Кто и почему запрещал роман «Жизнь и судьба»

Гроссман глубоко переживал конфискацию своей рукописи. Он понимал, что следующим шагом может стать арест уже его самого. Но в 1961 году у писателя уже не было того страха, который чуть не парализовал его в начале 1953 года. Гроссман не собирался отказываться ни от романа, ни от тех идей, которыми он напичкал своё сочинение. Писатель стал добиваться приёма в ЦК КПСС.

Встреча была назначена на первое марта 1961 года. От ЦК в ней участвовали завотделом культуры Д.Поликарпов, заместитель завотделом А.Петров и инструктор Ал. Михайлов. Через три дня после беседы три партфункционера доложили партийному руководству:

«В ходе этого разговора В.Гроссман сказал, что просьба о встрече вызвана чрезвычайно тяжёлыми событиями в его жизни, связанными с его книгой «Жизнь и судьба». Он заявил, что писал роман около десяти лет, писал, как ему кажется, правду своей души, своих мыслей, своих страданий и что от этой правды не отступал. При этом Гроссман заметил, что, когда он сдал рукопись романа в редакцию журнала «Знамя», он не тешил себя надеждой, что роман пойдёт легко, не вызовет замечаний, возражений, а предполагал возможность поправок, доработки, а затем принятия к опубликованию. Но рукопись была отвергнута целиком.

На вопрос о том, что он в данное время думает о содержании своего сочинения, как его оценивает, Гроссман ответил, что, по его мнению, эта книга нужна нашему читателю. Литература должна жить только правдой, какой бы тяжёлой она ни была, сказал он. Лакировка к добру не приводит. Возникают такие фигуры, как Ларионов. Книга эта, добавил он, продиктована любовью к людям, к их страданиям, верой в людей. Мне казалось, что, практически работая с редакцией, книгу можно было бы сделать приемлемой для печати.

Далее Гроссман говорил об изменениях в жизни страны после 1953 года и ХХ съезде партии, как величайшем и светлом событии в нашей жизни. По его мнению, надо было рассказать о прошлом и что книга обращена не только в прошлое, но и в настоящее. Гроссман высказал просьбу, чтобы с его рукописью познакомился товарищ Хрущёв Н.С.

То, что произошло со мной, сказал он, беспрецедентно и что его сейчас тревожит вопрос о том, будет ли он издаваться, будут ли его работы печататься в журналах, газетах, будет ли издаваться собрание сочинений.

На замечание о том, что его дальнейшая судьба как писателя будет зависеть от него самого, от его гражданской, общественной позиции, Гроссман ответил, что в большом и трагическом труде он исчерпал свою боль, что эта тема уйдёт и, вероятно, ушла от него, что жизнь теперь богата другими событиями. Но в то же время Гроссман добавил, что он не отрекается от того, что написал, что это было бы нечестно, неискренне после того, как к нему применили репрессии. Ссылаясь на Блока, который говорил, что у писателей не бывает карьеры, а бывает судьба, он сказал, что такова, видимо, его судьба.

Гроссман ещё раз подтвердил, что он продолжает думать над книгой, что не считает её ошибочной, но что, возможно, не учёл или не осмыслил политической ситуации, при которой публикация романа могла бы привести к нежелательным результатам вопреки его намерениям, и заявил при этом, что в будущем его роман будет правильно понят.

Гроссману было сказано, что рукопись его является антисоветской по содержанию, чтение её вызывает чувство гнева и возмущения, что её опубликование могло бы нанести большой ущерб советскому государству. Меры, применённые в отношении рукописи, необходимы в целях защиты интересов государства, а всё, что с ним произошло, должно заставить его глубоко задуматься о своей позиции и дать ей честную, беспощадную оценку с позиций советского человека.

Гроссман затем добавил к сказанному ранее, что нынешняя действительность освобождена от всего того, о чём он писал, что восстановлены ленинские принципы демократии, по-ленински решается национальный вопрос.

Далее он напомнил о той суровой критике, которой в 1952 году был подвергнут его роман «За правое дело», заметив при этом что А.Фадеев будто бы до конца своих дней мучился от того, что тогда критиковал эту книгу, а А.Первенцев, назвавший его диверсантом, потом публично отказался от своих слов.

Это напоминание Гроссман сделал после замечания о том, что мнение о рукописи «Жизнь и судьба», высказанное различными людьми, совпало, что это тоже должно автора заставить задуматься».

Первым с запиской отдела культуры ЦК КПСС ознакомился Михаил Суслов. Затем её прочитал второй человек в партии Фрол Козлов. Кроме того, документ был доложен Н.Мухитдинову. Но никто из этой троицы свои соображения о том, что делать дальше с крамольным романом и её автором, письменно не изложил.

8. Обращение Гроссмана к Хрущёву

Гроссман ждал реакции ровно год. Но власти никакого решения не принимали. И тогда писатель рискнул обратиться непосредственно к Хрущёву. Первый экземпляр он отправил в ЦК, а второй оставил у себя.

Долгое время о содержании обращения Гроссмана Хрущёву никто не знал. Лишь в 1990 году Семён Липкин привёл в своей книге «Жизнь и судьба Василия Гроссмана» текст письма по сохранившейся копии. Потом эта копия появилась в журнале «Источник» (1997, № 3) и в третьем томе сборника постановлений «Президиум ЦК КПСС. 1954–1964» (М., 2008).

Оставалось выяснить, куда делся оригинал письма Гроссмана. Это стало известно лишь в 2013 году после того, как руководство РГАНИ наконец соизволило открыть для исследователей ряд дел из 34-й описи третьего фонда хранящего документы Политбюро.

Я приведу обращение Гроссмана по оригиналу:

«Первому секретарю ЦК КПСС Никите Сергеевичу Хрущёву.

Дорогой Никита Сергеевич!

В октябре 1960 года я отдал рукопись моего романа «Жизнь и судьба» в редакцию журнала «Знамя». Примерно в то же время познакомился с моим романом редактор журнала «Новый мир» А.Т. Твардовский.

В середине февраля 1961 года сотрудники Комитета Государственной Безопасности, предъявив мне ордер на обыск, изъяли оставшиеся у меня дома экземпляры и черновики рукописи «Жизнь и судьба». Одновременно, рукопись была изъята из редакций журналов «Знамя» и «Новый мир».

Таким образом закончилось моё обращение в многократно печатавшие мои сочинения редакции с предложением рассмотреть десятилетний труд моей писательской жизни.

После изъятия рукописи я обратился в ЦК КПСС к тов. Поликарпову. Д.А. Поликарпов сурово осудил мой труд и рекомендовал мне продумать, осознать ошибочность, вредность моей книги и обратиться с письмом в ЦК.

Прошёл год. Я много, неотступно думал о катастрофе, произошедшей в моей писательской жизни, о трагической судьбе моей книги.

Я хочу честно поделиться с Вами своими мыслями. Прежде всего должен сказать следующее: я не пришёл к выводу, что в книге моей есть неправда. Я писал в своей книге то, что считал и продолжаю считать правдой, писал лишь то, что продумал, прочувствовал, перестрадал.

Моя книга не есть политическая книга. Я, в меру своих ограниченных сил, говорил в ней о людях, об их горе, радости, заблуждениях, смерти, я писал о любви к людям и о сострадании к людям.

В книге моей есть горькие, тяжёлые страницы, обращённые к нашему недавнему прошлому, к событиям войны. Может быть, читать эти страницы не легко. Но поверьте мне, – писать их было тоже не легко. Но я не мог не написать их.

Я начал писать книгу до ХХ съезда партии, ещё при жизни Сталина. В эту пору, казалось, не было ни тени надежды на публикацию книги. И всё же я писал её.

Ваш доклад на ХХ съезде придал мне уверенности. Ведь мысли писателя, его чувства, его боль есть частица общих мыслей, общей боли, общей правды.

Я предполагал, отдавая рукопись в редакцию, что между автором и редактором возникнут споры, что редактор потребует сокращения некоторых страниц, может быть глав.

Редактор журнала «Знамя» Кожевников, а также руководители Союза писателей Марков, Сартаков, Щипачёв, прочитавшие рукопись, сказали мне, что печатать книгу нельзя, вредно. Но при этом они не обвиняли книгу в неправдивости. Один из товарищей сказал: «Всё это было или могло быть, подобные изображённым люди также были или могли быть». Другой сказал: «Однако напечатать книгу можно будет через 250 лет».

Ваш доклад на XXII съезде с новой силой осветил всё тяжёлое, ошибочное, что происходило в нашей стране в пору сталинского руководства, ещё больше укрепил меня в сознании того, что книга «Жизнь и судьба» не противоречит той правде, которая была сказана Вами, что правда стала достоянием сегодняшнего дня, а не откладывается на 250 лет.

Тем для меня ужасней, что книга моя по-прежнему насильственно изъята, отнята у меня. Эта книга мне так же дорога, как отцу дороги его честные дети. Отнять у меня книгу, это то же, что отнять у отца его детище.

Вот уже год, как книга изъята у меня. Вот уже год, как я неотступно думаю о трагической её судьбе, ищу объяснение произошедшему. Может, объяснение в том, что книга моя субъективна?

Но ведь отпечаток личного, субъективного имеют все произведения литературы, если они не написаны рукой ремесленника. Книга, написанная писателем, не есть прямая иллюстрация к взглядам политических и революционных вождей. Соприкасаясь с этими взглядами, иногда сливаясь с ними, иногда в чём-то приходя в противоречие с ними, книга всегда неизбежно выражает внутренний мир писателя, его чувства, близкие ему образы, и не может не быть субъективной. Так всегда было. Литература не эхо, она говорит о жизни и о жизненной драме по-своему.

Тургенев во многом выразил любовь русских людей к правде, свободе, добру. Но Тургенев совершенно не был просто иллюстратором идей вождей русской демократии, он выражал по-своему, по-тургеневски, жизнь русского общества. И так же выражали, переживали добро и зло русской жизни, её радость, её горе, её красоту и страшные уродства Достоевский, Толстой, Чехов. Ведь ни Толстой, ни Чехов не были иллюстраторами взглядов тех, кто возглавлял русскую революционную демократию, они полировали своё зеркало русской жизни, и зеркало это бывало отлично от тех, что создавали политические вожди русской революции. Но ни Герцен, ни Чернышевский, ни Плеханов, ни Ленин не ополчались за это на русских писателей, они видели в них союзников, а не врагов.

Я знаю, что книга моя несовершенна, что она не идёт ни в какое сравнение с произведениями великих писателей прошлого. Но дело тут не в слабости моего таланта. Дело в праве писать правду, выстраданную и вызревшую на протяжении долгих лет жизни.

Почему же на мою книгу, которая может быть в какой-то мере отвечает на внутренние запросы советских людей, книгу, в которой нет лжи и клеветы, а есть правда, боль, любовь к людям, наложен запрет, почему она забрана у меня методами административного насилия, упрятана от меня и от людей, как преступный убийца?

Вот уже год, как я не знаю, цела ли моя книга, хранится ли она, может быть, она уничтожена, сожжена?

Если книга моя ложь, – путь об этом будут сказано людям, которые хотят её прочесть. Если моя книга клевета, – пусть будет сказано об этом. Пусть советские люди, советские читатели, для которых я пишу 30 лет, судят, что правда и что ложь в моей книге.

Но читатель лишён возможности судить меня и мой труд тем судом, который страшней любого другого суда – я имею в виду суд сердца, суд совести. Я хотел и хочу этого суда.

Мало того, когда книга моя была отвергнута в редакции «Знамя», мне было рекомендовано отвечать на вопросы читателей, что работу над рукописью я ещё не закончил, что работа эта затянется на долгое время. Иными словами мне было предложено говорить неправду.

Мало того. Когда рукопись моя была изъята, мне предложили дать подписку, что за разглашение факта изъятия рукописи я буду отвечать в уголовном порядке.

Методы, которыми всё произошедшее с моей книгой хотят оставить в тайне, не есть методы борьбы с неправдой, с клеветой. Так с ложью не борются. Так борются против правды.

Что ж это такое? Как понять это в свете идей XXII съезда партии?

Дорогой Никита Сергеевич! У нас теперь часто пишут и говорят, что мы возвращаемся к ленинским нормам демократии. В суровую пору гражданской войны, оккупации, хозяйственной разрухи, голода, Ленин создал нормы демократии, которые во все сталинские времена казались фантастически большими.

Вы на XXII съезде партии безоговорочно осудили кровавые беззакония и жестокости, которые были совершены Сталиным. Сила и смелость, с которыми Вы сделали это дают все основания думать, что нормы нашей демократии будут расти так же, как выросли со времён разрухи, сопутствовавшей гражданской войне, нормы производства стали, угля, электричества. Ведь в росте демократии и свободы ещё больше, чем в росте производства и потребления, существо нового человеческого общества. Вне беспрерывного роста норм свободы и демократии новое общество, мне кажется, немыслимым.

Как же понять, что в наше время у писателя производят обыск, отбирают у него книгу, пусть полную несовершенств, но написанную кровью его сердца, написанную во имя правды и любви к людям, и грозят ему тюрьмой, если он станет говорить о своём горе.

Я убеждён, что самые суровые и непримиримые прокуроры моей книги должны ныне во многом изменить свою точку зрения на неё, должны признать ошибочными ряд кардинальных обвинений, высказанных ими в адрес моей рукописи год-полтора назад – до XXII съезда партии.

Я прошу Вас вернуть свободу моей книге, я прошу, чтобы о моей рукописи говорили и спорили со мной редакторы, а не сотрудники Комитета Государственной Безопасности.

Нет смысла, нет правды в нынешнем положении, – в моей физической свободе, когда книга, которой я отдал свою жизнь, находится в тюрьме, – ведь я её написал, ведь я не отрекался и не отрекаюсь от неё. Прошло двенадцать лет с тех пор, как я начал работу над этой книгой. Я по-прежнему считаю, что написал правду, что писал я её, любя и жалея людей, веря в людей. Я прошу свободы моей книге.

Глубоко уважающий Вас Василий Гроссман

23 февраля 1962 г.

Москва, Беговая 1-а, кор. 31, кв. 1. Тел. Д3-00-80, доб. 16»

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 250, лл. 15–19).

Естественно, о письме Гроссмана Хрущёву сразу стало известно чекистам. Но на Лубянке не считали, что роману «Жизнь и судьба» следовало бы вернуть свободу. Писатель, по их мнению, не только не осознал свою вину, но и продолжил упорно гнуть свою линию.

1 марта 1962 года в ЦК партии с Лубянки ушло новое донесение.

«ЦК КПСС

Комитет госбезопасности докладывает дополнительные данные, свидетельствующие о том, что писатель Гроссман И.С. в кругу своих родственников и близких знакомых продолжает клеветать на социалистический строй, политику Коммунистической партии и Советского правительства.

Так 3 августа 1961 года в беседе с близким знакомым – писателем Липкиным С.И., рассуждая о проекте Программы КПСС, Гроссман заявил: «…Я тебе должен сказать, что меня поразила эта Программа. Казалось бы, дадут намёки анализа. Повторено то, что было сказано Марксом. Кризисы. Где эти кризисы? Нет уже. Это же ложь. Это было опровергнуто всем современным ходом развития западного мира. То есть поразительное какое-то абстрагирование от действительности…»

5 августа 1961 года в разговоре с женой о проекте нового Устава КПСС Гроссман сказал: «…А я смотрю Устав партии – эти строки копейку стоят. Противно! Члены Президиума избираются не больше, чем на четыре состава… Значит на 16 лет выбирается член Президиума, с оговоркой «не может больше, чем на четыре состава». Так спрашивается, кто может рассчитывать проработать больше, чем 20 лет? Чепуха…»

9 сентября 1961 года, размышляя о проблемах войны и мира, Гроссман в присутствии своего близкого знакомого – инженера-химика Кугеля Е.А. заявил: «Сейчас мир действительно стоит перед проблемой возможного своего уничтожения. Причём мы утверждаем, что это делается ради защиты человеческих достижений, прав, счастья. Вы подумайте, чем так разительно лучше советским рабочим и крестьянам перед американскими рабочими и крестьянами, что нужно погубить весь мир, население земного шара, чтобы, не дай бог, наши не жили так, как живут американские рабочие и крестьяне, это считается таким ужасом для человека, что ради этого можно пойти на ядерную войну».

И далее: «…Вот странно всё это. А ведь ради этого ставится на карту действительно судьба человечества. А что спасти? Объясните мне, что спасти? Вот эту нищету и бесправие, этих жалких и ужасно живущих людей? Ради того, чтобы сохранить эту нищету и бесправие, следует уничтожить род человеческий».

25 января 1962 года в беседе с одним из своих родственников о нашем государственном строе Гроссман заявил: «…У нас десятки лет существует тоталитарный режим. Это национальное социалистическое государство, вы с помощью микроскопа не отличите от всех подобных тоталитарных систем, которые создавались в Европе и Азии».

Беседуя с тем же Кугелем 27 января 1962 года и обсуждая вопросы культа личности Сталина, Гроссман сказал: «…Он (Сталин) ведь построил государство, а они хотят сделать из него (нецензурное слово). Его будут вспоминать, как Ивана Грозного и Петра Первого. Он сделал атомную бомбу, построил ракету, Магнитогорск. Войну выиграли под его руководством. По его приказу были созданы колхозы. А они плюют на него. Выбирают одного кандидата, а вся Россия, идиотка, ходит голосовать за Ивана, потому что больше голосовать не за кого. Говорят, что Сталин (нецензурное слово)… Это же глупо. И плюют на него несправедливо. Настолько несправедливо, что у меня рождается желание защищать Сталина. Это глупо, что Сталинград переименовали. Когда говорят, что Сталин не сыграл никакой роли, это глупо. Когда говорят, что промышленность развивалась вопреки Сталину, тоже глупо…»

За последнее время Гроссман стал чаще обсуждать вопрос о безвыходности своего положения в связи с изъятием у него романа «Жизнь и судьба», утверждая при этом, что в романе он изложил правду и будет добиваться, чтобы её узнал народ.

Так в одной из бесед с женой, состоявшейся 13 февраля с.г., он заявил: «…Я написал правду. Хотят отдать книгу, пусть отдают, не хотят отдавать, пусть сажают».

Заместитель председателя Комитета госбезопасности П.Ивашутин»

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 250, лл. 8–10).

Меж тем помощник Хрущёва по культуре Владимир Лебедев, всегда симпатизировавший Гроссману, всё сделал для того, чтобы обращение писателя дошло непосредственно до адресата. Своей цели он достиг 14 марта, то есть спустя три недели после того, как Гроссман отправил своё послание. Сохранилась его записка к письму Гроссмана.

«Тов. Хрущёв Н.С. читал:

1. Разослать Членам Президиума ЦК, кандидатам в Члены Президиума ЦК, Секретарям ЦК КПСС;

2. Обсудить на Президиуме ЦК.

Указание Н.С. Хрущёва.

14.3.62 г. Вл. Лебедев»

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 250, л. 14).

Почему Хрущёв дал письму Гроссмана ход? Может, он вспомнил войну, как ждали на фронте выпуски «Красной звезды» со страстными статьями писателя? Вряд ли. Сентиментальностью Хрущёв не страдал. Видимо, Лебедев объяснил ему, что слухи о крамольном романе Гроссмана могут просочиться за границу, что способно вызвать шум посильней, чем это было в истории с Пастернаком. А Хрущёв очень не хотел повторения скандала.

На Лубянке вмешательством Лебедева остались очень недовольны. Но игнорировать письмо Гроссмана Хрущёву уже было невозможно. У Лубянки оставался один выход: внести предложения по писателю до заседания Президиума ЦК.

9. Идея Лубянки: возбудить против Гроссмана уголовное дело

15 марта 1962 года главный чекист страны выступил с идеей привлечь Гроссмана к уголовной ответственности. Это в 1989 году он всячески отмежёвывался от своей причастности к преследованиям писателя. Расчёт делался на то, что документы с его подписями не сохранились. Но рукописи, как оказалось, не горят.

«Товарищу Хрущёву Н.С.

Комитет госбезопасности в декабре 1960 года докладывал Вам о том, что писатель Гроссман И.С. представил в журнал «Знамя» для печатания свой новый роман «Жизнь и судьба». Роман посвящён обороне Волгограда, в нём злостно критикуется советская социалистическая система, автор отождествляет фашистское и Советское государства, показывает, что в советском обществе жестоко подавляется личность.

В феврале 1961 года рукопись указанного произведения была изъята и взята на хранение в Комитет госбезопасности, а автор предупреждён о неразглашении данного факта. После этого Гроссман стал озлобленным, раздражительным, ограничил круг своих знакомых. В присутствии жены и посещающих его писателя Липкина С.И. и инженера Кугеля Е.А. ведёт антисоветские разговоры, продолжает приписывать советскому общественному строю черты тоталитаризма, высказывает несогласие с внешней и внутренней политикой КПСС, оскорбительно отзывается о некоторых руководителях Советского государства.

9 сентября прошлого года Гроссман в присутствии Кугеля сказал: «Сейчас мир действительно стоит перед проблемой возможного своего уничтожения. Причём мы утверждаем, что это делается ради защиты человеческих достижений, прав, счастья. Вы подумайте, чем так разительно лучше советским рабочим и крестьянам перед американскими рабочими и крестьянами, что нужно погубить весь мир, население земного шара, чтобы, не дай бог, наши не жили так, как живут американские рабочие и крестьяне. Странно всё это. А ведь ради этого ставится на карту действительно судьба человека. А что спасти? Объясните мне, что спасти? Вот эту нищету и бесправие, этих жалких и ужасно живущих людей».