Моя история. Большое спасибо, мистер Кибблвайт

Во-вторых, работа над Quadrophenia была далеко не сахар. Мы прониклись идеей Пита, его следующей грандиозной концепцией, когда строили Ramport Studios в старом церковном зале на Фессали-роуд в Баттерси. В 1970-х годах мы много чего построили. Не было никакого смысла беречь деньги, особенно когда правительство взимало с них девяносто восемь процентов. У нас была куча проектов, и одним из них стала студия Ramport. План состоял в том, чтобы построить квадрофоническую студию с объемным, футуристическим звуком. Единственная проблема заключалась в том, что мы почти ничего не знали о строительстве студий. Студия выглядела великолепно, и в процессе записи мы звучали потрясающе, но на выходе у нас получился искаженный звук. Когда мы воспроизвели нашу музыку в другой студии (построенной людьми, которые знали толк в этом деле), то звучание оказалось из рук вон плохим. Тем не менее Пит получил заряд вдохновения. «Есть парень с двойной шизофренией, – сказал он. – Есть четыре участника группы, и музыка – это как раз тот парень». Я его понял. Не знаю, как до остальных, но до меня дошло моментально. Пит ушел, чтобы набросать песни, а потом, через несколько недель, поскольку Ramport так и не достроили, мы вернулись в Старгрувс, чтобы записать альбом, и с самого начала все пошло наперекосяк.

В первый день Кит Ламберт устроил богатое пиршество в студии. Это был типичный Кит, яркий и щедрый, хотя я уверен, что за все это мы платили из своего кармана. Я смирился с тем, что Кита не собирались увольнять, но у Пита были другие планы на этот счет. При виде Кита с его щедрым застольем Пит пришел в ярость. Может быть, это был праведный гнев, связанный с махинациями Кита, а возможно, это было больше связано с записями в Нью-Йорке для Who’s Next. Пита всегда заботила лишь музыка и процесс ее создания. Он мог закрыть глаза на воровство Кита, но вмешательство в процесс творчества не сошло ему с рук. Пит так и не объяснял, почему этот банкет так разозлил его, но это был последний раз, когда мы видели Кита в студии. Его заменил Рон Невисон, и я понятия не имел, откуда он вообще взялся. Вместо него мы должны были взять Глина Джонса, который помог нам с Who’s Next и проделал блестящую работу. Зачем чинить то, что не сломано?

В любом случае я никогда не был доволен оригинальными миксами Quadrophenia. На вокальных треках случилось что-то непоправимое. Они добавили эхо и эффекты, которые невозможно было убрать. Когда вы пытаетесь сделать ремикс, то у вас вряд ли получится улучшить эти треки. Я помню, как, впервые услышав их в нашей чудесной квадрофонической студии в Ramport, я подумал, что это было удивительно, но когда услышал песни на записи, то звучание показалось мне плоским. Я-то знал, что дело было не во мне. Я винил во всем сведе́ние. Эта крутая студия не была правильно настроена.

Я высказывал свое недовольство публично. На одном интервью я сказал: «Со времен Tommy мы утратили наши контрасты, он [альбом] принес мне намного меньше удовлетворения. Слишком громко». Разумеется, Пит остался недоволен моими комментариями, но я всего лишь сказал правду. Я чувствовал, что мы порастеряли определенное количество энергии и стали слабее. Казалось, что единственным нашим ответом на потерю контраста было стать громче. Именно это подтверждало мою правоту. В нашу музыку закралось безумное отчаяние: если что-то не получается, просто играй громче.

Пит понимал, что все идет не очень хорошо, даже если и не признавал этого. Он испытывал огромное давление и пил больше, чем когда-либо. На сцене он выпивал бутылку бренди, а пьяный музыкант – плохой музыкант. Хотелось бы мне услышать живые записи того периода и посмотреть, звучало ли все так же, как я это запомнил. Потому что я все слышу со сцены, а это, скажу я вам, довольно странно. Вы стоите перед публикой словно обнаженный. Группа не попадает в поле вашего зрения. Можно взаимодействовать с участниками группы во время соло, но с Джоном у вас ничего не выйдет, потому что он стоял как вкопанный. К Киту лучше и близко не подходить, потому что он барабанил что есть мочи. А что касается взаимодействия с Питом – тут как карта ляжет.

С каждый разом стеки усилителей становились все больше и больше. В конце шестидесятых мы сменили «Маршаллы» на «Sound City». В 1968 году Пит и Джон совместно с инженером Дейвом Ривзом разработали собственный стек «Hiwatt Electronics». Он был модернизирован до модели «Super Who 100» в 1970 году, которая в итоге стала моделью «DR103W» в 1973 году. В двух словах это значило, что теперь я ни черта не слышал.

Это было абсолютно безумное времечко. Еще до того, как мы отправились в тур с Quadrophenia, мы успели подраться. Репетиции в Шеппертоне проходили утомительно. Вот что спровоцировало драку, которая закончилась тем, что Пит лежал на полу без сознания, а я кричал, чтобы кто-нибудь вызвал скорую помощь. В середине репетиций меня достала съемочная группа, которая должна была записывать промо для MCA, но даже не удосужилась включить свои камеры. «Когда вы собираетесь приступить к съемкам? – спросил я. – Вы будете ждать, пока я потеряю свой долбаный голос? Это трудная песня, и я исполню ее только один раз». Вполне разумно, не правда ли?

Пит, прикончив добрую половину бутылки бренди, взорвался как бомба. Он встал напротив, тыкая в меня. «Ты будешь делать то, что тебе сказано, черт возьми», – усмехнулся он. Со мной лучше не разговаривать в таком тоне. Роуди знали, на что я способен, поэтому вмешались и начали сдерживать меня. «Отпустите его, – кричал Пит. – Я убью этого маленького засранца». Они отпустили меня. Следующее, что я помню, как Пит замахнулся на меня двадцатичетырехфунтовой гитарой «Les Paul». Она просвистела у меня за ухом и слегка задела плечо, едва не приблизив преждевременный конец группы The Who. Я до сих пор не давал сдачи, но мое терпение таяло на глазах. В конце концов, он назвал меня маленьким ублюдком. После почти десяти лет мирного сосуществования и хука слева, от которого я едва уклонился, я наконец-то ответил апперкотом в челюсть. Пит подлетел вверх и упал как подкошенный, треснувшись головой об сцену. Мне казалось, что я убил его.

Что еще хуже, наш агент по рекламе Кит Алтам выбрал именно этот момент, чтобы продемонстрировать его американскому генеральному директору из звукозаписывающей компании, с которой мы недавно заключили договор. Первое, что узнали шишки из Америки о своих новых партнерах, это то, что вокалист намертво вырубил гитариста. «Боже мой, – сказал испуганный генеральный директор. – У них это всегда так?» «Нет, – сказал Кит Мун. – Сегодня еще один из их лучших дней». Под конец я оказался в машине скорой помощи, держа Пита за руку и чувствуя угрызения совести. Он первый меня атаковал, но каким-то образом я чувствовал ответственность. Это было все равно что снова оказаться на детской площадке в Актоне.

К счастью, Пит выжил, но всю оставшуюся жизнь мне пришлось выслушивать, как он обвиняет меня в лысине на макушке. Мне кажется, что по сей день он считает, что я был агрессором. Время от времени он демонстрирует крайне избирательную память. Драку спровоцировали давление и алкоголь, и в турне было не легче. Мы впервые пытались работать с кассетами. У нас было очень футуристичное и новаторское звучание, но всегда необходимо слышать темп и ритм. Как только вы собьетесь – окажетесь в заднице. Бедняга Кит. Я не знаю, как он это сделал. Играть под дорожку метронома было кошмаром – словно на нас надели наручники.

Кульминационный момент наступил в кинотеатре «Одеон-Ньюкасл» в 1973 году, разумеется, на Ночь фейерверков[15], всего через две недели после нашей драки. Пит напал на Бобби Приддена. Для справки: Бобби был нашим звукорежиссером целую вечность. Удивительно, что в этом году он все еще гастролировал с нами, потому что после меня он – географически самый близкий человек к Питу во время концерта. И когда концерт проходит плохо, тебе хочется оказаться максимально далеко от Пита. На протяжении многих лет Бобби ставил рекорды по количеству гитар, усилителей и магнитофонов, брошенных в его сторону, но все же никто не заслуживает такого обращения, даже звукарь. Возможно, что в тот вечер проблемы произошли даже не по его вине. Мы всего лишь пытались строить из себя безумно амбициозных ребят.

Было так сложно заниматься вещами, которые сегодня воспринимаются как должное. Это теперь все цифровое, все пронумеровано, остается лишь нажать кнопку – и вуаля. А в те дни нужно было выравнивать пленку, и, если нас читают ребята помоложе, речь идет о настоящей кассете, которую нужно было идеально подготовить. Даже в случае успеха пленка очень часто предательски рвалась, и это был кошмар. Столько всего могло пойти не так, и, как правило, что-то обязательно шло не так. Наш звук в начале семидесятых находился где-то на одном уровне с моими первыми гитарами в конце пятидесятых. Клейкая лента, бинты, все на честном слове и на одном крыле. Добавьте сюда неизменную тенденцию всего этого добра разваливаться на куски при любом удобном случае.

Конечно, в этом и заключается весь смысл рока. Мы были невероятно амбициозны, ведь в рок-музыке 1970-х невозможно было переборщить с амбициозностью. Битлз были маленькой группой из четырех человек посреди стадиона – вдумайтесь, как нелепо это звучит, но это сработало из-за истерии, развернувшейся вокруг них. Если бы девушки перестали кричать, то они превратились бы в четыре булавочные шпильки, которые мало что могли поделать. Мы не могли спрятаться за истерией, поэтому нам пришлось делать больше. Мы должны были как-то заполнить стадион. Мы не могли полагаться на гигантские экраны, потому что тогда их попросту не существовало. Все, что у нас было, это свет и звук, потому-то на сцене царил такой высокий градус безумия, потому-то мы пробовали вещи, на которые не могли положиться. Именно поэтому, преодолев отметку в семьдесят лет, мы с Питом вынуждены были просить журналистов повторять вопросы еще раз и погромче, и именно поэтому в тот вечер в Ньюкасле в Бобби полетел магнитофон. «The Who – нелепое проявление необоснованного насилия» – под таким заголовком на следующий день вышла газета «Newcastle Evening Chronicle».

Молнии полетели после того, как у барабанщика Кита Муна случились неполадки с наушниками. Он швырялся своими барабанными палочками, пока звукорежиссеры пытались устранить неисправность. Затем вмешался Таунсенд. Он вырвал пленку с минусовкой и швырнул оборудование куда-то за кулисы. Три других участника группы – вокалист Роджер Долтри, гитарист Джон Энтвисл и барабанщик Кит Мун – просто наблюдали за этим. На мой взгляд, это был чрезвычайно незрелый рекламный ход, который потенциально может навредить тысячам молодых людей, которые слепо подражают своим идолам во всем, что те делают. В остальном они были музыкально безупречны, как и всегда.

Вот почему мне кажется, что критики, какими бы хорошими они ни были, никогда особо нас не понимали. Наш концерт мог показаться им «музыкально безупречным», но для нас, и особенно для Пита, любая шероховатость на дорожке, вызванная паршивым магнитофоном, ощущалась как здоровенная кочка на дороге. Это был не рекламный ход. Даже не близко. Это было чистое разочарование. Следующие два шоу в «Одеоне» прошли без происшествий. Затем, после трех концертов в лондонском театре «Лицеум», мы отправились в Америку, где нас поджидали новые беды.

* * *

Вторник, 20 ноября 1973 года. Арена Cow Palace, Сан-Франциско. Начало американо-канадского этапа тура Quadrophenia. У обещания отказаться от наркотиков до и во время шоу, которое группа дала в 1965-м, как бы это выразиться, истек срок годности. Перед шоу Кит выпил бутылку бренди, прикончив ее горсткой лошадиных транквилизаторов и еще каким-то веществом, природу которого нам так и не удалось установить. Отчасти он был наркоманом, а отчасти страдал от страха перед сценой. Люди предполагают, что кто-то вроде Кита, шоумена от бога, прирожденного выпендрежника, не мог испытывать волнения. Иногда он жестоко с собой обходился и порой его часами тошнило в соседней комнате, когда мы ожидали выхода на сцену. Иногда это случалось из-за передозировки тем или иным веществом. Но порой виной всему был обычный старый страх. Он постоянно балансировал на грани, и той ночью он ее перешел.

Шоу началось сравнительно хорошо. Синхронизирующие дорожки работали, в Бобби не летели предметы. Затем Кит начал терять силы во время «Drowned». Он вновь взял себя в руки на «Bell Boy», но когда мы дошли до его соло в «Won’t Get Fooled Again» он полностью сник. «Мы сейчас оживим нашего барабанщика, ударив его в живот, – сказал Пит в своей обычной сочувственной манере. – Он без сознания. Я думаю, что он съел что-то не то. Это все ваша заморская еда».

Вы не представляете, каково это стоять на сцене перед пятнадцатью тысячами возбужденных кричащих человек, когда ваш барабанщик находится в глубокой отключке. В конце концов он просто рухнул на спину, но не было никакой паники. Даже если ты по уши в дерьме, ты знаешь, что справишься. В этом прелесть рока. Эта музыка настолько дерзкая, что вы можете устроить шоу практически из чего угодно, даже из абсолютной катастрофы, такой как эта. Если барабанщик лежит без сознания на спине в течение всего шоу, пока люди поливают его водой, вы все равно можете сделать из этого шоу. Пока вы производите шум, пока вы устраиваете представление, вы в порядке. Поклонники рока – это совершенно уникальная аудитория. Они великодушны. Они ценят импровизацию.

Тем не менее нам бы тогда не помешал живой барабанщик. Безжизненного, с закатившимися глазами Кита унесли со сцены участники дорожной команды и бросили под холодный душ. Доктор сделал ему инъекцию, и он вернулся на сцену. На этот раз он добрался до конца «Magic Bus», а после этого нам уже не нужен был доктор, чтобы понять, что он отключился всерьез и надолго. «Кто-нибудь умеет играть на барабанах? – спросил Пит. – Нам нужен кто-нибудь хороший». Помочь вызвался девятнадцатилетний Скот Хэлпин из Маскатина, штат Айова, и мы отыграли «Smokestack Lightning», «Spoonful» и «Naked Eye», прежде чем выбросить полотенце на ринг. Мы умудрились пережить эту ночь и, как ни странно, Кит тоже, но я был готов его прикончить. Мы все тогда были не прочь это сделать.

На следующий день мы обнаружили его на стойке регистрации отеля в инвалидной коляске. На его лице не особо читалось раскаяние – он улыбался во весь рот, а на голове у него красовалась гигантская меховая шапка с рогами буйвола, к которой он в последнее время привязался. Не знаю, какую дрянь его угораздило принять, но из-за этого его тело парализовало ниже груди. Нам пришлось нести его в самолет на руках, словно коронованную особу. У нас был свободный день перед концертом на арене «Форум» в Инглвуде, но Кит все еще не приходил в себя. Доктор поддерживал его в боевой готовности у барабанной установки, вставив иглу ему в лодыжку. Киту потребовалось четыре дня, чтобы вернуть все чувства. Сначала отошли его руки, которые были весьма полезны для концерта, затем его таз, потом остальные части тела и, наконец, его ноги. Врачи всегда были рядом, будучи готовыми предоставить все, что было необходимо в любой ситуации. Да, доктор, нам нужны стимуляторы. Да, доктор, теперь нам нужны успокаивающие. Это все проходило совершенно законно и без утайки. С этической точки зрения мы, вероятно, действовали неоднозначно.

Большая часть из того, что принимал Кит, отпускалась по рецепту. В перерывах между турами я позволял себе скурить косячок-другой, но мне пришлось завязать с этим, когда я повредил плечи и подсел на обезболивающие. Это ужасные препараты, которым требовалось много времени, чтобы начать действовать. Потом я пристрастился к снотворным, что было еще хуже. Я не мог уснуть, потому что адреналин просто зашкаливал. Нереально выйти за кулисы и хорошенько вздремнуть. На это нет ни единого шанса. Раньше я снимал стресс с помощью выпивки в компании хороших пташек, но сейчас это уже не было решением, поэтому я подсел на куаалюд или «Мандракс», как его называли в Британии. Это успокоительное появилось в начале 1970-х и было производным барбитурата – чудовищная штука. Побочные эффекты были ужасными: депрессия, усталость, кошмары, нарушение координации движений, головная боль, подавление эмоций, двоение в глазах, головокружение. Его сняли с рынка и запретили, когда люди поняли, насколько это мощная и прилипчивая дрянь. Но мне нужен был сон.

Наши шоу становились все длиннее и длиннее. Мы дошли до отметки в три часа, что требовало большого уровня энергии и концентрации, поэтому я стал одержим сном. Он занял особенное место в моей жизни. И, как скажет вам любой бедолага, страдающий бессонницей, если вы думаете о сне, вы беспокоитесь о нем, и тогда он становится еще более неуловимым. Каждую ночь я просто лежал, думая, что мне пора спать. В противном случае я не справлюсь с предстоящим концертом. Уже слишком поздно. Мне нужно поспать. Сейчас же. Поторопись. Может быть, мне стоило попробовать считать овец…

«Мандракс» был совершенно легально прописан мне моим доктором, а не одним из непонятных драгдилеров на гастролях. Эти парни были слишком заняты тем, чтобы поддерживать Кита в вертикальном положении. Доктор не хотел давать мне таблетки, но я был в отчаянии. Я сказал ему, что без них я не переживу турне, и в конце концов он сдался. Вот почему в нашем бизнесе так много жертв: все происходящие вокруг события очень напряженные и соблазн принять что-нибудь для поддержания баланса огромен. Сначала вы закидываетесь успокоительным, чтобы вернуться с небес на землю после шоу, затем вам нужны стимуляторы, чтобы воспарить на седьмое небо ко времени проведения следующего концерта. Я никогда не нуждался в стимуляторах, но слезать с «Мандракса» было ужасно. Отходняк длится две недели, и ты регулярно просыпаешься посреди этих бесконечных беспокойных ночей, чувствуя себя так, словно рухнул с обрыва. Я до сих пор испытываю проблемы со сном, даже в те моменты, когда не гастролирую. Порой, обычно в первые часы после полуночи, я бы отдал все, что угодно, чтобы просто лечь в постель и заснуть. Разумеется, я держу себя в руках, но знайте, что на свете очень мало исполнителей, которые хорошо спят после шоу. Если такие и есть, значит они что-то делают неправильно.

К тому времени, когда тур переместился в Канаду, Кит полностью восстановил чувствительность своих конечностей. Кит в полной боевой готовности это опасный зверь, и небольшой опыт с параличом не добавил ему осмотрительности. Второго декабря наша американская звукозаписывающая компания MCA устроила вечеринку после шоу в отеле «Бонавентюр» в Монреале. На следующий вечер мы должны были выступать в Бостоне, и у меня адски болело горло, поэтому я отправился спать со своим «Мандраксом» и всеми сопутствующими побочными эффектами, предоставив право оттягиваться на вечеринке другим участникам группы. Посреди ночи Киту пришла в голову идея расписать весь номер для приема гостей абстрактными узорами, вместо краски использовав кетчуп, а затем Пит помог ему протаранить стену большим мраморным столом. Перед тем, как пойти спать, они успели зашвырнуть несколько других предметов мебели в бассейн. В четыре часа утра на место событий прибыла Королевская канадская конная полиция и схватила за шиворот шестнадцать человек из нашей компании. Не было никакого смысла говорить им, что я не имел к этому никакого отношения – было очевидно, что они не были настроены соблюдать законные процедуры. Однако я попытался донести до них, что они арестовали медсестру Майка.

Майк Шоу был с нами с 1964 года. Он и Крис Стэмп были друзьями детства, и прежде чем заниматься освещением для The Who, он работал режиссером по свету в театре. Энергичный мод с крайне сухим чувством юмора, он был отличной частью команды менеджеров. В 1965 году, когда у нас все завертелось по-крупному, он забрал минивэн с концерта и врезался в кузов грузовика к югу от Стаффорда. Он выжил, но сломал себе шею и всю оставшуюся жизнь провел в инвалидной коляске. Мы сделали для него все возможное, и он никогда не жаловался, хотя ему было очень тяжело. Он продолжал работать на Track Records и по-прежнему всюду сопровождал нас, хотя оказывался абсолютно беспомощным без медсестры. Я объяснил все это полицейским той декабрьской ночью в Монреале, но им было все равно. Они просто хотели выбить из нас дерьмо и плевать, что среди нас был человек в инвалидной коляске. Власти всегда ненавидели таких людей, как мы, а эти представители власти были худшими, с кем нам когда-либо приходилось сталкиваться.

Нас всех посадили за решетку. Я был с Биллом Карбишли, и, как вы можете догадаться, под замком он чувствовал себя как дома. Как только его привели, он просто лег на койку и оставался в неподвижном положении, словно медитировал. Настоящий профессионал. Я же метался по клетке как загнанный зверь – не самый лучший способ отбывать свой срок. Все остальные сидели в соседних камерах и выглядели несчастными. Только один человек числился пропавшим без вести. Чертов Кит Мун. И вот намного, намного позже раздался большой шум, и на сцене появился Мун в своем тигровом плаще, попутно устраивая спектакль похлеще Ноэла Кауарда (английский драматург, актер, композитор, режиссер и певец. – Прим. пер.). Он посмотрел на самого злобного бритоголового копа в комнате и, пренебрежительно взмахнув рукой, сказал: «Дорогуша, не могли бы вы сделать мне чашечку чая с двумя кусочками сахара?» Затем он повернулся к его напарнику со словами: «К вашему сведению, я забронировал номер». Вряд ли это могло ускорить наше освобождение.

В итоге нас задержали на восемь часов и отпустили лишь после того, как местный промоутер согласился заплатить шесть тысяч долларов наличными, чтобы покрыть стоимость ремонта. Все это было просто нелепо. Ведь речь идет только о стене, окне и паре предметов мебели. Я уже говорил, что отели видели в нас возможность бесплатно обновить интерьер. Мы пропустили наш дневной рейс, чудом успев на рейс ближе к вечеру, и прибыли на сцену арены «Бостон-гарден» на десять минут позже, что, учитывая все обстоятельства, было чудом. В тот день мы отыграли одно из лучших шоу в туре. Удивительно, сколько энергии тебе может подарить обретенная свобода после восьми часов заточения в клетке.

К сожалению, мы не могли запирать себя в клетке перед каждым шоу. Мы доползли до конца турне через Пенсильванию, штат Мэриленд, а затем отыграли четыре концерта снова в Лондоне в театре Sundown в канадском Эдмонтоне. Когда я наконец вернулся в Сассекс в канун Рождества 1973 года, я был жутко измотан, но вместе с тем испытывал облегчение. Мне нужна была стабильность, и моя семья, как и всегда, ждала меня дома. Я говорю не только о Хизер и Рози. В это Рождество на нас совершил набег весь клан Долтри. Мы отправили автобус в Шепердс-Буш, чтобы забрать всех дядюшек и тетушек, племянников и племянниц, троюродных, четвероюродных и даже шестиюродных родственников. Трещал камин, гудела вечеринка, мы пели похабные песни коренных лондонцев как в старые добрые времена.

Некоторым из моих друзей по бизнесу бывало трудно прийти в себя после турне. Непросто приспособиться к нормальной семейной жизни после трехмесячного безумия в дороге. Но для меня это никогда не было проблемой. Я был молод, жил настоящим. В один момент я стою перед тысячной толпой, мой барабанщик теряет сознание, плюхнувшись на свою установку, и я просто справляюсь с этим. Разместить сотню дядюшек, тетушек, племянниц, троюродных братьев и сестер и прочих родственников разной степени дальности? Нет проблем. Некоторые жизненные моменты были хуже, другие – лучше, и в то Рождество у меня как раз выдался один из последних. Мама и папа были там, и во время празднования папа посмотрел мне в глаза и спросил: «Разве все это не великолепно?» Он был счастлив, и это имело для меня колоссальное значение.

Глава 14. Свет, камера, мотор!

Идея снять фильм «Томми» уже давно витала в воздухе. С тех самых пор, как в 1961 году Кит вместе с двумя друзьями, вооружившись камерой, отправился в Амазонку, чтобы снять документальный фильм об экспедиции, он воображал себя продюсером фильмов. У Криса было то же самое влечение. Помимо альбома, живых выступлений и полномасштабных оперных постановок, «Томми» был для него билетом в большой кинобизнес. Поэтому он продвигал свой собственный сценарий отдельно от Пита. Затем на радаре замаячили люди из Америки, и все шло к тому, что фильму – быть. Несколько раз проект то отменяли, то оживляли. В киноиндустрии семь пятниц на неделе, но благодаря настойчивости Кита Ламберта, и учитывая, что это был не обычный фильм, нам казалось, что проект скорее жив, чем мертв. В какой-то момент в 1973 году Роберт Стигвуд вызвался продюсировать наш фильм. Кит проводил различные встречи, и все планы утверждались. Во время переговоров в задней комнате дело начало приобретать странный оборот. Было много дельных предложений, но было также много наркотиков, а там где наркотики, там обязательно случается недопонимание. Мы мучались с Quadrophenia, пытаясь прочувствовать этот альбом так же, как мы прочувствовали Tommy. Создание фильма казалось отдаленным пунктом в списке дел. А потом неожиданно появился Кен Рассел, все быстро завертелось, и я глазом моргнуть не успел, как меня приняли на роль Томми.

Признаться честно, я был шокирован. Да, я исполнял «Томми» последние несколько лет на сцене, но это не значит, что я имел представление о том, как играть этого персонажа, особенно с Кеном в режиссерском кресле. Любой, кто мало-мальски что-то из себя представлял в 1970-х годах, был фанатом Кена Рассела. Он был иконой, героем, и мы его боготворили. И гляньте: я не только удостоился встретиться с ним, но меня позвали на обед вместе с его женой, дизайнером одежды Ширли Кингдон, в их шикарный дом в Холланд-парке. Он любил музыку и полностью просек фишку «Томми» – он сказал, что это «лучшая современная опера со времен “Воццека” Берга». Но я был с ним совершенно откровенен. Я сказал, что никогда раньше не играл. Однажды я пытался участвовать в школьной пьесе, но меня выгнали из-за того, что я был слишком непоседливым. Так что у меня не было опыта. Я не был уверен, что у меня получится это сделать.

Кен пропустил мои замечания мимо ушей. Он сказал, что я играю Томми и точка. Я объяснил, что мог справиться с толпой зрителей, находясь на сцене, но понятия не имел, как вести себя на съемках фильма. В конце концов, я легко отделался, потому что у моего персонажа не было диалогов – лишь одно пение. Совсем другое дело, если бы мне пришлось говорить. Так что мы ударили по рукам. Я собирался стать актером и, обдумав это в спокойной обстановке, понял, что новый опыт придется мне по душе. Для таких перемен наступило идеальное время. У нас прошел сложный тур в поддержку Quadrophenia, а внутри группы, равно как и с нашим руководством, царил раздор.

Я знал, что наша группа никогда не развалится, но спустя четыре года после нашего самого хитового альбома не проходило и дня без того, чтобы в прессе не предсказывали нашу скорую кончину. Я нуждался в полной смене обстановки. Буквально за один вечер я сменил режим музыканта, который поздно ложится спать и очень поздно встает, на режим актера, который встает чуть свет и все еще засыпает за полночь. Большую часть времени я провел в окружении съемочной команды, и это было здорово. Если группа похожа на маленькую семью, которая много скандалит, то быть на съемочной площадке – это все равно что оказаться в большой семье, которая скандалит лишь изредка. Словно пятьдесят-шестьдесят человек, которых забросили в одну лодку на четыре месяца.

Актеры, съемочная группа, гримеры – все мы остановились в одном мотеле на острове Хейлинг, у Портсмута, и интенсивность съемочного процесса Кена Рассела привела к тому, что очень быстро между нами возникла тесная связь. И хотя я сказал, что легко отделался со своей ролью, все же это было преувеличением. Первое, с чем мне пришлось столкнуться, – изображать глухого, немого и слепого. Я провел много времени в компании людей с ограниченными возможностями, которые были у нас в массовке, и они многому меня научили. От Майка Шоу я уже знал, насколько трудной может быть жизнь в инвалидной коляске. Просто проведите целый день с таким человеком, и вы поймете, как это тяжело и какое огромное значение играют мелочи. Например, вставать на колени, чтобы при разговоре с колясочником находиться на уровне его глаз. Мало кто догадывается об этом, не так ли? Это незнание создает барьер. Неужели так сложно заменить один несчастный урок тригонометрии на занятие, во время которого люди с ограниченными возможностями рассказывали бы о том, что могло облегчить им жизнь? Ведь никто не будет против таких уроков. Даже самые отпетые хулиганы будут внимательно слушать. И это имело бы огромное значение для общества.

Как бы то ни было, я проводил время с этими парнями на съемочной площадке, и они оказались просто потрясающими. Они так многому меня научили – не только тому, как играть Томми, но и чему-то на всю оставшуюся жизнь. Они помогли мне почувствовать кое-что из того, что они чувствовали сами. И к тому времени, когда начались съемки, я почувствовал полную сенсорную депривацию моего персонажа Томми. Я вошел в полный транс. Я не могу вспомнить и половину из того, что происходило, потому что находился в сильном оцепенении. Иногда это было даже хорошо. Иногда не очень. Например, я провел целый день, лежа на полу меж ног Тины Тернер, пока она покачивала и трясла своими прелестями. Я был ее давним поклонником, но совершенно не могу вспомнить ничего об этом дне. Я даже не могу сказать, какого цвета трусики на ней были и носила ли она их вообще. Я даже не помню, говорил ли я с ней. Целый день вместе с Тиной Тернер? Плевое дело. Должно быть, я лучший из актеров, что когда-либо ступал на землю.

В другой день съемок в том же сегменте «Кислотной королевы» с Тиной Тернер мне пришлось стоять как истукану, пока Кен пытался выяснить, какие тропические животные должны разделить со мной саркофаг. На мне была лишь набедренная повязка. Если бы они не заботились о возрастном рейтинге фильмов, то заставили бы меня сделать это голым. А я было подумал, что проделал длинный путь после той ванны с холодными бобами в 1967 году.

Сначала Кен попробовал змей. Я быстро узнал, что змеи выделяют не только фекалии и мочу, но также, если вам сильно повезет, очень сильный секрет из их пахучей железы, расположенной в клоаке. Для справки: выделения змей не такие зловонные, как у скунсов, но гораздо более стойкие. Змеи выделяют этот секрет, чтобы пометить территорию, даже если эта территория является саркофагом. Воняло просто невыносимо, но Кену было все равно. Он просто хотел добиться нужного кадра, и, после пары часов со змеями, он решил, что змеи не подходят и переключился на жуков, а затем вообще попробовал бабочек.

Я помню, какое облегчение я почувствовал, когда внутрь впорхнули бабочки, но оно не продлилось долго, ведь то были не обычные бабочки, а гигантские насекомые: размах крыльев с тарелку, а туловище размером с кулак. Их запустили в саркофаг. Они были повсюду: милые, спокойные и неподвижные в темноте. Затем, после долгой паузы, кто-то вскрикнул: «Мотор!», и саркофаг открылся. Каждый раз, когда бабочки впадали в панику, они опорожняли кишечник. К концу дня съемок я был весь покрыт дерьмом змей и бабочек. Потребовались дни, чтобы избавиться от вони, но я справился с этим благодаря своему блестящему актерскому мастерству. Полностью оторвавшись от реальности, я едва замечал запах. Я был где-то там, в царстве фей, вдали от бабочек. Между прочим, Кен так и не использовал эти кадры. Вместо этого он решил заполнить саркофаг маками. А маки не могут тебя обоссать.

Другим серьезным испытанием было убедить себя и зрителей в том, что Энн-Маргрет, потрясающая голливудская актриса скандинавского происхождения, всего на три года старше меня, была моей матерью. Я добился этого, избегая ее на съемочной площадке, поскольку ты не можешь грезить о своей маме, даже если это всего лишь актриса, исполняющая эту роль в фильме. Но все-таки она была настоящим сокровищем. Никаких ужимок и прыжков, всегда улыбалась. В ней не было и намека на высокомерие. Я сомневаюсь, что она жаловалась даже во время съемок ее финальной сцены, где она бросает бутылку в телевизор, из которого начинает бить фонтан пены и бобов. На одном из дублей, когда она извивается всем телом на полу, съемочная команда заметила, как пена сначала окрасилась в розовый цвет, а затем стала красной. Энн порезала запястье об осколок стекла. Кровь лилась ручьем. Днем меня не было на съемочной площадке, но я видел команду тем вечером, и все до сих пор находились в шоке. Ей потребовалось наложить двадцать один шов, но она оставалась в роли, даже когда кровь хлестала у нее из руки.

Настоящие актеры сделаны из того же теста, что и настоящие музыканты. Как говорится, «шоу должно продолжаться». Энн-Маргрет была профи, как и Оливер Рид. Кен обожал доводить своих актеров до ручки. Это был не просто садизм. Он всегда хотел добиться самых искренних эмоций и в своих стараниях балансировал на тонкой грани. Однако Олли ни за что не хотел показывать, что он был на грани. Я приведу вам пример изобретательности Кена. Когда мы снимали финальную сцену в лагере, стоял необычайно жаркий летний день. Художники-декораторы покрыли серебряной краской буи в гавани – они были как зеркала, отражающие и усиливающие солнечный свет. К тому времени, как Кен дал отбой, мы все обгорели до хрустящей корочки. Но Олли доводил дело до абсурда. В одной сцене его персонажа, злого дядю Фрэнка, убивает разъяренная толпа. Кен заставил его лежать в луже и изображать мертвеца.

После нескольких дублей кто-то сказал: «Олли, пойдем на обед», но Олли ответил: «Вы идите. Если этот придурок думает, что сломает меня, то пусть подумает еще раз. Я буду лежать здесь целый день». И он сдержал свое слово. Он провалялся целый день в этой луже. Под конец лужа почти высохла, но у него и в мыслях не было уходить. Олли и Кен любили друг друга, доверяли друг другу и делали все возможное, чтобы не подвести друг друга. Все любили Кена. Он всегда был открыт для идей. Если он сталкивался с проблемой при съемке той или иной сцены, то всегда спрашивал, что мы об этом думали. И если ему нравились наши идеи, он их пробовал. Он снимал с помощью гигантских камер – не чета современным стедикамам и крошечным камерам «GoPro». Когда вы наблюдаете за движениями камеры, вы осознаете, насколько это гениально. Я столькому у него научился. Я любил его и доверял ему свою жизнь, даже несмотря на его кажущуюся одержимость убить меня.

Все шло довольно гладко до того момента в сценарии, когда Томми не пришел в себя. Чисто визуально стало тяжелее рассказывать историю, это просто было скучно. Та же самая проблема была у нас с Lifehouse. Как можно заснять чувства? Кен был единственным режиссером, которому это могло сойти с рук. Его операторская работа была просто конгениальна. Он с удовольствием брал на себя риск, но по-настоящему радовался, когда его брал на себя актерский состав. Он всегда говорил мне: «Я хочу, чтобы ты сделал это, и с тобой ничего не случится». И я всегда верил ему. В июле мы отправились в Кесвик в Озерном крае, чтобы снять кадры моего восхождения на гору для «See Me, Feel Me». Я не большой любитель высоты. Самое время было вызывать каскадеров, но таковых не нашлось. «Я хочу, чтобы ты спустился с этого склона, а затем жди, пока я не скажу тебе лезть на него обратно. И не волнуйся, все будет в порядке», – сказал Кен.

Я спустился туда босиком и топлес, стараясь не думать о шестисотметровой пропасти подо мной. Я ждал и ждал, думая про себя: «Ну же, Кен, давай». В конце концов, до меня донесся голос: «Начинаем через пять минут, мы ждем света». Небо было затянуто черными тучами. Таким был Озерный край в конце июля. Я провел на этом склоне двадцать пять самых долгих минут в своей жизни, постепенно превращаясь в ледышку. Наконец, взошло солнце, Кен закричал: «Перевернись, камера, мотор!», и я взлетел на эту гору, как испуганный козел. При этом из моей головы не вылетели слова песни. Просматривая эту сцену сегодня, вряд ли можно догадаться, что я тогда не получал удовольствие. Какой прекрасный актер.

– Давайте попробуем еще раз…

Меньше всего вам хотелось услышать эти слова, но вы регулярно их слышали. Киту Муну тяжело давались повторные дубли. Ему отчаянно не хватало дисциплины. Для нормального монтажа требуется все сделать по сто раз. Сняв общий план, необходимо перейти к крупным планам. Все должно быть синхронизировано, иначе будет невозможно их объединить. Между съемками разных сцен Кит постоянно забывал, что делал. Ситуацию усугубляло то, что они с Оливером Ридом спелись, словно два пьяных разбойника. Во время основных съемок они не жили с нами в дешевом мотеле. Они обосновались в шикарном отеле. Я помню только то, что в фойе находился фонтан, в котором плавали золотые рыбки, и Кит имел обыкновение притворяться, будто хватает одну из них, пожирает, а затем выплевывает останки. Конечно, это были всего лишь кусочки тонко нарезанной моркови (по крайней мере, я так думаю), но от таких выходок достопочтенные дамы истошно вопили.

Не знаю, было ли это хорошо, что они стали закадычными друзьями. Кит был единственным человеком, которому удалось перепить Олли. Однажды вечером они поспорили, кто сможет выдуть больше бренди. Когда у каждого на счету было по две бутылки, Олли потерял сознание прямо на месте. Кит посмотрел на него и сказал: «С тобой со скуки помереть можно».

В середине съемок мы чуть не потеряли дядюшек Фрэнка и Эрни. Однажды после очередного соревнования по выпивке Кит и Олли взяли рыбацкую лодку и отправились через пролив Те-Солент. По всей видимости что-то пошло не так, и они оказались в паре миль от побережья Хэмпшира без лодки, пытаясь вернуться домой. Кит, как вы знаете исходя из того единственного случая, когда он попробовал свои силы в серфинге на Гавайях, не был первоклассным пловцом. Я помню, как они вернулись в то время, когда мы завтракали. Кит всегда превращал неприятности в шутку, неважно, насколько серьезными они были, но не в тот раз. Вероятно, он был на волоске от погибели.

Нам всем удалось пережить это лето, и к началу осени грандиозные съемки почти закончилась. Единственным, что осталось доснять, была сцена с дельтапланом. Я догадывался что мы сделаем это в конце на случай, если я разобьюсь в лепешку. Они получили бы фильм с особенно пикантной сценой дельтапланеризма, и им удалось бы продать больше билетов в кино, если бы главный актер умер за свое искусство. Лишь потом я узнал, что съемки перенесли из-за того, что они не могли получить страховку.

– Не волнуйся, – сказал Кен. – Ты будешь в полной безопасности.

Доводилось ли мне летать на дельтаплане? Конечно же, нет. Это не то, чем можно заниматься в Шепердс-Буш. Но тем не менее в холодный ветреный октябрьский день я оказался на полпути в Мальборо-Даунс, перед этим получив краткий урок от инструктора. Шаг первый: тридцать ярдов в гору. «Хорошо, выдвиньте планку вперед, чтобы подняться, и потяните ее вниз, чтобы опуститься, – сказал парень. – И на вас должен быть шлем для безопасности. Наденьте это». Непонятно, как мотоциклетный шлем почтового курьера поможет при падении с высоты пятисот футов. Последнее напутствие: «Что бы вы ни делали, не останавливайтесь. Иначе рухнете вниз как камень. Всегда лучше двигаться слишком быстро, а не слишком медленно». Такой совет по мне. Я всегда двигался слишком быстро. Я побежал вниз по склону, выдвинул А-образную раму, как мне говорили, и поднялся на расстояние пяти-шести футов над землей. Я пролетел добрых пятьдесят ярдов перед тем, как шлепнулся на задницу. Шаг второй: еще двадцать ярдов в гору. «У нас будет еще один заход, прежде чем мы попробуем с вершины». Итак, я снова побежал, выдвинул А-образную раму, почувствовал, как конструкция оторвалась от земли и продолжила набирать высоту. Все выше и выше. Я поймал восходящий поток воздуха и взмыл на двести футов, прежде чем успел среагировать. «Не останавливайся, не останавливайся» – это все, о чем я мог думать. В итоге мне снова удалось приземлиться на полной на скорости, в огромный куст улекса.

– Отличная посадка, – сказал инструктор. – Теперь давайте попробуем с вершины холма.

Похоже, мое обучение подошло к концу и я был полностью готов. Мотор! Теперь я был прямо на вершине холма в форме Томми: джинсы, голый торс, босиком, без шлема. Там было еще несколько парней со своими планерами, и они смотрели на меня с открытыми ртами. Что за идиот? Мне было все равно. Это было приключение. Я бросил взгляд с холма, затем посмотрел на облака, глубоко вздохнул и побежал. Как только дельтаплан поднялся в воздух, я начал петь. Снято. Я совершил идеальную посадку в поле у подножия холма. Там росло полно чертополоха, но мне было наплевать. Я выжил. Работа выполнена. И тут, конечно же, Кен, широко улыбаясь, сказал: «Давайте попробуем еще разок».

* * *

Когда Кен попросил меня сыграть Франца Листа в его следующем фильме «Листомания», я подумал, что он шутит. Когда я понял, что это не так, то без раздумий сказал «да». Это был единственный раз, когда The Who были для меня не на первом месте. Дело скорее не в том, что мне хотелось продолжать сотрудничество с Кеном. Он доставал из меня вещи, которые помогали мне с пением. Другая причина заключалась в том, что я хотел узнать больше об актерском мастерстве. Я хотел обзавестись еще одним козырем в рукаве. Не мешало бы немного поиграть на стороне. «Томми» был для меня своеобразным мастер-классом, но я до сих пор мало что понимал в актерском мастерстве. Мне требовалось больше опыта, чтобы разобраться что к чему. В течение следующих нескольких лет я брался за любую роль, какой бы ничтожной она ни была. Я много сотрудничал с Film Foundation (американская организация, основанная режиссером Мартином Скорсезе; занимается сохранением фильмов и проводит образовательные мероприятия, связанные с кино. – Прим. пер.). И как можно забыть мою роль незадачливого гостя, который умер во время неудачной процедуры трахеотомии в фильме ужасов Ричарда Маркуанда 1978 года «Наследство»? Но в 1975 году я все еще был начинающим актером. Мне приглянулась идея иметь вторую карьеру в запасе не потому, что я мечтал бросить микрофон и стать кинозвездой, а потому, что я никогда не знал, когда микрофон может бросить меня.

Группы постоянно распадались. Тот факт, что мы все еще были вместе, удивлял всех, включая нас самих. Из слов Пита о нас в музыкальной прессе или на сцене между песнями создавалось впечатление, что нам оставался месяц, от силы два. И если мы распадемся, было бы слишком поздно возвращаться на завод листового металла. Я был в группе с подросткового возраста, и мне уже исполнилось тридцать лет, а это солидный возраст для рок-музыки. Мне нужно было что-то, на что я мог положиться. Кроме того, работать над фильмом было намного проще, чем мотаться с песнями по всему миру. Да, приходилось рано вставать, и я к этому все никак не мог привыкнуть. Но достаточно было укрыться от взора Кена, и вы всегда могли поспать между дублями. Это была самая непыльная работенка в моей жизни.

Тогда я сказал, что «Листомания» обернется либо огромным провалом, либо огромным успехом, и, в итоге, с уверенностью можно заявлять, что мое второе предположение не подтвердилось. Это определенно была образцовая работа Кена. Объем сценария составлял всего пятьдесят семь страниц (остальное таилось в темных чертогах сознания Кена), и диалоги были ужасными. Визуально я мог понять, что пытался сказать Кен, но я чувствовал, что подвел его. Зная то, что я знаю сейчас, я бы изменил каждое слово и раскрыл бы своего персонажа. Но тогда я понятия не имел, как грамотно подать строчку диалога. Думаю, что благодаря многолетней практике мне удалось стать лучше. Но даже сейчас, если вы напишете что-то, что я должен буду прочитать, я не смогу это сделать. Я либо говорю от сердца, либо вообще не говорю. Я нахожу пение намного более естественным. Жизнь это не спектакль, это опера. Мое пение исходит из сердца. Но слова других людей исходят из мозга.

Так что да, мой второй фильм с Кеном Расселом не возымел большого успеха. Члены общества поклонников Листа строчили кинокритикам письма еще до того, как те увидели картину, предупреждая, что в сюжете содержатся сцены «изнасилования, кровопролития, экзорцизма и кастрации». «Общество Листа и половины не знало, – написал кинокритик “The Sunday Times”. – Это вульгарный, дерзкий, почти что порнографический фильм. И он мне нравится». Большинство других критиков не разделяли мнение своего коллеги, но я подумал, что некоторые сцены из фильма получились абсолютно феноменальными. Сцена с Фионой Льюис в швейцарском загородном доме вышла исключительной. Со съемок я вынес две вещи, которыми был безмерно горд: во-первых, я приобрел бесценный актерский опыт, а во-вторых – восьмифутовый пенис.

Гигантский розовый фаллос из пенопласта, который я захватил с собой по окончании съемок, использовался в качестве реквизита в одной из фантастических сцен фильма. Он выглядел немного потерянным в буфете магазина в Шеппертоне, но не таким потерянным в роли члена, который был гильотинирован в одном из самых непристойных и причудливых моментов. Я решил, что найду ему применение дома. «Томми» хорошо выстрелил, и слава кинозвезды вызвала целый ряд проблем с приватностью между мной и моим любопытным соседом. Он постоянно выступал против всего, что я хотел сделать на своих тридцати пяти акрах земли. Несмотря на то, что изгородь вдоль нашей границы была высотой в десять футов, я часто ловил его на подглядывании. Поэтому я решил дать ему что-нибудь, на что он мог полюбоваться.

В один прекрасный вечер я воздвиг эрегированный орган в центре круговой дорожки в палисаднике. Ни свет ни заря раздался громкий стук в дверь. На пороге я обнаружил здоровенного сержанта полиции и его коллегу, которые изо всех сил пытались выглядеть серьезными.

– Я пришел с жалобой на постройку, сэр, – сказал он настолько серьезно, насколько это возможно.

– О, вы имеете в виду пенис? – ответил я. Офицер чуть не прикусил язык. – Кто жаловался?

– Эту информацию нам не разрешается разглашать.

– Но зачем кому-то жаловаться, офицер? Никто ведь не видит.

– Верно подмечено, – улыбнулся сержант.

Они прошли по дорожке, чтобы осмотреть фаллос, прежде чем сесть в машину и уехать. Мне кажется, что в течение следующей пары дней каждая полицейская машина Сассекса проехала мимо моего дома. Я никогда не видел столько улыбающихся полицейских. На пятый день в мою дверь раздался очередной громкий стук. Меня приветствовал начальник полиции Сассекса. Вид у него был как у человека, страдающего от сильной зубной боли, и он сразу перешел к сути.

– Мистер Долтри, не могли бы вы все-таки убрать объект с лужайки?

– Но его ведь никто не может видеть, если только они не проникли на мою собственность или не подглядывают.

– Технически вы правы, – согласился он. – Но ваш сосед уже замучил меня. Не могли бы вы убрать сооружение ради всеобщего спокойствия?

Ему следовало бы наведаться к моему соседу, чтобы арестовать настоящего преступника, но к тому времени я уже достаточно повеселился и мне стало его жаль. Поэтому я убрал свой восьмифутовый пенис и заменил его на трехфутовый, укороченный гильотиной.

* * *

Премьера «Томми» состоялась в марте 1975 года, и, пока Тина Тернер, Элтон Джон, Энн-Маргрет, «Стоунз», «Битлз», Дин Мартин, Пит, Кит и Джон посещали различные экстравагантные вечеринки по всей Америке, я все еще работал над «Листоманией». Хизер была в больнице Пембери, ожидая рождения нашей второй дочери, Уиллоу. В первый год ее жизни я не был рядом так часто, как хотелось бы. Мы нашли няню через бас-гитариста Led Zeppelin Джона Пола Джонса – она дала бы фору самой Мэри Поппинс. Но в те короткие промежутки, когда я был дома, жизнь превращалась в сказку. Я мог любоваться холмами Сассекса и чувствовать, как возвращается спокойствие. Если бы я был лишен всего этого: семьи, тишины, места, где внешний мир не мог до меня добраться, то мне пришлось бы намного сложнее. Ведь этот год выдался поистине тяжелым. Фильм привлек ко мне море внимания – совершенно иного уровня, отличающегося от всего того, что было с The Who.

Я помню, как однажды в Техасе занимался продвижением своего второго сольного альбома Ride a Rock Horse. Это была обычная автограф-сессия, но там были тысячи и тысячи людей. Целая толпа пришла посмотреть на Томми. Спустя сорок с лишним лет я могу поделиться с вами парочкой сухих наблюдений о мире показного искусства. В то время это было страшно, очень страшно. Истерия выбивала почву из-под ног. Я не мог справиться с этим и немного сбился с курса.

После выхода «Томми» меня начали звать в Голливуд. Я был номинирован на «Золотой глобус». Ни много ни мало премия в номинации «Лучший актерский дебют». Мне не удалось ее получить: у Брэда Дурифа (Билли Биббит из «Пролетая над гнездом кукушки») получился куда более крутой дебют в том году. Энн-Маргрет получила награду за лучшую женскую роль, а Пит был номинирован на «Оскар» за свой саундтрек. И вот я появляюсь на американских передачах. Я не был к этому готов, я не мог справиться с таким уровнем дотошных вопросов. Я давал интервью годами, но в этот раз все было более личным и более интенсивным. На базовом уровне мой акцент совсем не приспособлен для американской аудитории. Я не мог понять их, а они не могли понять меня – как культурно, так и буквально. Американские телеведущие – это отдельный вид искусства. То, как они общаются с аудиторией, – это совсем другой уровень комфорта и легкости. Мои нервы сдавали, и я начинал з-з-з-заикаться.

Для меня это должно было быть волшебное время: парнишка из Шепердс-Буш покоряет Голливуд. Особенно учитывая тот факт, что жизнь в Британии стала довольно мрачной. Шел 1975 год, вершина социалистической Британии. Гарольд Уилсон снова был премьер-министром, лучшие работники платили 98-процентный налог, и все группы сгинули в небытие (мы были одними из немногих, кто выжил). Вся страна заглохла. Если я планировал уехать в Голливуд, сейчас было самое время заняться этим. Но я быстро понял, что все это было фальшивкой, сказкой. За всеми этими сверкающими улыбками и потоком комплиментов было полное отсутствие искренности. Стоит вам пробиться на вершину, как люди думают, что вы начинаете вращаться в сливках общества. Знаком ли я с таким-то актером или таким-то музыкантом? Во-первых, если меня спрашивали, знаю ли я кого-нибудь, мой первый инстинкт был всячески это отрицать – привычка, которую я получил на улицах западного Лондона: «Нет, дяденька. Никогда в жизни не видел его». Чтобы ненароком никого не подставить. Во-вторых, я действительно не знал всех этих людей в тусовке. Я встречал их, потому что наш мир тесен, но знал ли я их? Мы выросли, выступая с The Beatles, The Rolling Stones, The Kinks. Но я никогда не дружил ни с кем из них. Мы разошлись как в море корабли. Они отыграли свой концерт, мы отыграли свой. Окажись мы в одной программе, это не имело бы большого значения. Роберт Плант стал моим настоящим другом, а позже и Эдди Веддер из Pearl Jam. Всего лишь несколько человек из бизнеса, но их не очень много. Ребята из группы были моими ближайшими родственниками, и помимо этого у меня были друзья, мои настоящие друзья. Чтобы действительно узнать кого-то, нужно время, а у нас его никогда не было. К тому же я никогда не любил светиться на шикарных мероприятиях, лобызаться со знаменитостями. Я всегда нервничал. Любое собрание давалось мне нелегко. В конце концов я всегда лез на стену в каком-нибудь дальнем уголке.

Я нахожу светские беседы довольно трудным занятием. Может быть, это лишь побочный эффект от всех тех лет, когда мной помыкали люди, которых я не знал и не желал знать. Сегодня мне по душе только званые обеды, шесть человек максимум. Более того, у меня серьезные проблемы со слухом. У меня настолько плохой слух, что шесть человек – это предел. С таким количеством гостей я довольно легко веду светскую беседу. В любом случае Голливуд был и остается крайним олицетворением бессмысленного панибратства, и я чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

Та же категория людей, которые предполагают, что мы проводим все время, развлекаясь в кругу богатых и знаменитых, часто задает мне вопрос о том, изменила ли меня слава. Я отвечаю, что не изменила. Несмотря на невиданный ураган событий, в котором я живу, несмотря на резкое изменение обстоятельств, от зеленых скиффл-подростков до одной из крупнейших рок-групп в мире, я почти не изменился. Я все тот же, только вырос. Но люди вокруг меняются, и я думаю, что именно это вызывает чувство тревоги. Думаешь, каждый человек, который встречается на пути, является тем, кем кажется? Честны ли они со мной? То же самое происходит в любой сфере жизни, но, когда ты знаменит, ты словно смотришь на все через увеличительное стекло. Маленькие вещи становятся огромными. Люди думают, что ты изменился, но на самом деле это не так. Понятия не имею, что станет с некоторыми сегодняшними знаменитостями, когда они подрастут, ведь у некоторых нет даже хоть какого-нибудь таланта, на который можно было бы опереться. Через пятнадцать минут в их обществе остается только тьма или участие в передаче «Я знаменитость, заберите меня отсюда!»[16].

Под увеличительным стеклом весь сопутствующий шум и свет, которые по пятам идут за славой звезды, стали для меня невыносимы. Поэтому я вернулся из Страны Вечного Солнца в Земли Вечного Налогообложения, полной грудью вдохнул благодатный воздух Сассекса и вернулся к относительно здравомыслящей жизни в рок-группе.

Глава 15. By Numbers

Пит тоже боролся с бременем славы, когда писал песню «How Many Friends». Он сказал, что во время работы над ней был «обдолбан до беспамятства, выплакал свои глаза, оторвался от работы и от всего проекта, чувствовал себя опустошенным». Не это должна чувствовать рок-звезда, номинированная на «Оскар». Мы записали этот трек и остальную часть альбома The Who by Numbers в Шеппертоне весной 1975 года, в самый разгар сумасшествия. В «New Musical Express» нарекли его «предсмертной запиской Пита Таунсенда». Он давал длинные интервью, полные ненависти к себе и ненависти в целом. Он сказал, что наша аудитория никуда не годилась и что мы никуда не годились в последнем туре. Он всегда сообщал нам о своих чувствах через средства массовой информации. Почему мы никогда не разговаривали лицом к лицу? Почему он просто не мог позвонить? Я не знаю. Я действительно не понимал этого. Но я полагаю, что это было просто не в нашем стиле.

Я очень закрытый человек. Почему, по-вашему, мне понадобилось так много времени, чтобы написать эту автобиографию? Так что мне было действительно больно читать, как Пит критикует мое пение перед всем миром. Я надеялся, что мы поговорим с глазу на глазу, что он наберет мой номер. На критических этапах нашей жизни мы говорили лицом к лицу, как мужчина с мужчиной. Я пришел увидеться с ним, когда он подсел на героин, и, к его чести, он обратился в реабилитационный центр. Он явно ко мне прислушивался. В этом смысле мы очень, очень близки. В трудные времена мы можем положиться друг на друга. Мы друзья, но не в том смысле, что названиваем друг другу и устраиваем совместные обеды. Социальные тонкости – не наша сильная сторона, но между нами есть связь. Ее трудно описать, однако я думаю, что в этом вся суть. Многие люди слишком напуганы, чтобы говорить с Питом, потому что он живет в своем переменчивом мире. Иногда, без предупреждения, без видимой причины Пит может задеть вас за живое, может создать впечатление очень подлого или даже злобного человека, но в глубине души он совсем другой. Этот не тот человек, которого бы вы хотели обидеть. Я никогда не хотел причинить ему боль, даже когда нокаутировал его. Но я никогда не боялся выкладывать ему все как есть (хотя я стараюсь держаться подальше, когда вижу тревожные звоночки).

Пит, с другой стороны, мог сообщать о своих музыкальных проблемах только через прессу. Он никогда не обращался к нам, когда был в беде. Он никогда не делился своими проблемами. Может быть, у нас получилось бы ему помочь? Студия это такое место, где решаются проблемы, но мы еще никогда не выходили с ним на такой уровень доверия. Он дал интервью журналистам для того, чтобы сообщить нам, какие мы плохие. Я был на тех же концертах, которые он поливал грязью. Я помню, как Джон и Кит на шоу в Rainbow Theatre отчаянно старались не отставать от Пита. Он напивался все сильнее и сильнее, становясь все яростнее, до того момента, пока его музыка не перестала иметь хоть какой-то смысл. А затем, спустя неделю, он ширнулся героином или чем-то в этом роде. Без предупреждения он отправился в какое-то дикое музыкальное путешествие, беспорядочно перескакивая с одной тональности на другую. Это был кошмар. А потом спустя несколько месяцев мы узнаем, что, оказывается, это мы виноваты, что это Джон с Китом были дерьмом, а не Пит.

Как он мог перевернуть все с ног на голову и сообщить им через «New Musical Express», что они были дерьмом? Они не были дерьмом, они были великолепны. Они проявляли чудеса изобретательности. Мы втроем рвали наши задницы на сцене. Той ночью обделались не The Who, а Пит. Ладно, он никогда не был дерьмом, но напился в дерьмо. Или витал в облаках. Возьми на себя ответственность в конце концов! Он мог признать, что был пьян, что испытывал давление, но вместо этого он обвинил нас, и я заступился за группу. Разумеется, музыкальная пресса обожала конфликты. Что еще так хорошо продает газеты, как не грызня между рок-звездами? Но тогда я искренне разозлился.

Что касается менеджмента, наши отношения с Китом Ламбертом и Крисом Стэмпом ухудшились до такой степени, что мы подали друг на друга в суд. Мы проделали полный круг от первой нашей встречи в «Железнодорожной таверне» в 1964 году, наполненной оптимизмом и надеждами, до состояния, когда мы стали врагами по разные стороны баррикад в окружении юристов, жадно облизывающих губы. Почва уходила у нас из-под ног, и если бы тем летом группа окончательно разрушилась, взорвавшись от собственного успеха, никто бы не удивился. Такое происходило и с менее взрывоопасными коллективами, чем наш.

Но затем, к октябрю, мы снова отправились в турне. Пит провел лето со своей семьей в Америке, изливая душу Муршиде Айви Дуче, доверенному лицу индийского духовного учителя Мехера Бабы. Наставление, которое он получил от Айви Дуче, заключалось в том, чтобы «продолжать играть на гитаре в The Who до дальнейших указаний». Честно говоря, я обеими руками был за. За всю полувековую историю группы был только один период, когда я отрицательно относился к тому, чтобы выступать с The Who, но до него оставалось еще четыре года.

Пит продолжал твердить, что мы были ностальгической группой. Он сказал, что ненавидит гастроли. Я уже упоминал, что для него все было по-другому. Я не мог сидеть на заднице ровно и жить за счет гонораров, потому что должен был заботиться о своей молодой семье и двух детях. Но это была не единственная причина, из-за которой я хотел продолжать гастролировать. Ты просто обязан заниматься этим. Если вы не гастролируете, вы мертвы, вас не существует. Все те люди, которые предсказывали нашу скорую кончину, оказались бы правы, если бы мы остановились. Я видел только несколько групп, которые исчезали лет на десять и по возвращении были все так же хороши. Они продолжали прямо с того места, где остановились. Но чаще всего такие группы уже не возвращаются. А если они попытаются это сделать, то поймут, что их огонь погас. К счастью, а может, в результате божественного вмешательства, Пит перешагнул через свои многочисленные возражения против нашего существования, и поэтому мы снова отправились в путь с нашим новым блестящим мрачным альбомом.

В некотором смысле The Who by Numbers – мой любимый альбом. Это был наш седьмой студийный альбом, и я помню, что мы понятия не имели, что творим. Пит просто вывалил передо мной кучу песен, и я выбрал те, которые мне понравились. Он был удивлен моим выбором. Для меня такие песни, как «Imagine a Man», «How Many Friends» и «However Much I Booze», раскрывают наши уязвимости, и в этом заключается красота этого альбома. Речь идет об уязвимости в более широком смысле этого слова. Увидев текст песен, я подумал, что это обязательно нужно спеть. Если эти песни смогут привлечь внимание людей нашего возраста на тот период нашей жизни, то наша музыка сможет достучаться до них. А это все, что меня заботило.

Мы начали с одиннадцати шоу в Британии, и после скрипучего старта все встало на свои места. Создавалось впечатление, что все хотят прийти на наши концерты. После Нидерландов, Германии и Австрии мы в конце ноября приехали в Штаты, чтобы дать концерты на юге страны. Площадки становились настолько большими, что нам нужно было больше звука и света. Джон Вольф, наш заведующий производством, чувствовал себя как ребенок в особенно диковинной кондитерской. Он экспериментировал с лазерами, голограммами и всякими новаторскими вещами. К концу 1975 года наша дорожная команда транспортировала беспрецедентное количество единиц оборудования с концерта на концерт. У нас было три аргоновых лазера: один в задней части сцены и два по бокам. Они были настолько мощными, что их нужно было подключать к ближайшему пожарному гидранту для охлаждения. Но это того стоило. Люди никогда не видели ничего подобного. Это поражало их воображение. Освещение было гениальным.

Тогда мы этого еще не знали, но эти концерты ознаменовали самый расцвет наших сил. Когда мы снова пустились в турне ранней весной, Кит попал в беду. Через пару лет после того, как Ким покинула его, он переехал в Калифорнию и был вне досягаемости. Мы никогда не были особо близки – мы были друзьями, но никогда не общались друг с другом, это просто не входило в нашу сделку. Ситуация начала меняться во время съемок «Томми», когда мы стали намного ближе.

Однажды я зашел к нему домой и онемел от удивления. Сразу вспомнилась стена спальни подростка Кита в Уэмбли. Все стало реальностью, но это не было похоже на детскую мечту. Он купил пляжный домик по соседству со Стивом Маккуином в Колони, самом дорогом районе Малибу. Аннет, его новая шведская подруга, выглядела точно так же, как Ким, вылитая копия калифорнийской серферши с плаката. Я ехал туда с хорошим предчувствием, но, когда я вошел в гостиную с огромным панорамным окном, из которого открывался вид на тихоокеанские закаты, стало очевидно, что все было не очень-то и хорошо. Комната была пуста, за исключением двух диванов и гигантского персидского ковра. На ковре была навалена куча собачьего дерьма. Ее никто не замечал, или же всем было все равно.

Мечта Кита о жизни по соседству со своим кумиром тоже пошла наперекосяк. Прежде всего на это указывала живая изгородь, но не та, которую вы привыкли видеть, а высаженная из гигантских тропических деревьев. Маккуин огородился гигантскими пальмами, чтобы не пускать Кита на свою территорию. Их отношения могли сложиться лучше. Между ними определенно было нечто общее. Они оба происходили из рабочего класса, оба оказались в центре внимания и оба боролись со своей славой. Они могли бы помочь друг другу, но, когда Кит впервые подошел к Маккуину, чтобы представиться, он расстроил его шестнадцатилетнего сына, а затем его цапнула сторожевая собака, которую он укусил в ответ.

В результате Киту пришлось расплачиваться с Маккуином в офисе окружного прокурора Малибу. Это был шанс начать все сначала, но на встречу Кит решил вырядиться в свою форму эсэсовца и все прошло не очень хорошо. Затем он установил прожекторы, которые освещали пляж Маккуина, в надежде увидеть обнаженной его жену Али Макгроу. Отсюда и пальмы. Я пошел поговорить с ним, потому что всем было понятно, что в Калифорнии он слетел с катушек. У него не было денег, а деньги, которые он мог достать, тут же тратились. Когда мы отказались дать ему больше денег, он одолжил десять тысяч долларов у нашего агента Фрэнка Барсалоны. Через неделю он вернулся и попросил еще. Фрэнк, понятное дело, был в шоке и отметил, что никто, даже Кит Мун, не сможет спустить за неделю десять тысяч долларов. Кит, понятное дело, объяснил, что ему пришлось нанять самолет, чтобы вывесить плакат с надписью «С днем рождения, Ринго».

9 марта 1976 года мы успели отыграть две песни на шоу на арене «Бостон-гарден», прежде чем Кит упал без чувств. Официальная причина – грипп. Настоящая причина была обычной: коньяк и барбитураты, которые привели к срочной госпитализации в Массачусетскую больницу. На этот раз в аудитории не нашлось Скота Хэлпина из Маскатина, штат Айова, чтобы спасти концерт. Мы отыграли недостаточно долго, чтобы нам это могло сойти с рук. Оставалось только уйти со сцены. Зрители остались разочарованы, а группа была сыта Китом по горло. На следующую ночь мы оказались в Нью-Йорке. Кит остановился в «Наварро», мы же с Хизер сняли номер в «Плазе». Поступили слухи, что он сильно порезал себе ногу в своем номере. Я помню, как сказал Хизер: «Он пытается уничтожить себя». Среди ночи я решил пойти проведать его. Кит лежал на кровати с покаянным видом. Стены его номера были украшены крупными мазками черной краски – последствия недавнего инцидента. Он прорезал артерию в ноге и обрызгал стены темной артериальной кровью. Ему повезло: он выжил. Хладнокровный Билл Карбишли нашел его и сумел наложить жгут на рану, прежде чем Кит истек кровью. Судя по абстрактному искусству на стенах комнаты, скорая помощь прибыла в самый последний момент.

– Извини, Родж, – вот и все, что смог выдавить из себя Кит.

– Не беспокойся об этом, – сказал я. – Но ты должен сказать мне, что происходит. Зачем ты занимаешься саморазрушением? Это все из-за Ким?

Конечно, всему виной была Ким. Это очевидно. Каждую свою девушку он одевал как Ким. Он даже нанимал проституток и заставлял их одеваться так же, как она. Он всегда носил с собой светлый парик, чтобы нанести завершающий штрих. Когда я задал вопрос, на который уже знал ответ, он кивнул, а потом расплакался.