Помоги проекту - поделись книгой:
– Я никогда не верну ее, – сказал он.
Долгое время царила тишина, нарушаемая только звуками рыданий Кита. Я не знал, что сказать. Я просто сидел на краю кровати.
– Да, – сказал я в конце концов, – она может и не вернуться, но если ты ее любишь и покажешь ей это, то она всегда будет рядом. Так это случается с твоей настоящей единственной любовью. Возможно, все будет не так, как у вас было раньше, но тебе не обязательно лишаться всего.
Он оглянулся и тупо уставился на меня. Комната снова погрузилась в тишину. Поэтому я спросил его:
– Ты переживаешь из-за Нила?
Тут он снова заплакал.
– Я убийца, – сказал он. – Я убийца.
– Нет, Кит. Это были обстоятельства. Это могло произойти с кем угодно.
Дальше я сказал ему, что он сделал то, что считал лучшим на тот момент, а также посоветовал ему отпустить прошлое и обратиться за помощью. Через несколько мгновений он сел в кровати и, по своему обыкновению, обнял меня, хотя это мне следовало бы обнять его.
Когда спустя некоторое время я покинул его номер, Кит выглядел немного бодрее. Он был счастлив или делал вид, что был счастлив. И мы никогда больше не говорили об этом. В течение следующих восемнадцати месяцев, до самого конца своей жизни, Кит звонил мне. Я не думаю, что кто-то еще отвечал на его звонки. Он звонил в четыре утра, когда я был дома, а дети лежали в постели, и мы всегда знали, что это Кит. Хизер была особенно добра к нему в тот темный период его жизни, и мы сделали все, что было в наших силах. Конечно, за последние сорок лет я часто корил себя за то, что должен был сделать намного больше.
В конце концов он вернулся в Лондон. Он отвернулся от своей потускневшей калифорнийской мечты, оставив Стива Маккуина в покое, и, заняв больше денег у Пита, арендовал подходящее жилье на Керзон-стрит в Мейфэре. Это был первый шаг. Вторым шагом было привести себя в форму. Он не смог бы сыграть наш изматывающий сет, если бы не был в форме. Я все капал ему на мозги, пока однажды он не появился в студии в брюках и куртке для верховой езды.
Чтобы привести себя в порядок, он записался на занятия по верховой езде на трассе Роттен-Роу в Гайд-парке. Его задница, должно быть, чертовски болела в ту ночь, но это был хороший знак. По крайней мере он пытался. К сожалению, когда осенью 1977 года мы начали работу над нашим восьмым студийным альбомом
Я иначе распоряжался своим свободным временем. Там, где у Кита были проститутки и наркотики, я был одержим более мирскими вещами. Дом поглощал всю мою избыточную энергию. Я начал с озера перед домом. Когда мы только приехали, эту неухоженную лужу вряд ли можно было назвать озером. Я заручился поддержкой Герберта, сына трактирщика, который управлял нашим местным пабом The Kicking Donkey. Его любимым занятием было играть с гигантскими бульдозерами. У него были игрушки, а у меня – детская площадка, и вместе мы провели немало счастливых недель, выкапывая и возводя плотину, пока, наконец, у меня не появилось подходящее озеро. Что может быть лучше, чем вырыть гигантскую чертову яму, а затем наблюдать, как она наполняется водой, как контуры земли формируют новое озеро, скрывая беспорядок и на его месте образуя нечто прекрасное? Удивительно, как быстро озеро облюбовали всевозможные представители дикой фауны. Наверное, поэтому на противоположной стороне фермы у меня появились четыре соединенных между собой озера. Стоило только начать…
Учитывая, что у меня были все эти озера, я мог приглашать своих старых товарищей с фабрики на рыбалку почти каждые выходные, когда я не гастролировал. Они сидели у воды, болтали ни о чем и говорили, что, мол, это преступление держать всю эту красоту для себя. «А что насчет людей вроде нас, которые живут в многоэтажках, Родж? Мы бы хотели приезжать в такое место, чтобы порыбачить». Разумеется, они были правы, так что я открыл озера для публики. В начале восьмидесятых годов ловля форели нахлыстом стала новым видом спорта для работающего человека, и это дало мне возможность встретиться со многими людьми, которые больше интересовались рыбой, чем рок-звездой Роджером. Я горжусь тем, что сделал с этой землей. Если бы она продолжала пребывать в разорении, то вся долина была бы потеряна. Требуется огромная работа, чтобы сельская местность выглядела и функционировала должным образом. Для меня очень важно, что я позаботился об этом. Как бы банально это ни звучало, но я всего лишь арендатор. Я сохраняю землю для будущих поколений. Надеюсь, что оставил ее в надлежащем виде.
Мне потребовалось десять лет, чтобы украсить Холмсхерст. С помощью другого очень хорошего, очень верного и очень терпеливого друга мы очистили каждый сантиметр деревянной поверхности с помощью средства для снятия краски. В какой-то момент викторианского периода прежние владельцы решили окрасить все перекрытия в черный, и потребовалось семь лет, чтобы вернуть им первоначальный медовый цвет. Мы работали в резиновых перчатках и комбинезонах, так что пот лился в три ручья, но я наслаждался практически каждой минутой этого процесса. Это была прямолинейная монотонная работа, полная противоположность всему, что я делал с The Who. Когда я не чистил, я копал, а когда я не копал, я мастерил вещи или занимался их восстановлением. Например, я несколько лет собирал старые цыганские караваны и викторианские карусели на ручном управлении. Я подружился с Джоном Картером, ранее работавшим в Школе изобразительных искусств Феликса Слейда, – высоким бородатым здоровяком, который любил собирать старинные автомобили, велосипеды, игровые автоматы и аттракционы. Ему даже удалось заполучить несколько паровых скакунов (в присутствии Джона их запрещалось называть каруселями, это было слишком… по-американски).
Джон был тогда немного ограничен в средствах. На дворе стояла середина семидесятых, так что с этой проблемой столкнулись многие, поэтому я купил кое-что из его коллекции и с радостью сам занялся реставрацией. Проблема была в том, что, как только я заканчивал работу, вещи превращались в обычные экспонаты, которыми можно было разве что любоваться (и заполнять ими сараи). В конце концов я продал два экспоната музею, а остальное – Джону… конечно, за разумную цену. А в 1977 году он и его жена Анна организовали свою замечательную «Паровую ярмарку Картеров». Она и по сей день громыхает по всей Британии.
В 1970-е годы, в промежутке между рытьем озер, восстановлением караванов и музыкой, я построил еще и кукольный домик для детей. На это потребовалось три месяца: одна сторона, чистая и ухоженная, для Рози, а другая – для Уиллоу, ее не такой опрятной соседки. Сегодня этот домик все еще стоит в спальне Рози, и я смотрю на него с той же любовью, с которой разглядываю какой-нибудь из наших альбомов. Я выпилил его из фанеры, не имея никакого плана, лишь чуточку смекалки. Это было настоящее блаженство. Мне кажется, в этом всегда заключался ключ – мне нужно было работать. Я искренне верю, что это одна из причин, почему я сегодня все еще здесь. Пит, обладающий невероятной трудовой этикой, выжил, создавая вещи у себя в голове и на пленке. Я выжил, делая вещи своими руками. Если бы у меня не было подобных занятий во время нашего простоя, что бы я делал со своим свободным временем?
Помимо этого, от праведного пути мне не позволил отклониться один неприятный случай. В 1975 году, примерно в то время, когда я принимал приглашения из Голливуда, радовался рождению нашей второй дочери, выпустил свой второй сольный альбом и закончил сниматься для «Листомании», я уронил большой каменный шар себе на носок. В этом заключается одна из опасностей покупки такого довольно роскошного дома: в таких строениях полно плинтусов и колонн, и некоторые из них украшены на верхушке большими каменными шарами. Я пытался переместить один из них и потерял равновесие. Два года спустя у меня появилась подагра на пальце, который расплющил каменный шар. Лечение состояло из двух вещей: я бросил выпивку и отказался от пшеницы. В тридцать пять лет я был полной противоположностью гедонистическому рокеру. Мной не движет одержимость долголетием, все дело в том, что если я не буду заботиться о своем здоровье, то не смогу петь. Мои голосовые связки определили мой образ жизни, и поэтому я до сих пор жив-здоров. Но я живу осторожно. Этот чертов палец еще дает о себе знать.
Глава 16. Конец, начало и очередной конец
В четверг, 7 сентября 1978 года, Джеки Карбишли, жена Билла, позвонила Питу, а Пит позвонил мне.
– Он отбросил копыта, – сказал Пит.
– Кто? Отбросил что?
– Мун.
Кит Мун умер во сне некоторое время спустя после завтрака, наутро после того, как они с Аннет ненадолго посетили вечеринку в Ковент-Гардене, организованную Полом Маккартни в честь начала «Недели Бадди Холли». Мы не гастролировали весь год, потому что Кит был не в состоянии поспевать за нами. Было довольно сложно записать альбом
И он был им до самого конца. Он умер из-за передозировки тридцатью двумя таблетками хлорметиазола, выписанными ему для борьбы с алкогольной абстиненцией. Он говорил, что разберется со всем этим, разберется с собой. Он вернулся в Лондон, занялся верховой ездой. Он все еще хотел играть в группе. Но это был путь в никуда. Мы были готовы к его смерти уже лет пять, а может, и дольше. Это могло произойти в любой день в течение этого времени. Но когда до нас дошло это неизбежное известие, оно все равно стало большим ударом. Странно, конечно, так долго ожидать чего-то подобного, но в действительности это шокировало больше, чем если бы его смерть произошла внезапно. Мы привыкли к ожиданию до такой степени, что нам казалось, будто этого никогда не произойдет. Его смерть опустошила меня и, я уверен, Пита и Джона тоже.
На следующий день мы объявили о том, что мы были решительно настроены не останавливаться и хотели, чтобы дух группы, в которую Кит внес такой большой вклад, продолжил жить. Конечно, нас будто громом ударило, но это были не пустые сантименты – мы сделали заявление со всей серьезностью. Я был уверен, что группа должна выжить ради музыки. Разумеется, свою роль сыграл и личный интерес – это была моя профессия и моя жизнь.
Позже Пит скажет, что смерть Кита помогла нам не сойти с дистанции. Она дала нам еще несколько лет. Если смотреть на случившееся объективно, мы получили свободу. Мы никогда не смогли бы заменить Кита, но теперь, когда он ушел, у нас появилась возможность. Мы всегда были четверкой, квадратом, комнатой с четырьмя стенами. Теперь, когда одна из стен рухнула, комната была открыта навстречу бесконечности. Перед нами возникло бесчисленное множество вариантов. Мы были открыты миру безграничных возможностей. А потом, как-то внезапно, мы снова закрыли комнату.
В январе 1979 года Пит пригласил нашего старого друга Кенни Джонса стать барабанщиком The Who. Кенни нам всем очень нравился, и во время совместных туров я ладил с ним лучше, чем с остальными участниками группы. Еще он был отличным барабанщиком, но совершенно не подходил к нам. Он подходил своей группе The Faces.
Я не имею в виду ничего унизительного. В то время люди думали, будто я считаю Кенни – дерьмовым барабанщиком. Я никогда не говорил, что Кенни дерьмовый музыкант. Он был дерьмовым барабанщиком для The Who, точно так же, как Кит был бы дерьмовым для The Faces. Он абсолютно нам не подходил. У них был свой стиль, а у нас – свой. Они были сплоченной группой, играли что-то в стиле Chas & Dave и Рода Стюарта – веселые песни для паба, и им нужен был барабанщик-метроном, такой как Кенни. The Who были абсолютно другими. Мы вкалывали на сцене до седьмого пота, паля из всех орудий. Если бы Кит играл в The Faces, он бы заглушил всю остальную группу.
Тем не менее решение было принято, и Кенни взяли в группу. По контракту он получал одну четвертую выручки, что было просто глупо. Но так того хотел Пит, поэтому Пит так и сделал, и я уступил ему от греха подальше. 2 мая 1979 года, после большой репетиции в Шеппертоне, мы прибыли в Rainbow Theatre в парке Финсбери, чтобы провести наше первое турне с Кенни вместо Кита.
Поначалу все шло неплохо. На самом деле было здорово снова выступать. Это было огромное облегчение, своего рода терапия. Каждому из нас было тяжело двигаться дальше. Явственно ощущалось отсутствие Кита. Столько безумных лет вместе, вечер за вечером, концерт за концертом, и всего этого уже не вернуть. Так что эмоции давали о себе знать. Казалось, что каждую ночь мы пробегали марафон, но оставалось лишь смиренно опустить головы и погрузиться в музыку. Между песнями мы не проронили ни слова, но музыка звучала на удивление крепко, как и все остальное. И Кенни, к его огромной чести, был великолепен. Он играл на энергетическом уровне, требующемся для The Who. Многое из того, что мы играли на тех гастролях, было с нового альбома, что упростило задачу. План сработал, и наш квартет начал приобретать очертания. Лишь когда мы вернулись к старым песням, возникло ощущение пустоты.
Мы гастролировали по Великобритании, Франции и Германии. Концертов становилось все больше и больше. Мы выступали на стадионе «Уэмбли», сыграли перед шестьюдесятью пятью тысячами зрителей на стадионе Цеппелинфельд в Нюрнберге, провели пять аншлаговых вечеров в Мэдисон-сквер-гарден. Куда бы мы ни пошли, спрос на билеты намного превышал вместимость зала. Промоутеры разыгрывали билеты в лотерею, и все залы трещали по швам. А затем в декабре мы прибыли в «Риверфронт-Колизей» в Цинциннати.
Это было хорошее шоу, даже больше – это было невероятное шоу, поэтому после выхода за кулисы было еще тяжелее услышать о том, что произошло. Стояла студеная ночь, и на площадке действовала свободная рассадка: кто пришел первым, того первым и обслуживали. Промоутеры решили открыть три из одиннадцати дверей в зале, так что все рванули внутрь, отчаянно пытаясь спастись от холода и прорваться в первые ряды. Все равно что засунуть слона в спичечный коробок. В ходе давки погибли одиннадцать человек. Благодаря Биллу организаторы приняли разумное решение не отменять шоу, чтобы предотвратить дальнейшую панику и воспрепятствовать тому, чтобы люди карабкались по телам мертвых и раненых. В результате мы провели весь концерт, даже не догадываясь о трагедии. Представьте, каково это – выйти за кулисы, испытывая эйфорию, звон в ушах и искрясь от радости, а в следующий момент узнать, что люди погибли, пытаясь попасть на наш концерт.
Я даже не помню, какая у меня была реакция. Известие об этом событии в ту же минуту дошло до широкой общественности. Люди тыкали в нас микрофонами, спрашивая: «Как вы себя чувствуете?» Что за идиотские вопросы задают журналисты, когда ты даже не успел прийти в себя. Как по-вашему я себя чувствовал? Замечательно? Это было ужасно, и я просто оцепенел от шока. В ту ночь я почти не мог уснуть, а затем, уже на следующий день, мы должны были отправиться в Буффало, Нью-Йорк, чтобы отыграть следующий концерт. Это была тяжелая ночь. Мы не общались друг с другом и с аудиторией. Но мы играли с чистой злобой из-за горя, которое мы все испытывали.
Полагаю, мы могли бы остановиться, но это даже не обсуждалось. Сначала смерть Кита, а теперь эта еще более ужасная и бессмысленная трагедия… Мы могли просто собрать вещи и отправиться домой. Но скажу, положа руку на сердце: я считал, что это ничего бы не изменило. Даже наоборот – наверняка усугубило бы страдания, во всяком случае для меня. Так что, возможно, это и был эгоистичный поступок, я не знаю. Или, может быть, погрузиться в музыку, с головой окунуться в представления – это была единственная терапия, которая помогла нам выкарабкаться из этого. Это совершенно точно помогло нам. Мы завершили тур и отыграли его хорошо. Эти десять оставшихся шоу после Цинциннати были одними из самых ярких в моей жизни. В музыкальном плане это был отличный тур, но эмоционально – это был кошмар.
Мы поддерживаем связь с друзьями людей, погибших на том концерте, но я не могу их вернуть. Я хотел бы этого больше всего на свете. Чувствовал ли я когда-нибудь вину за эту трагедию? Могу ли я нести ответственность за то, что произошло в Цинциннати? Конечно, не могу. Я не чувствую себя виноватым. Через это чрезвычайно сложно пройти. Сложнее всего было вернуться домой как раз перед Рождеством и увидеть всех своих друзей и семью. Вернуться в нормальное состояние после того, что случилось. Меня словно бы огрели битой для крикета. Заголовки газет Великобритании кричали об этой трагедии, но никто не знал, каково было находиться там. Не с кем было поговорить, чтобы облегчить ношу. Я долго гулял по своей ферме, разговаривая сам с собой. Я агностик, склоняющийся к атеизму. Мне кажется, что вера лежит в основе большинства проблем человечества. Но как же мне хотелось поговорить с кем-нибудь в ту мрачную зиму, притвориться, что есть какой-то божественный план и трагедия в Цинциннати просто была его частью.
Когда мы снова отправились на гастроли в 1980-м, стало очевидно, что все шло не так. Кенни ослабил энергию группы. Он пытался превратить The Who в подобие The Small Faces с их равномерным ритмом, подходящим для пабов, под который было почти невозможно фразировать слова песен. Мы играли те же песни, но делали это словно кавер-группа, выступающая в кабаке. Мы стали разобщенными. The Who испарились, а волшебные песни Пита стали заурядными. Я серьезно подумывал о том, чтобы купить Кенни пару щеточек для барабанов для «My Generation» – этой песне так сильно недоставало энергии в его исполнении. И без того достаточно тяжело давать трехчасовые концерты день за днем, даже когда у вас все работает как надо. Ты полагаешься на адреналин и энергию музыки, которые помогают тебе во время шоу. Но когда и это пропадает, концерт превращается в пытку.
Поэтому я усадил напротив себя Кенни и сказал: «Извини, приятель, я не могу продолжать, пока ты играешь на барабанах». Он почти ничего не ответил. Разве его можно было винить? Должно быть, было сложно не принять это на личный счет. Но, чтобы добиться успеха группы, приходится быть жестким. Ты просто не можешь быть посредственным. Группа может быть ужасной или блестящей. Третьего не дано. Поэтому вы должны найти в себе смелость принимать жесткие решения. Я поступил так с Гарри Уилсоном, моим лучшим другом, когда мы заменили его на Дага Сэндома. Теперь пришел черед Кенни.
Итак, мы организовали судьбоносную встречу на высшем уровне в доме Билла Карбишли в Чигвелле. Пит и Кенни сидели на диване, мы с Джоном устроились напротив, а Билл взял роль посредника. С моей стороны не было никакой агрессии. Я любил Кенни, но он попросту не подходил нам. Я знал это. Я знал, что и Пит был в курсе этого. Я чувствовал, как Пит проклинал себя, но просто не мог выставить себя злодеем. Поэтому я просто сказал то, что требовалось сказать. Если у машины не работают колеса, вас заносит из стороны в сторону. Итак, ультиматум: или я, или Кенни.
Кенни ничего не сказал. Билл ничего не сказал. Джон промолчал. Но Пит, не колеблясь и секунды, заявил, что у нас нет выбора и Кенни останется. Мне следовало бы уйти из группы в тот же день. Меня взбесило, что Пит низвел эту ситуацию до личных разборок. Почему он выбрал Кенни, а не меня? Чтобы найти ответ на этот вопрос, вам придется прочитать книгу Пита, но я ожидал немного большей поддержки.
Кенни остался, и я тоже, хоть и жалел об этом. Мы пустились в очередные напряженные гастроли. Отказ Пита принять трудное решение привел группу к медленной мучительной смерти. Я считаю, что это послужило толчком к тому, чтобы Пит основательно подсел на героин. На него обрушилась целая груда проблем: его брак, Цинциннати, давление, необходимость постоянно творить новый материал. Но именно когда колеса нашей группы начали отходить, он раскис по-настоящему. Не помню, кто мне позвонил, но меня попросили пойти увидеться с ним. Я был в Сассексе, и до меня доходили известия о том, как Пит пьянствовал в лондонских клубах. Я должен был увидеть его. Несмотря ни на что, я был единственным человеком, кого он мог послушать. В те дни было очень трудно достучаться до Пита. Теперь все по-другому, и мы намного честнее друг с другом. Но тогда мосты могли сгореть в любую минуту.
Я все-таки отправился к нему на встречу. Усмирив свою гордость, я поехал в принадлежавшую ему студию Eel Pie Studio в Твикенхеме, и моему взору предстал Пит. Он был под кайфом, окруженный наркотиками и приспособлениями для их употребления. Я сел рядом и начал говорить. Я не знал, слышал ли он меня. Первые полчаса он точно находился не в этом мире. Но я продолжил говорить на протяжении трех-четырех часов. Я сказал ему, что это того не стоило, что он был слишком умен, чтобы закончить таким образом. Ведь он был против этого дерьма большую часть своей жизни, так зачем начинать сейчас? Я пытался разговорить его, вовлечь в диалог, но он не отвечал. Пит не ответил ни на один из моих вопросов, поэтому я все говорил и говорил с ним. Я ушел к концу дня, не ведая, удалось ли мне достучаться до него. На следующий день он записался в реабилитационный центр. Когда он вышел, мы записали наш десятый альбом
В сентябре 1982 года я полностью осознал масштаб бедствия. Я собирался дать старт турне в поддержку нового альбома. Еще сорок два концерта, еще один трехмесячный изнурительный забег по Северной Америке. Как обычно, раскруткой я занимался самостоятельно. Пит не хотел иметь ничего общего с продвижением, он не желал давать интервью или участвовать в фотосессиях. Так что я был один в машине, готовясь вызвать у публики ажиотаж вокруг наших гастролей, как вдруг ко мне пришло озарение. Все! Это будет наш последний тур. Я объявил об этом на пресс-релизе и знал, что это был верный шаг. Это решит все наши проблемы. Пит избавится от чувства давления и больше не будет проблем с барабанщиком. Я застал группу врасплох, но я знал, что, если мы продолжим, она может погибнуть. Так что это был наш прощальный тур, и мы прорвались через него. Но даже тогда это был еще не конец, ведь нам предстояло выполнить оставшуюся часть сделки по условиям контракта на запись музыкального альбома.
Примерно через шесть месяцев после того, как мы сошли с дороги, Пит осел в Холмсхерсте. Он пытался написать следующий альбом и лично сообщил мне, что у него ничего не выходит. Пит исписался. Это действительно был конец. «Я больше не могу писать, – сказал он. – Я не могу продолжать». И я думаю, что он удивился, когда я ответил лишь: «Хорошо». Было тяжело, потому что мы с Джоном уже потратили свой аванс, но это не имело значения. Мы нашли выход, и я полностью поддержал решение Пита. Ему нужно было пространство, чтобы дышать. Ему нужно было восстановиться. Поэтому – занавес. За исключением появления на фестивале Live Aid в 1985 году, на что меня уговорил сладкоречивый Боб Гелдоф (ирландский музыкант, актер, общественный деятель, один из организаторов международного благотворительного музыкального фестиваля Live Aid. –
Глава 17. Жизнь после
Я не радовался из-за того, что наша группа распалась. На то была воля судьбы. Однако для беспокойства не было причин. Если нам не суждено собраться вместе, да будет так. Но если это произойдет, то лишь после того, как мы найдем подходящего барабанщика. Я знал, что Пит так просто не сдастся. Он очень умный человек и всегда держал руку на пульсе. Мы признавали его талант, и он понимал, как ему повезло повстречать нас, пускай и не всегда показывал это. Пит понимал, что каким-то образом ему удалось найти троих музыкантов, которые могли представить миру его талант. Затем их число сократилось до двух, но я и на мгновение не мог представить, что это действительно был конец. А пока что мне приходилось оплачивать счета. В восьмидесятые я занимался актерской работой, сольными альбомами и рыбным хозяйством.
В 1980 году я сыграл Джона МакВикара[17], грабителя банков и беглого заключенного, в одноименном фильме. Это не было похоже на другие мои роли. Многие из моих друзей были грабителями. Им казалось, что это круто, и сегодняшние банды думают так же. К этому стремятся ребята из трущоб, без гроша в кармане. Преступление кажется им легким путем к богатству. Я хотел сняться в этом фильме, чтобы развенчать этот миф. Сколько веревочке ни виться, все равно наступит конец. Спросите Билла Карбишли или Джорджа Дэвиса. В 1974 году второго посадили на двадцать лет за вооруженное ограбление Лондонского совета по электричеству. Единственная проблема заключалась в том, что он этого не делал. Его жена Роуз организовала масштабную кампанию по его освобождению, и я был очень рад помочь ей с этим. Я вышел на сцену с футболкой «Джордж Дэвис невиновен» и ликовал, когда его выпустили. А затем, примерно через год, его поймали за рулем автомобиля у банка, когда он пытался скрыться с места ограбления. И на этом все. Следующие семь лет он провел за решеткой. Я был рад, что он избежал наказания за преступление, которое не совершал, и радовался, что его посадили за дело. Таковы правила игры. Здесь нет никакой романтики. Он потерял свою свободу и свою любимую жену. Все эти парни были лопухами, и рано или поздно до них это доходило. Джон МакВикар был особенно честен с собой. Он написал самый правдивый и лишенный романтики труд о своей преступной жизни. Он показал, что, хотя грабители могут легко заработать, их жизнь вскоре непременно омрачается сложностями. Это я и хотел показать в фильме. Я подумал, что все средства будут хороши, лишь бы предостеречь ребят от того, чтобы ступить по скользкой дорожке.
Я не думаю, что мы как-то приукрасили образ Джона в этом фильме. Мы всего лишь рассказали его историю. И как оказалось, у этой истории был счастливый конец. Его жизнь кардинально изменилась после того, как он вышел из тюрьмы. Он стал очень успешным писателем и с тех пор жил припеваючи. Процесс съемок был захватывающим. Спустя несколько недель мне было трудно выйти из образа МакВикара. Я всюду расхаживал с важным видом, источая гангстерское чванство. …Интересно, что Хизер думала по этому поводу? Но я многому научился. Большую часть тюремных сцен я отработал с Адамом Фэйтом, который играл роль сокамерника МакВикара, Уолли Пробина по кличке Ангельское личико, и он был великолепен. Он помог мне научиться расслабляться и давать волю чувствам. Если ты понимаешь, что в данную минуту играешь на камеру, то тебя ждет неудача. Но если этих мыслей нет – все пройдет как по маслу. Диалоги же имеют второстепенное значение.
Вы можете заметить, что я не до конца приноровился к своему актерскому амплуа, когда играл капитана Мэкхита в адаптации «Оперы нищего», снятой силами Би-би-си в 1983 году. Я не до конца понимал, как вести диалог, как воспользоваться силой слова. Я воспринимал эту телевизионную постановку как фильм. На экране кинотеатра любые, даже самые маленькие, движения заметны, но это совершенно не так, когда речь идет о кино для маленьких телевизоров. Так что мне еще многому предстояло научиться.
Я мысленно посмеивался над своими недоброжелателями, когда принял участие в прослушивании на «Комедию ошибок» сразу после того, как закончил работу над «Оперой нищего». Это был Шекспир. Это был мой шанс. Мне сообщили, какие отрывки будут использоваться на прослушивании, и я целую вечность учил их наизусть, потому что неважно читаю с листа. В урочный час я заявился на пробы в полной готовности. Джеймс Селлан Джонс, известный режиссер, сидел с каменным лицом. Недолго думая, я приступил к делу. Вскоре, может быть, через три или четыре строчки, он начал смеяться, и после этого все становилось лишь хуже. К тому времени, как я добрался до конца, он чуть по полу не катался от смеха. Похоже, что я облажался.
Желая, по всей видимости, усугубить мое положение, он попросил меня прочитать другую часть комедии. Я не учил ее и просто не мог этого сделать. Это был кошмар. Под конец он сказал: «Ладно, как думаешь, у тебя получится сыграть обе части?» Я не мог в это поверить. Я был потрясен. В тот момент малейшее дуновение ветерка могло сбить меня с ног. Я получил роль Дромио Эфесского и Дромио Сиракузского.
От этой работы я испытал колоссальное удовольствие. Только полюбуйтесь на меня: я работал над текстом Шекспира, я понимал его, понимал его шутки. Никто не смотрел на меня свысока. Я был полностью вовлечен в постановку, и это был невероятный опыт. В конце, когда двух братьев Дромио поместили в один кадр в финальной отредактированной версии фильма, вы могли видеть, насколько я был вовлечен в процесс. Дромио, чей хозяин относится к нему с большим уважением, был на два дюйма выше другого. Я непроизвольно съежился, когда играл менее удачливого близнеца.
Вряд ли близнецы Крэй обратились ко мне, потому что их восхитило, как уморительно я сыграл близнецов Дромио в «Комедии ошибок». Подозреваю, что мое исполнение МакВикара больше пришлось им по вкусу. Как бы то ни было, однажды мне позвонил криминальный авторитет Большой Джо Пайл и поинтересовался, хочу ли я купить права на создание фильма о братьях Крэй. Мне действительно нравится Джо. Он был уважаемым и благородным злодеем. Полиция преследовала его годами. Его безуспешно судили за убийство вышибалы в ночном клубе в 1960-х годах. В конце концов его схватили в 1992 году за «организацию масштабного наркосбыта», но я все же поехал навестить его в тюрьме Белмарш. Мне нравилось посещать и подбадривать Джо. Мы никогда не обсуждали бандитские темы. Достаточно было того, что я видел, на чьей стороне он играл. Джо не был кем-то выдающимся в глазах общественности, но он был посредником между большими криминальными семьями. Он был тем, кто разбирался с внутренней грызней. Представьте себе, что это ваша основная работа. Хотя он, безусловно, был хорош в этом. Когда он умер в 2007 году, члены семей Крэй и Ричардсон отправились на похороны. Для него устроить посредничество между мной и Крэй было парой пустяков.
Я думал, что будет здорово снять достоверный фильм о близнецах. Нравится вам это или нет, они являются частью истории современной Британии. На улицах всегда будут такие люди, как они. Если уйдут одни, на их место придут другие. Так было и так будет всегда. Но в них было что-то особенное – имидж. И они знали, как его использовать. С помощью фотографа Дэвида Бейли им удалось представить бандитов в гламурном свете. В шестидесятых балом правил имидж. Посмотрите на Твигги. Посмотрите на нас. Посмотрите на братьев Крэй. Мне они не нравились, и мне не нравилось то, за что они выступали, но, познакомившись с ними, понимаешь, что они единственные в своем роде. Если бы Ронни Крэй чересчур не кипятился, они бы добились своего. У них были клубы и казино, они заколачивали целое состояние, но Ронни был параноиком-шизофреником с таким же братом-близнецом. Я не хотел снимать фильм о насилии, мне хотелось показать, как работали винтики в их мозгах.
Я никогда не встречался с близнецами Крэй лично, но все-таки имел с ними дело. В 1965 году я разъезжал на прекрасном «Остин-Вестминстер». Роскошные кожаные сиденья, двигатель на три литра. Мне нравилась эта машина. Я пересекал на ней равнину Солсбери – длинную прямую дорогу, по которой в шестидесятые годы можно было мчаться на полной скорости. Взлетев на вершину холма, я заметил трактор, который поворачивал направо, а за ним следовала другая машина, перегораживая всю дорогу. Я ничего не мог поделать, кроме как вцепиться в руль, проклиная свою юношескую безрассудность, и надеяться на лучшее. К тому времени, когда я вылез из своего смятого, любимого «Остина», он выглядел так, словно мы столкнулись с толпой колясочников. В обломках торчали металлические рамы и покореженные колеса. Потребовалось некоторое время, пока до меня дошло, что я врезался в машину с велосипедами в багажнике. Беспорядок получился знатный. После этого случая я начал водить осторожнее.
Эта авария обошлась мне в кругленькую сумму. Машина стоила тысячу двести фунтов, а за ремонт предстояло выложить четыреста фунтов. У меня не было четырехсот фунтов, и я не мог их нигде достать. Банки не давали мне кредит, у менеджеров даже просить было бессмысленно. Таким образом, я лишился транспорта, а это означало, что я не мог попасть на концерты. Я нанял машину на пару недель, но это требовало больше денег, чем мы зарабатывали. В конце концов, один из наших роуди сказал: «Я знаю кое-кого, кто одолжит тебе эти деньги». «Отлично, и кто это?», – спросил я. «Не переживай. Ты получишь сумму на три месяца под десять процентов. Есть только одна деталь. Если тебе дороги ноги, то убедись, что ты вернешь все вовремя». Я не воспринял эту браваду всерьез, но на следующий день он вручил мне чек на четыреста фунтов. На нем стояла подпись «Чарли Крэй». Я заплатил вовремя и подумал про себя: «Какие отличные ребята». Они выручили меня. И так было ровно до того момента, когда Большой Джо не позвонил мне в восьмидесятых.
Впервые придя на встречу в психбольницу Бродмур, я застал Ронни за круглым столом. Я сидел рядом с Джо, Ронни подошел ко мне, обогнув стол, и пожал мою руку. «Привет, Роджер, рад тебя видеть, – он почти перешел на шепот. – Как поживает твоя мама? Ей не нужна коробка конфет?» Он сел рядом со мной вплотную и сильно уперся своим коленом прямо в мое бедро. Что делать, когда Ронни Крэй тычет коленом в ваше бедро? Я скажу вам – ничего. Я не шевелил ногой на протяжении двух часов. Он проверял меня. Все дело в имидже. Насколько крепкие у тебя яйца? Мы с моим бедром пережили эту встречу. В следующие дни мы с Доном Бойдом, моим партнером по проекту, заключили сделку. Полноценный контракт. Ронни подписал бумаги в присутствии врачей из Бродмура. Никто из нас, в том числе и Ронни, не догадывался, что братья Крэй годами жили за счет этих прав на экранизацию. Они продавали права, сделка срывалась, и они продавали их снова. Но на сей раз дело было верное. Они не могли ничего сделать без моего согласия. Ронни это не понравилось. А мне не нравилось, что Ронни это не понравилось. Мы не собирались расстраивать его планы, хотя это было сложно. Он хотел, чтобы его в фильме сыграл Рэй Уинстон, но мне не нужно было такое кино. Я хотел, чтобы его роль исполнил Хайвел Беннетт. У него был подходящий голос, и он мог изобразить гомосексуализм без откровенной пошлости. У Ронни была эта черта, он был крайне разборчив в людях. Он не был геем, он был гомосексуалистом.
Все было в моих руках – я даже нашел близнеца Хайвела в актере по имени Джерри Сандквист, но в итоге я просто не смог справиться с Ронни. Я видел, как он начинал закипать и становился злым как черт. Когда я снова пошел к нему, его старое колено еще сильнее врезалось в меня. Он говорил больше и тише. А потом Ронни поссорился с Доном. Он сказал ему: «Или ты будешь снимать мой фильм, или все будет кончено». Дон вернулся с переговоров очень взволнованным. Он сказал, что из глубины глаз Ронни на него смотрел кто-то другой. Он действительно был напуган.
После этого за дело взялась другая команда, и я с радостью уступил им, решив, что хватит с меня этого проекта, это было слишком опасно. Они продолжили снимать этот фильм с братьями Кемп. Они неплохо справились, но в итоге все посчитали, что фильм прославлял насилие и ему недоставало интриги: был упущен момент связи братьев Крэй с политиком Робертом Бутби и ни слова о шпионах. Вот почему близнецам впаяли тридцать лет. Они не получили бы такой срок лишь за то, что укокошили двух злодеев. Два человека привлечены за два убийства, которые были совершены в двух разных местах в разные дни? Казалось, что все это было тщательно спланированной правительственной операцией. Я не защищаю Крэй, но они были гораздо больше, чем просто пара громил, и досадно, что их история до сих пор не рассказана должным образом. Этот фильм имел все шансы стать британским «Крестным отцом».
У Джона Энтвисла не было работы с 1982 года, и на исходе восьмидесятых у него начали кончаться деньги. Впрочем, то же самое можно было сказать и обо мне. Жизнь рок-звезды обходится дорого, если ты не зарабатываешь как рок-звезда. Я давно не думал о The Who. После долгих уговоров со стороны сэра Боба Гелдофа я переступил через свои чувства к Кенни, мы отыграли на Live Aid, но после каждый из нас вновь побрел своей дорогой. Однако в конце концов нужда вновь свела нас вместе.
Группа возродилась в 1989 году с Саймоном Филлипсом на барабанах и отправилась в первое турне по стадионам за последние семь долгих лет. Это были шоу поразительного масштаба: духовой оркестр, бэк-вокалисты, перкуссионист и клавишники. Большую часть гастролей Пит играл на акустической гитаре, оставив партии электрогитары другому музыканту. Он даже подумывал о том, чтобы играть в стеклянной коробке, дабы защитить свой слух. Вот бы и за меня спел кто-нибудь другой. Я был бы счастлив просто стоять на сцене и напевать странную гармонию, но у Пита на мой счет были другие планы, поэтому я сдался. С другой стороны, Саймон Филлипс значительно подтянул наш ритм. Звучание стало лучше, чем в нашем последнем прощальном туре, но недостаточно хорошим, чтобы заставить нас снова отправиться гастролировать.
Впервые в жизни у меня не было особых планов по работе, поэтому я с удовольствием проводил больше времени с Хизер и детьми. Каждый день я занимался домашними делами, не чураясь выносить мусор и мыть посуду. Мне всегда нравилось подвозить детей в школу и обратно, что было неизбежно, учитывая практически полное отсутствие общественного транспорта в сельской местности. В ходе одной из таких поездок в 1992 году я узнал об увлечении своего сына, которое станет частью моей жизни на двадцать с лишним лет. Футбол! Я забрал своего сына Джейми и пару его товарищей из школы и заметил, что на Джейми был красно-белый шарф.
– Что это у тебя на шее? – спросил я.
– Это шарф моей команды, – последовал ответ.
Тогда я подумал: «Вот дерьмо. Надеюсь, он не фанат “Манчестер Юнайтед”».
– Что это за команда?
– «Арсенал», папа.
Какое облегчение…
– Когда мы поедем на их игру, пап?
Когда твой десятилетний сын задает тебе этот вопрос каждый день в течение нескольких недель, то ответ может быть только один. До начала семидесятых я болел за «Куинз Парк Рейнджерс», пока футбольные беспорядки и насилие, которые тогда обычно сопровождали матчи, не достигли поистине ужасающих размеров. Тогда в один прекрасный день я просто завязал с футболом. За двадцать лет я не посмотрел ни одной игры. К счастью для меня, Роберт Розенберг, правая рука Билла в офисе, был фанатом «Арсенала» на протяжении всей жизни. Поэтому я сдался и взял Джейми на стадион «Хайбери», чтобы посмотреть, как они играют. Атмосфера была фантастическая – дружелюбная и смешная с чудесным хоровым пением. Я снова увлекся игрой, и это чувство передавалось не только от отца к сыну, но и от сына к отцу. Я стал фанатом «Арсенала», а Роберт – хорошим другом семьи.
Глава 18. Реформация
Так шли годы. Различные проекты сменяли друг друга. Я продолжал понемногу заниматься своей актерской карьерой, и когда мне поступали предложения, я на них отвечал. В июле 1991 года мне посчастливилось получить предложение от Пэдди Молони из The Chieftains. Меня спросили, согласен ли я выступить с ними в качестве приглашенного гостя в «Лондон Палладиум». Я согласился. Я всегда принимаю вызов – это одно из немногих правил, которых я придерживаюсь. Вызов заключался в том, что перед концертом не было репетиций, которые всегда действовали мне на нервы. Мне просто предстояло выйти на сцену и вписаться в выступление одной из самых тихих акустических групп на планете, как я их уже охарактеризовал ранее. Я выучил слова песни «Raglan Road», через три минуты после приветствия они сыграли вступление, и мы начали. Впервые в своей жизни, будучи на сцене с группой, впервые за тысячу концертов, я мог слышать свой голос. Я уже говорил, что мне не нравится слышать свой вокал, но это облегчает жизнь, когда вы выступаете. Песня прошла гладко, как по маслу, поэтому я предложил попробовать сыграть «Behind Blue Eyes», мою любимую песню The Who.
Ребята согласились, и до чего же чудесно было услышать песню, которую я исполнял так много раз, в новой интерпретации. Дальше – больше: несколько недель спустя я записал концертный альбом с The Chieftains и талантливой американской фолк-исполнительницей Нэнси Гриффит в Большом оперном театре в Белфасте. Афиши рекламировали это шоу как вечер ирландской музыки, и на этот раз планировались репетиции, но не прошло и получаса, как нам сообщили, что по достоверным источникам в здании находится бомба, и попросили его покинуть.
Итак, мы все притащились на парковку позади оперного театра. Через несколько минут нам было велено отойти немного подальше. Так что мы оказались в дверях другого здания, и я никогда не забуду вид, который открылся перед нами. Это был полный зал для игры в бинго во всей своей полуденной красе. Заполненные ряды курящих ухоженных и активных старушек, у каждой по шесть карточек для бинго – прямо-таки воплощение концентрации и азарта. Сигаретный дым был настолько густым, что едва можно было разглядеть противоположную сторону комнаты. Требовалось что-то пострашнее бомбы, чтобы заставить их отвлечься от своей игры. Они не собирались никуда уходить.
На проверку здания театра ушло три часа, но шоу должно было продолжаться, поэтому мы нашли комнату над пабом за углом и закончили репетицию там. В тот вечер концерт состоялся и возымел большой успех. Я отправился домой, вспоминая прекрасную атмосферу концерта, совершенно позабыв о нашей сорванной дневной репетиции. На самом деле я не задумывался об угрозе взрыва, пока через несколько месяцев ИРА не взорвали начиненную взрывчаткой машину на Гленголл-стрит и не разворотили этот прекрасный оперный театр. Чудом тогда никто не пострадал. Остановил ли теракт игру в бинго – это другой вопрос.
1 марта 1994 года мне исполнилось пятьдесят лет. Это был насыщенный день, но не из-за осознания того, как быстро пролетело полвека, а из-за письма. Я был на ферме, что-то строил, уж и не помню, что именно, и зашел домой на обед. Хизер всегда просматривает нашу почту, и вот она вручила мне это письмо. «Вот еще один подарок, – сказала она. – С днем рождения». Оно было от еврейской девушки по имени Ким. Она приложила фотографии себя и своего сына. Мне в глаза сразу же бросилось сходство. У нее был взгляд Долтри. В ней я видел свою маму и сестру. Было ясно как божий день, что она была моей дочерью.
Я так и остался сидеть, ошеломленный, чувствуя, как меня накрывает лавина противоречивых эмоций. Прежде всего это была радость. В письме передо мной предстал красивый взрослый и счастливый человек. Приемный отец Ким был известным ортодонтом в госпитале Гая, и он обеспечил ей прекрасное образование. Для нее все сложилось лучшим образом. Но вместе с этим у меня в груди возникло щемящее чувство.
Было нелегко взрослеть с осознанием того, что твоего отца не было рядом и что твоя мама бросила тебя. Должно быть, это было так же тяжело и для ее матери. Оглядываясь назад, я мог бы поступить иначе. Я мог бы вести себя более ответственно. Я мог поступить так и с Джеки. Но, как я уже сказал, я был молод, высокомерен и глуп. И да, я признаю, что жил в свое удовольствие. Кроме того, я никогда не знал, что мать Ким была беременна. Я даже не помню, как встретился с ней. Я помню матерей моей шотландской дочери, моего шведского сына и моей дочери, которая жила в Йоркшире. Но об этом случае я и не догадывался. Однако я не жалею об этом и не жалею о последствиях. Иначе это значило бы сожалеть о факте существования моей дочери. Единственное, что мне остается, – принять этот факт. В тот же день я позвонил Ким. Вскоре мы встретились в небольшом итальянском ресторане в Сент-Джонс-Вуд, и между нами мгновенно возникло взаимопонимание. Впервые она попыталась разузнать о своих родителях в возрасте восемнадцати лет, но социальный работник сказал, что ее свидетельство о рождении намокло и испортилось. Во время второй попытки, когда Ким было уже двадцать семь лет, выяснилось, что это была неправда, и она получила ответ: вот этот человек и есть твой отец. По ее словам, это был «настоящий шок», и я не виню ее. Она взглянула на мои фотографии и посмотрела пару моих фильмов, и после этого у нее не оставалось сомнений, что это правда.
«Положа руку на сердце, – признается она сейчас, – я не была большой поклонницей The Who, но я видела “Томми”, а потом узнала, что Томми играет мой отец. Это было очень странно». Она выждала два месяца, а потом написала мне то самое письмо. Как же я рад, что она решилась! Через несколько дней после того, как я впервые встретил свою двадцатисемилетнюю дочь Ким, я пригласил ее домой, чтобы познакомить с Хизер и остальными членами семьи. Я уверен, что это было непросто для Ким и уж точно это не могло быть легко для Хизер. Но моя жена тепло приняла Ким, и все прошло замечательно. Так было со всеми моими неожиданными детьми. Мы очень хорошие друзья, и я люблю их всех, но, признаюсь честно, я не отношусь к ним так же, как к детям, которые родились у нас с Хизер. Я пропустил их детство, они воспитывались другими родителями, поэтому между нами несколько иной вид связи. Однако все-таки это приятно. Я стараюсь видеть всех своих детей как можно чаще. Каждый год я устраиваю маленькие семейные турне. Ведь все это могло устроиться совсем по-другому. Жизнь могла бы сложиться не так удачно для меня или для моих детей. Каждый из них в свое время поблагодарил меня за то, что я дал им жизнь. И я тоже благодарен за это. Я счастливый сукин сын.
Однако не все в моей жизни складывалось так гладко. За последние год-два моя певческая карьера переживала спад. Появление рэпа и хип-хопа означало, что рок-музыка так или иначе исчезла с радио и теперь бал правили Eminem и Ice Cube. Я выпустил свой восьмой сольный альбом,
Музыка меняется, это естественный ход вещей, но не волнуйтесь, я не собирался читать рэп. На самом деле я был в депрессии. Я разочаровался в своем менеджере. Билл решил жить в Испании со своей прекрасной аргентинской женой и двумя маленькими детьми, и хотя для него это было здорово, я почувствовал себя изолированным и брошенным. Мне вот-вот должно было стукнуть пятьдесят лет, но меня это не беспокоило, ведь юбилей – это просто еще один день. Однако все равно казалось, что настало время перемен, поэтому я решил для себя две вещи. Во-первых, я отмечу свой юбилей концертом. Я бы собрал рок-группу и полноценный оркестр, и мы бы выступили в нью-йоркском Карнеги-холле с программой «Долтри поет Таунсенда». Я довольно давно вынашивал идею представить музыку Пита в совершенно новом свете. Почему бы и нет? Во-вторых, я оставлю Билла на шезлонге в Испании и перейду к другому, более креативному менеджеру. Самые разные люди из Нью-Йорка рекомендовали мне Ричарда Фланцера. Он занимался бизнесом и, судя по отзывам, умел устраивать движ и встряску. Ну а если что-то и требовало встряски, так это была моя карьера.
Организовать оркестровую составляющую было просто. Я решил обратиться к студенческому оркестру из Джульярдской школы. Это были молодые, талантливые и голодные музыканты – в них присутствовали все необходимые качества, чтобы вдохнуть новую жизнь в музыку Пита. Майкл Камен, плодовитый кинокомпозитор, написал бы аранжировку и встал бы на место дирижера. Помимо этого у нас был внушительный список приглашенных артистов, в их числе Эдди Веддер, Шинейд О’Коннор, Лу Рид, Элис Купер, Spin Doctors и, опять же, The Chieftains (как я уже упоминал ранее, они были частью моего плана свести мистера Энтвисла на одной сцене с моими тихими ирландскими друзьями).
Как я и ожидал, с рок-компонентом все прошло не так гладко. Фланцер уже начал устраивать движ и встряску, и ему удалось заключить сделку на DVD, чтобы покрыть расходы на продакшн. Особое требование контракта на DVD заключалась в том, что Пит должен был появиться на шоу. Особое требование Пита заключалось в том, чтобы разрешить ему использовать на этом концерте его музыкантов, с которыми он планировал гастролировать с сольной программой после Карнеги-холла. Мы ударили по рукам и начали готовиться к моему юбилейному шоу.
После двух недель репетиций все звучало великолепно, все гости рвались приступить к репетиции, и только Пит стал ложкой дегтя. Сначала у него заболела собака, затем он не захотел играть с оркестром, потом он вообще отказался играть. Мне нужно было, чтобы он сыграл лишь одну-единственную песню, дабы выполнить условия контракта, тем самым покрыв быстрорастущие расходы на производство. За два дня до шоу я все еще не был уверен, появится ли он на сцене.
В конце концов Пит появился, и, разумеется, он был великолепен. Но перед этим он заставил меня понервничать как следует. Я чувствовал, будто мои внутренности пропустили через бетономешалку. Мы отыграли шоу 23 февраля 1994 года, а затем еще одно на следующий вечер, но оно прошло не очень удачно. Тогда я этого не понимал, но наш уважаемый дирижер управлял оркестром, будучи на колумбийском кокаине. Дирижер на коксе означало только одно: все было быстро. Группа играла в два раза громче, чем на репетициях. Двойная скорость, двойная громкость. Какая досада. На репетиции оркестр и группа существовали в синергии, два звука работали в гармонии, раскрывая весь спектр музыки Пита. Теперь же они работали друг против друга. Из-за всей этой какофонии я не мог ясно себя слышать, поэтому мне пришлось перенапрягать голосовые связки. Шоу справедливо заслужило плохие отзывы. Я пел неважно и в такой ситуации просто не мог петь лучше.
Тем не менее вскоре Фланцер позвонил мне по телефону и рассказал, что ему поступили потрясающие предложения и он собирался устроить шоу с оркестром по США. Промоутеров не заботили отзывы. Их больше интересовали новости о том, что за два дня эксклюзивное шоу «Долтри поет Таунсенда» побило рекорд кассовых сборов в Карнеги-холле. Это была самая быстрая распродажа за всю 103-летнюю историю концертного зала. Промоутеров волнуют только результаты, так что нам выпала возможность заработать немного денег. К тому же я устал хандрить, поэтому согласился на летний тур.
В больших городах, таких как Детройт, Лас-Вегас и Лос-Анджелес, мы работали с оркестрами мирового уровня, и шоу были тепло встречены публикой. В небольших городках музыканты играли с шероховатостями, а музыка была менее собранной, но в целом все еще на уровне. Проблема заключалась в том, что многообещающий мистер Фланцер не разбирался в экономических тонкостях турне. Он планировал только по три шоу в неделю. Нам же нужно было отыгрывать пять или шесть, чтобы прокормить очень дорогую группу музыкантов и покрыть накладные расходы. Зато он в совершенстве освоил навык записывать расходы на мое имя. В конце тура я потерял около миллиона долларов, и у меня возник один юридический спор с Фланцером по поводу авторских прав на шоу. Мой эксперимент с новым менеджером закончился. Поработав с Фланцером, я понял, насколько хорош был Билл, пусть даже он находился далеко на шезлонге в Испании. К счастью для меня, он был рад моему возвращению.
Казалось, что лето было потрачено впустую, если бы не одно небольшое открытие, значение которого в последующие десятилетия трудно будет переоценить. В начале тура я был вынужден внести коррективы в рок-группу из-за растущих расходов. Одно из изменений коснулось нового барабанщика. Прошло пятнадцать лет после смерти Кита, а мы так и не нашли никого, кто мог бы его заменить. Я назначил прослушивание семи-восьми музыкантам, и последним был Зак Старки. Казалось, мы нашли алмаз в бочке с опилками. Наконец-то у нас был человек, который мог проделывать все эти безумные ритмические расчеты, которых мы лишились со смертью Муна. Можно сказать, что у Зака это было в крови. Он был сыном Ринго и крестником Кита. Фактически Кит взял Зака под свое крыло, когда тот был еще подростком. То еще было крылышко, скажу я вам.
Он сотрудничал с Джоном, а в 1985 году сыграл барабанное соло в моем альбоме
В мае 1996 года мне позвонил Пит и спросил, не соглашусь ли я отыграть разовый концерт для «Фонда принца» (благотворительная организация в Соединенном Королевстве, основанная в 1976 году Чарльзом, принцем Уэльским, для того чтобы помочь проблемным подросткам начать новую жизнь. –
– Кем же я должен быть? – спросил я. – Мозгом Джимми?
– Что-то в этом роде, – сказал он.
И как, скажите на милость, я должен был изображать мозг?
Я боролся за то, чтобы постановку скорректировали и внесли серьезные правки в диалоги. За день до шоу, когда мы дошли до саундчека, мне показалось, что для участников этот проект был лишь способом потешить свое самолюбие. Эд Эдмондсон исполнил роль Эйса Фейса. Гари Глиттер был Крестным отцом. Затем был Стивен Фрай в качестве управляющего отелем, Тревор Макдональд в качестве новостного диктора и Фил Дэниелс в роли рассказчика. У нас была полноценная группа духовых инструментов, бэк-вокалисты, перкуссия… полный фарш. Когда пришла пора решать, кто будет в группе, я настоял, чтобы Зак сел за барабаны, и, хвала небесам, Пит не возражал. Нам все еще приходилось нанимать отдельного соло-гитариста, потому что Пит по-прежнему испытывал проблемы со слухом и играл только на акустике.
Учитывая наш внушительный состав, этот саундчек был крайне важен. Саундчек – это не репетиция. Для артистов это возможность убедиться, что они могут слышать, что происходит вокруг. Но Глиттер никогда не понимал этого. Пока группа играла его вступительную песню, а я ходил по сцене, внимательно слушая, он решил, что пришла пора устроить шоу и начал размахивать микрофонной стойкой над головой. Затем все погрузилось во тьму. Следующее, что я услышал, был голос, который спрашивал, помню ли я свое имя. Не было ни лица, ни тела – лишь голос, который повторял один и тот же вопрос: «Как тебя зовут? Как тебя зовут? Как тебя зовут?». В конце концов я устал от этого назойливого допроса и ответил: «Уж точно не гребаный Мик Джаггер».
Я пролежал без сознания около пятнадцати минут. Одна из ножек микрофонной стойки ударила меня прямо в левую глазницу. Кто-то держал холодный компресс над моим глазом, а из носа у меня текла кровь. Она было темно-красной, почти черной. Хизер увидела все произошедшее снаружи и, когда меня медленно оттащили в гримерную, попыталась вызвать скорую помощь. Спустя час никто так и не приехал. К тому времени я уже мог сидеть, чувствуя себя довольно неустойчиво. Когда я попытался высморкаться, мне показалось, что мой глаз вот-вот вылетит из глазницы.
«К черту все это, – сказал Билл Карбишли, хватая ключи от машины. – Мы едем». На моей памяти это была самая быстрая поездка по Лондону в час пик. У врачей для меня были как хорошие, так и плохие новости. Глаз оказался в порядке, но глазница была сломана. На девять утра мне назначили сканирование мозга, и оно подтвердило, что внутреннего кровотечения не было, поэтому я покинул больницу с пакетом обезболивающих и концертом на носу. Чтобы решить проблему с глазным яблоком, которое так и норовило вырваться из глазного гнезда (зрелище, которое вряд ли обрадовало бы зрителей на передних рядах), я купил ватную повязку на глаз. Брат Пита Пол нарисовал на нем мишень, и зрители подумали, что все это было частью представления.
Поделиться книгой: