа.
В романе проскальзывает сочувствие и скорбь по поводу судьбы лидеров оппозиции. Это – не случайный мотив в романе Гроссмана. Рассматривая 1937 год как роковую веху в нашей истории, как первопричину и наших военных неудач, писатель скорбит о том, что разгром оппозиции не позволил осуществиться той сомнительной «демократии», о которой он тоскует.
Образ Сталина подан в весьма далёком от исторической объективности плане, хотя автор претендует на объективность. Хотя роман претендует также на то, чтобы быть «народной эпопеей», он не даёт изображения жизни советского народа. В целом являясь злобной клеветой на социализм и советскую действительность, он не только не заслуживает публикации, но должен рассматриваться как произведение, вражеское нашей идеологии» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 10, лл. 74–75).
Узнав о мнении Сучкова, Кожевников решил подстраховаться и отзывами других членов редколлегии журнала. Но что любопытно, он не рискнул дать крамольный роман беспартийным сотрудникам. Семён Липкин вспоминал, как Гроссман попросил его разузнать о судьбе романа через Николая Чуковского. «В это время, – рассказывал Липкин, – сильно пошёл в литературно-бюрократическую гору Николай Чуковский. Он стал членом редколлегии «Знамени». Гроссман и я с ним дружили, потом разошлись. Я продолжал с ним встречаться только на переводческих заседаниях. Гроссман поручил мне порасспросить нашего бывшего приятеля. Коля охотно откликнулся на мой вопрос такими словами:
– Я не читал роман Василия Семёновича. Насколько я знаю, не читали и другие беспартийные члены редколлегии. В редакции говорят, что роман прячут от всех Кожевников, Кривицкий и Скорино. На прошлой неделе мы поехали на читательскую конференцию в Ленинград. Я был в одном купе с Кожевниковым, спросил его о романе Гроссмана. Он буркнул: «Подвёл нас Гроссман» и перевёл разговор на другую тему» («Знамя», 2001, № 1).
4. Коллективная ярость партийных критиков
Николай Чуковский сказал Липкину правду. Кожевников попросил, чтобы рукопись Гроссмана отрецензировали завотделами критики журнала Людмила Скорино, член редколлегии Александр Кривицкий, который когда-то был правой рукой у Симонова в «Новом мире» и «Литгазете», а также завотделом прозы Борис Галанов и член редколлегии Виктор Панков. А ведь с журналом «Знамя» тогда сотрудничали Александр Макаров, Олег Михайлов, Виктор Чалмаев, Феликс Светов, Лев Аннинский, другие старые и молодые критики. Но им Кожевников, видимо, не сильно доверял. Ему нужны были закалённые в идеологических битвах союзники, но никак не попутчики.
Надо ли сейчас подробно говорить о Скорино и о прочих отобранных Кожевниковым деятелях? В постсоветское время их имена упоминались в литературной печати, как правило, только в отрицательном контексте.
Между тем это были не такие уж глупые люди или какие-то марионетки. Скорино, к примеру, до войны изучала западную литературу и прекрасно понимала, что советским литераторам далеко до уровня Марселя Пруста или Флобера. Но обстоятельства заставили её потом переключиться на Павла Бажова, который, конечно же, и рядом с европейскими классиками не стоял. Но особенно сильно напугал Скорино 49-й год (ведь её второй муж – писатель В.Важдаев – имел еврейское происхождение и формально попадал под космополита). Чтобы самой уцелеть и сохранить жизнь близкого человека, она предала свою мечту и стала писать никчёмные статьи. Когда же ей вручили рукопись Гроссмана, Скорино пришла просто в бешенство. Она ведь обо всех судила по себе. Раз её судьба сломала, то и другие априори не могли остаться честными. А тут оказалось, что нашлись люди, которые долго шли на компромиссы, а иногда тоже и подличали, но потом опомнились и бросили вызов системе. Критикесса Скорино понять и оценить такое не смогла. Поэтому её отзыв просто кипел злобой. Она написала:
«Мною прочитан поступивший в редакцию «Знамени» роман В.Гроссмана – «Жизнь и судьба» (свыше тысячи страниц). Считаю, что его невозможно ни печатать в настоящем виде, ни перерабатывать, дописывать или переделывать, так как речь идёт не о частных ошибках, неверных положениях и ли сюжетных линиях, а о всей концепции произведения – ошибочной и вредной, – определяющей сюжет, образы героев, самую ткань романа.
Автор рассматривает исторический процесс, как некую борьбу Зла с Добром. Эти понятия В.Гроссман расшифровывает на протяжении всей своей эпопеи и в столкновении героев, и в развитии событий, а также (и это занимает главное место в романе) в пространных публицистических отступлениях. В чём же он видит Зло? – В тоталитарных общественных системах, которые убивают в человеке – человеческое. В чём сила Добра? – В пробуждении «человеческого», простых человеческих чувств и отношений – любовь, жалость, стремление сделать добро другому человеку и т.д.
Однако этот антиисторический подход к действительным событиям современности приводит к искажению всех реальных фактов и отношений между людьми и даже к искажению истории. Поразительно, что писатель – участник Сталинградской битвы, написавший о ней во время Великой Отечественной войны патриотические очерки, теперь начинает уравнивать так сказать по линии гуманизма, по части страданий защитников Сталинграда и фашистов. Это вызывает глубокий душевный протест у всякого читающего роман, и если говорить напрямик, без профессиональной редакционной мягкости с автором, то и возмущение <…> В результате всех этих «уравнений» картина героического сражения под Сталинградом оказывается искажённой, а между тем она священна для каждого из нас, – и этот «новый взгляд» на события нашей недавней истории – у меня лично вызывает глубокое отвращение.
Искажена картина и внутренней жизни страны. Автор всё своё внимание направил на «теневые стороны», связанные с «культом личности» <…>
Каков «положительный идеал», выдвигаемый романистом? Идеал этот ничтожен – «гуманистическая», «добрая», а по сути этакая сладко-идиллическая буржуазная демократия, – без «начальства», без руководства, без какой-либо партийности и т.д. <…>
Василий Гроссман по существу встал на позиции идейно враждебные советской идеологии, дал тенденциозно-искажённую картину советской действительности. Исправлять роман невозможно» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, лл. 76–77).
Позже говорили, что Скорино якобы раскаивалась. Мол, не зря она стала всячески продвигать в журнале колымские стихи Варлама Шаламова, и потом помогать Андрею Вознесенскому. Но как было в реальности, достоверно не известно.
Я думаю, что уж кто точно ни в чём не раскаивались, это Кривицкий и Галанов. Это были два литератора, которые всегда всё понимали, но следовали принципу: «Чего изволите?». Одна история с воинами-панфиловцами чего стоила. Это ведь Кривицкий первым воспел в «Красной звезде» подвиги панфиловцев. Но когда после войны выяснилось, что один из уцелевших панфиловцев служил у немцев, Кривицкий моментально в своих статей отказался: мол, сам ничего не видел, а всё придумал. Он говорил, что боялся за правду загреметь на Колыму. А когда подули другие ветры, Кривицкий вернулся к старой повести. И как ему можно было верить?
В своём отзыве о романе Гроссмана Кривицкий отметил:
«О рукописи романа В.Гроссмана можно писать и просторно и коротко. Я напишу коротко.
Один из героев романа говорит: «Наша человечность и свобода партийны, фанатичны, безжалостно приносят человека в жертву абстрактной человечности».
Доказательству этого клеветнического тезиса и посвящён весь роман В.Гроссмана.
Автор бьёт здесь в то же самое яблочко, которое является главной и излюбленной мишенью поборников буржуазной демократии, клеветников социализма» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, л. 78).
В том же духе написал своё заключение и Галанов, до этого воспевавший бездарную прозу Бориса Полевого. Он подчеркнул:
Поделиться книгой: