Моя история. Большое спасибо, мистер Кибблвайт

Я позвонил Киту на следующий день, чтобы спросить, все ли у него в порядке. Он сказал, что все окей, но, разумеется, это было не так. Ему мучили глубокие угрызения совести. Его пытались привлечь за непредумышленное убийство, но в итоге он отделался обвинением в вождении в нетрезвом состоянии. В суде ему заново пришлось пережить эти события, и я понятия не имею, как он справился с этим. Не думайте, что ему сошло это с рук. Память о том дне преследовала его, и пьянство становилось все хуже и хуже. Когда он не был с нами, то проводил все время с Вивом Стэншоллом и Ларри Смитом из группы Bonzo Dog, устраивая тотальный беспредел. Вив стал идеальным подельником Кита. Замечательный и яркий чудак, он был чем-то похож на медведя Руперта (персонаж детских комиксов, созданный английской художницей Мэри Туртель. – Прим. пер.). Они могли зайти в магазин на Сэвил-Роу (улица, на которой расположены лучшие лондонские ателье с многолетней историей. – Прим. пер.) и спросить пару самых крепких брюк. «Крепкие брюки, сэр?» – «Да, нам нужны самые крепкие». Парень выходил с парой брюк, и тогда Кит продевал ногу в одну штанину, а Вив – в другую, и брюки рвались. «Извините, они недостаточно крепкие».

Когда у них было больше энергии, Вив одевался как священник, и Кит высаживал его в центре Оксфорд-стрит. Затем Кит в образе нацистского офицера, нарезал несколько кругов в своем фиолетовом «Роллс-Ройсе», прежде чем вернуться обратно на Оксфорд-стрит. К удивлению зевак, он выпрыгивал из машины, с криками набрасываясь на Вива, а затем понарошку начинал выбивать из него дерьмо. Зачем? Чтобы увидеть, как люди отреагируют на вид офицера СС, нападающего на священника. Конечно, никто ничего не делал. Так что Кит вставал по стойке смирно, устраивал полный «хайль Гитлер», прыгал обратно в «Роллс-Ройс» и уезжал восвояси. Вив ковылял прочь, а затем они встречались где-нибудь, чтобы обмыть шутку.

По их мнению, это было весело. Я уверен, что тогда это действительно было весело, даже если подобные выходки получались недальновидными. Но в основе всех этих розыгрышей лежало желание Кита быть в центре внимания. Он чувствовал себя никем без внимания или бутылки. Помните, что его учитель написал в отчете? «Должен воздержаться от того, чтобы выпендриваться». Но его никто не сдерживал. Он был в рок-группе. Вся его жизнь была сплошным шоу.

Смерть Нила стала серьезным ударом, и многие говорят, что это послужило началом конца для Кита. Нет никаких сомнений в том, что эта трагедия стала для него источником ужасной вины и давила на его разум, но настоящим катализатором, тем, что заставило свернуть его на темную тропинку, стал уход его жены Ким. После этого он потерял последние тормоза.

В 1971 Кит и Ким купили Тара-Хаус в Чертси у Питера Коллинсона, режиссера фильма «Ограбление по-итальянски». Конечно, это был необычный дом – абстрактное бунгало с пятью пирамидами наверху, всевозможные футуристические приспособления, огромная гостиная и паб в конце дороги, ведущей к дому. Ким описала это бунгало как перевернутую коробку для яиц. Это мог быть их первый настоящий семейный дом – их дочери Мэнди было четыре года, когда они переехали, но вместо этого Кит превратил его в центр для вечеринок. В отрыве от гастролей Кит терял хватку. Он никогда не репетировал. У него дома даже не было ударной установки. Ему становилось скучно, он впадал в депрессию и пытался заглушить ее таблетками и алкоголем. Через шесть месяцев он загнал «Роллс-Ройс» в пруд. Он утверждал, что пытался завести машину с толкача, но я уверен, что он сделал это чисто для смеха. Помимо этого он неоднократно крушил дом. Когда мы сделали перерыв в 1972 году, он просто с катушек слетел.

Его выходки оттолкнули Ким, девушку, которую он всегда любил, и в конце концов она начала встречаться с Иэном Маклэганом, клавишником The Faces. Узнав об этом, Кит пришел в бешенство и разнес весь дом прямо на глазах своей дочери Мэнди. Мне тошно даже думать об этом. Он просто свихнулся от бренди и таблеток. Той ночью он сломал нос Ким, и это стало последней каплей для нее. Она ушла и больше не вернулась. Я не знаю, поднимал ли он на нее руку раньше, но он бывал жесток. Однажды он швырнул в нее бутылку шампанского в их квартире в Хайгейте. Он промазал, но бросок был такой силы, что бутылка застряла в стене. На следующий день он поставил рамку вокруг нее и заставил нашего пиар-агента позвонить в газеты. Новость об этом «арт-объекте» даже удостоилась целой страницы в «The Sunday Times», и людям показалось, что все это шутки ради, но ему было не до шуток.

Правда заключается в том, что он боготворил свою жену и был ревнивым человеком. Мы все были ревнивыми в том возрасте. Раньше мне было трудно, когда Хизер разговаривала с каким-то парнем и он явно заигрывал ней. Но я не мог ничего сказать, особенно когда только что возвращался из очередного турне. Конечно, это не означало, что я ничего не испытывал. Но ревность Кита била все рекорды. Однажды он заплатил одному тяжеловесу двести фунтов, чтобы тот сломал пальцы Иэну. Пит узнал об этом и заплатил ему столько же, чтобы тот ничего не делал. Именно ревность Кита отпугнула Ким. Увидевшись со мной после той злополучной ночи, когда Кит сломал ей нос, она сказала, что любила его и готова была терпеть его деструктивное поведение. Но после случившегося у нее не оставалось иного выбора, кроме как уйти. Она взяла Мэнди и вместе с ней переехала в отель. Это был конец. Занавес. Он потерял то, что лелеял больше всего на свете. Он так и не смог оправиться от этой потери.

* * *

Примерно в то же время, когда Кит переезжал в свою коробку для яиц в Суррее (я думаю, что он выбрал это место отчасти потому, что неподалеку, в конце улицы, стоял паб), я продвигался на юг в поисках чего-то более традиционного. Мы с Хизер не особо рассчитывали купить дом, ведь денег у нас не было. Мы были довольно счастливы в своем коттедже в темном захолустье Беркшира. Но за спрос денег не берут, поэтому я прочесывал окрестности вместе с другом, который заправлял агентством по недвижимости. Он осматривал дома, и я вместе с ним. В одну прекрасную субботу поздней весной он отвез нас с Хизер в Сассекс. Мы проехали один знак «Продается» на повороте перед хозяйственными постройками. На некотором расстоянии за стеной виднелся дом, и Хизер спросила о нем. Мой друг пообещал посмотреть на обратном пути. Хитрый они народец, эти агенты по недвижимости.

Сперва мы осмотрели усадьбу Пэшли, дом в стиле Тюдоров, когда-то принадлежавший Генриху VIII, но мне не понравилась атмосфера. Если мне не нравится атмосфера, то пиши пропало. Я очень восприимчив к энергии того или иного места. Это трудно объяснить, но бывают места, из которых мне прямо-таки хочется поскорее убежать. Словно кто-то приглушил свет. В любом случае, я не собирался покупать усадьбу Пэшли, даже если бы мы могли себе это позволить, а мы не могли. Мы посмотрели пару других мест, а затем вернулись к дому на повороте с табличкой «Продается». Друг свернул с главной дороги, и перед нами предстал Холмсхерст[12].

Экскурсию по дому провел паренек, чьи родители развелись. В этом месте было что-то особенное. Дом был в хорошем состоянии, хотя ремонт тут давно не проводился. В коридоре стояла кромешная тьма, сырость, кухня оказалась ужасной, но это было не смертельно. Затем мы прошли в переднюю комнату, и передо мной открылся этот вид. Дом стоял на холме и смотрел на запад поверх долин и деревень Хай-Уилд Восточного Сассекса (местность Хай-Уилд входит в список «Исключительные по красоте природы области Великобритании». – Прим. пер.). Вид из окон этого дома простирался на многие мили и мили вокруг. Для такого простора даже наркотики ни к чему. Выглянув из окон в первый раз, я просто стоял с открытым ртом и понял, что должен здесь поселиться. Я подумал про себя: «С таким видом я в безопасности». Я спросил друга, сколько стоил дом, и он ответил: «39 500 фунтов стерлингов. Выгодная сделка. Но кто первый предложит деньги, того и недвижимость». Поэтому оставалось достать деньги, а как их вернуть, я придумал бы потом. Все, что мне нужно было сделать, это уговорить управляющего банком пойти мне навстречу. Если все вокруг думали, что я миллионер, то почему бы и нет? Я пошел прямо в банк и смог получить кредит. Мое предложение по сделке поступило в понедельник, и к пяти вечера оно было принято. Вне себя от радости я позвонил Хизер, но, казалось, что она не была так уж счастлива. Я спросил ее, в чем дело, и она сказала: «Только представь, сколько там надо убираться». Ей трудно угодить.

26 июня 1971 года мы переехали в это место, ставшее нашим домом на всю оставшуюся жизнь. Первая неделя была замечательной. К нам приехала дорожная команда, каждый вечер мы устраивали вечеринки. Наш дом превратился в шикарную ночлежку для хиппи, и это было здорово. Холмсхерст – это особенный дом, и здесь я решил бросить якорь. Он был построен для пуритан, в нем нет никаких изысков. Это простое, практичное место, которое мне подходит. Я не пуританин, но люблю работать и ценю практичность. Холмсхерст стал воплощением моих желаний. Но Хизер была права, нам предстояло очень много уборки.

Несколько дней спустя суд вынес решение о расторжении моего первого брака, и уже в следующем месяце мы с Хизер «завязали узелок» в загсе. Мы обошлись без свадебных торжеств. В этом не было необходимости, потому что мы отыграли свадьбу год назад. Мы планировали пожениться летом 1970 года. Была организована шикарная свадьба с кучей гостей. Были приглашены все группы, все шишки из музыкальной индустрии и большая часть деревни. Мы даже заставили Ахмета Эртегуна, президента Atlantic Records, надеть новенькие резиновые сапоги и дотопать до поля в три акра в Беркшире. Это было грандиозное событие. Поле принадлежало мисс Гвендолин Тейлор, очень респектабельной женщине из деревни, но им пользовался Эрик Гуди, крупный и пышный персонаж – вылитый Уилкинс Микобер[13], с розовыми щеками и светло-голубыми глазами, которые дьявольски мерцали из-под его плоской твидовой кепки.

Впервые я встретил Эрика, когда он появился у нашего порога примерно через месяц после нашего переезда в коттедж. На нем были белая рубашка, ярко-красный жилет и большие коричневые сапоги. «Я приехал, чтобы увидеть настоящего Роджера Долтри, – заявил он. Видимо, в деревне я был не единственным молодым человеком с длинными вьющимися волосами. – Мне уже попался самозванец, и теперь я здесь, чтобы встретиться с настоящим Долтри». Акцент Эрика выдавал в нем выходца из южного графства Беркшир, и говорил он так, словно все еще жил в викторианскую эпоху. Мы сразу же подружились, и он пригласил меня к себе во двор показать, чем зарабатывает на жизнь. То еще было местечко. В большом крытом сельскохозяйственном сарае у него были цыганские караваны, шарманки, паровые двигатели и другие диковинки. На видном месте стоял лондонский автобус 1911 года с открытым верхом и лестницей сзади.

По моему мнению, Эрик и его брат Гарольд были первыми торговцами металлоломом, которые набрались смелости, чтобы постучать в двери величественных домов Англии и спросить, есть ли у хозяев хлам, от которого они хотели бы избавиться. В результате братья собрали одну из крупнейших коллекций повозок и викторианских артефактов в стране. При съемке исторических фильмов Эрик всегда был нарасхват в качестве кучера. Свою трудовую деятельность он начал десятилетиями раньше, гоняя почтовую повозку между Редингом и Лондоном, поэтому его профессионализм не подлежал сомнению. Помимо всего прочего он был идеальным человеком, чтобы помочь организовать вечеринку. Благодаря Эрику и Гвен мы устроили свадьбу века. В центре поля красовалась большая старомодная цирковая палатка. По периметру были расставлены наполовину отреставрированные транспортные средства Эрика. У нас были свиньи и цыплята на вертеле, угри в желе, ярмарочные палатки, игровые площадки и чудесные звуки шарманок. Вместо сцены был автоприцеп с сеном, а за музыку отвечала группа Bob Kerr’s Whoopee Band. У нас было все. Недоставало лишь одной вещи – документа, который подтверждал расторжение моего предыдущего брака. У нас не было выбора, кроме как отменить настоящую церемонию в загсе.

Было слишком поздно отменять вечеринку, поэтому Хизер и я решили сделать вид, будто поженились. На протяжении вечеринки нас то и дело спрашивали, как прошла церемония, и мы отвечали, что все было мило.

Проснувшись рядом со своей прекрасной «невестой» на следующее утро, я совершенно справедливо заметил что, коли мы закатили грандиозную свадебную вечеринку и все думают, что мы женаты, то зачем нам париться?

– Ах ты, Мик Джаггер, – сказала она.

Как только она это сказала, я подумал, что нам и правда лучше пожениться. Хотя я был с ней честен. Если это всерьез и надолго, то особенности моего бизнеса не должны были затронуть наш брак. Я понимал реальное положение дел. Жизнь в дороге, месяц за месяцем, может быть весьма одинокой без женской компании. Будучи одной из крупнейших рок-групп, мы проводили в турне по пять-шесть месяцев кряду. Вернуться домой и сказать жене, что я все это время вел себя хорошо, было бы ложью. Сексуальная измена никогда не должна быть причиной развода, ведь для мужчины это по большей части просто животный позыв, если только, конечно, речь идет не о любви. Отношения, основанные только на сексе, – это безумие. Люди, не узнав друг друга как следует, женятся и сразу начинают пытаться изменить партнера. Если же вы с самого начала действительно любите друг друга, то можете быть самими собой на протяжении всего жизненного пути. Иначе зачем вообще жениться?

Итак, мы отыграли свадьбу, а через год поженились по-настоящему. Исходя из личного опыта, могу сказать, что подавляющее большинство браков длятся недолго, но после всех этих лет мы все еще вместе, и я никогда не сожалел об этом. Ни единого раза. Может быть, Хизер время от времени и сожалела, но я – нет. Мне очень, очень повезло встретиться с ней в ту ночь в Speakeasy. Что можно сказать наверняка, так это то, что мы в нужное время перебрались в Сассекс. Теперь у меня был этот потрясающий вид на поля и жена, своя жизнь вдали от группы.

Что касается Пита, то у него тоже появилась семья, но он находился под давлением. Он был творцом и написал Tommy. Что же ему предпринять теперь?

Глава 11. Who’s Next

У Пита возникла идея о Lifehouse – альбоме и фильме. С музыкальной точки зрения концепция была удивительной, но она оказалась настолько необычной, что ее было довольно сложно понять. В обозримом будущем загрязнение достигло такого катастрофического уровня, что городское население вынуждено жить в закрытых помещениях, нося при этом специальные костюмы для ощущений. Они позволяют искусственно стимулировать чувства, поскольку люди отрезаны от своей природной среды. Что ж, эту часть Пит предсказал верно, не так ли? Все остальные прозябают в нищете на полях. Костюмы связаны с Сетью, которая обеспечивает людей пищей и развлечениями через трубки. Люди в костюмах могут испытать тысячи переживаний в день, и это здорово, но в этом мире было один жирный минус – там не было рок-н-ролла. И тут на сцену выходит бунтарь по имени Бобби, который взламывает Сеть. Он преобразует личные данные каждого человека в музыкальные ноты, которые им же и воспроизводит. Музыка сходится к одной ноте. И эта нота дарит людям освобождение. Все они исчезают в Нирване. Конец.

Это и сегодня звучит претенциозно. Можете себе представить, как это звучало в 1971 году? И на словах все было не особо-то ясно. Придумывая историю, Пит никогда не вдавался в детали, что хорошо, если вы пишете рок-музыку, но не годится, если речь идет о фильме. Lifehouse запутывал. Полная неразбериха. Я предложил превратить идею в настоящий сценарий, но это оказалось непосильным трудом. Я понимал, что пытался сказать Пит. Когда нам открывается смысл всего, когда мы находим высшее существо, мы понимаем, что все это – музыкальная нота. Я это понял. Но как, скажите на милость, снять об этом кино? Как можно снять фильм о том, чего нет? Каждый раз, когда мы обсуждали это, речь всегда заходила о фильме, и мы просто ходили вокруг да около. Мы собирались за столом в офисе Track Records, у меня дома, у Пита дома. Кит Ламберт и Крис тоже присутствовали, и это продолжалось часами. Кит Мун и Джон начинали пить, чтобы хоть как-то скоротать время. В один особенно долгий вечер Кит снял с себя одежду, встал на голову и вывалил свои причиндалы на стол.

Я старался быть более конструктивным. Я все твердил: «В фильме будут песни. Давайте работать над песнями». Но Пит хотел работать над всем и сразу. Это был единый проект – фильм и альбом, полное мультимедийное погружение. А мы были просто слишком недалекими, чтобы это понять. Я и раньше это говорил без малейшего намека на вражду, но разговаривать с Питом – все равно что гулять по минному полю в клоунских туфлях и с завязанными глазами. Стоит ему зациклиться на чем-то, чего не понимают другие люди, его характер приобретает ужасающие черты. Его разочарование иногда выливается в злобу. В его характере есть прекрасная добрая сторона – и это та сторона, которую окружающие видят чаще всего. Но есть и другая, темная, которая может проявиться неожиданно. Пит подобен скорпиону с добрым сердцем. Неважно, насколько мило складывается разговор, вы постоянно остерегаетесь жала на хвосте.

Возможно, было бы легче, если бы мы отправились с этой идеей в студию, чтобы воплотить ее в жизнь. В задумках Пита всегда сокрыто зерно разума, и мы помогли бы до него докопаться. Мы бы все проработали. Но Пит просто не мог этого сделать и единолично взвалил на себя всю ответственность за наш следующий хит. Часы перетекали в месяцы. Мы провели несколько экспериментальных шоу перед студентами в театре «Янг-Вик». План Пита состоял в том, чтобы привлечь аудиторию к участию. Во главе Lifehouse будет опыт вовлечения. Четырехмерное шоу. Пит сказал, что видел концерты The Who, где вибрации были настолько чистыми, что ему показалось, будто мир остановился и мы все улетели в единую нирвану. Он хотел воссоздать это.

Я не знаю, возможно ли добиться этого без аудитории. Полагаю, в абсолютно пустой комнате будет сложнее. Во время концерта ты передаешь энергию, и если некому ее принять, то, вероятно, ничего не выйдет. Но для некоторых вещей вам не нужна аудитория. Пит раздражался, если с аудиторией, по его мнению, было что-то не так. Если в зале было много представителей записывающей компании, или на переднем ряду сидели те же самые люди, что и вчера, или что-нибудь еще. Меня же это не заботило. Мне было до лампочки. Я направляю голос в заднюю часть зала. Передо мной масса лиц, и все. Музыка увлекает меня куда-то, и мне становится все равно. Будешь беспокоиться о зрителях – тут же начнешь лажать. Я вижу это на примере футболистов: когда они начинают слишком стараться и играть на публику, то никогда не достигают цели. Но когда они расслабляются и плывут по течению, у них все в порядке. То же самое и на сцене.

Но дело в том, что это не какая-то осязаемая вещь, которую можно создать, взаимодействуя с аудиторией. Стоит разобраться в том, как это работает, и все встанет на свои места. В 1976 году, когда мы во второй раз выступали на футбольном стадионе «Чарльтон Атлетик», мы сделали все правильно. Предполагалось, что на концерт придет семьдесят тысяч человек, но число зрителей достигло ста двадцати тысяч и они просто снесли ворота. Весь день лил дождь, и к тому времени, как мы вышли на сцену, все еще моросило. Выбежав на сцену, я поскользнулся и проехался от края до края. «Добро пожаловать на шоу The Who на льду», – объявил я, снимая ботинки и носки. Ты очень быстро понимаешь, что единственный способ наладить контакт с промокшей до нитки публикой – это промокнуть самому. Гитаристу это сделать сложнее, но Пит справился. Ну а потом мы просто взялись за дело. От аудитории пошла ответная реакция, чувствовалось, что все шоу перешло на другой уровень. А потом на еще один уровень выше. И еще. И так без конца. Такие своеобразные симбиотические отношения между нами и толпой. Такое невозможно повторить специально, даже если очень сильно постараться.

Именно тогда мы впервые применили три больших аргоновых лазера. Здоровенные и очень мощные штуки. Единственным способом охладить их, чтобы они не взорвались, было подключить их к пожарному гидранту. Луч каждого лазера проходил через призму, которая образовывала над аудиторией обложку альбома Tommy из зеленого света. Затем свет медленно спускался на толпу, и зрители испытывали ощущение, словно их поднимали вверх сквозь светящуюся крышу. Все это сочеталось с музыкой и уносило за грань сознания. Публика чувствовала нашу энергию, а мы чувствовали ее. Поэтому не имеет значения, с какой аудиторией ты имеешь дело, – важно, что она есть и что мы вместе создаем энергию. Но Пита было не остановить. Он заставил нас всех приехать в «Янг-Вик», чтобы мы поработали с аудиторией. Мы лишь кивнули ему, сродни тому, как обычно от греха подальше соглашаются с сумасшедшим человеком, и отнеслись к этой затее как к открытой репетиции. Все это было весьма странно.

Пока мы ждали того момента, когда мысли Пита сформулируются, деформулируются и переформулируются во что-нибудь внятное, Track Records выпустили наш первый концертный альбом. Предполагалось, что Live at Leeds станет нашим эталонным выступлением. В «The New York Times» его назвали «бескомпромиссным хард-рок-холокостом». Я не разделял их восторгов. Мы записали шоу в университете Лидса в День святого Валентина 1970 года, и во время концерта я просто не мог себя слышать, что частенько случалось и до этого. Джон играл слишком громко, Мун вообще никогда не был тихоней, ну а Пит выкручивал ручку громкости, чтобы не отставать от остальных. В Лидсе они все были чересчур громкими. Я должен был подстраиваться под звук, отраженный от аудитории, и единственной возможностью услышать себя было перенапрячь голосовые связки. Я всегда контролировал применение этого приема, и тогда в Лидсе я им воспользовался. Досадно, что на протяжении последних сорока семи лет именно эта пластинка носит статус «эталонного альбома».

Следующее шоу получилось более эталонным. Мы выступили с этой же программой в Халле, и на сей раз звуковой баланс стал лучше. Я мог слышать себя. Пару лет назад этот концерт вышел на пластинке, и мне кажется, что он получился удачнее, чем Live at Leeds. Может быть, я просто слишком чувствителен. Уверен, с вами бы еще не такое случилось, если бы вам пришлось стоять перед усилителями Энтвисла в течение долгих лет. Джон был гениальным басистом, но он не мог контролировать свое эго и всегда переигрывал. Даже Пит, которого тоже не назовешь тихоней, когда дело доходило до громкости, нередко жаловался на Джона. Мы неоднократно проводили с ним серьезный разговор на эту тему. В 1990-х мы гастролировали с Quadrophenia, и в песне «5.15» я вставил соло, чтобы сместить центр внимания на Джона. Он очень редко оказывался в центре внимания, и это было чревато. На протяжении всего существования в группе остальные участники грелись в славе, пока он стоял на сцене, перебирая струны. Даже самого уравновешенного эго в мире надолго не хватило бы. Я прекрасно это понимал, поэтому вставил это соло и прочитал Джону нотацию, которую зачитывал ему уже сто раз.

– Должен сказать тебе, Джон, что вся соль в драме. Если ты будешь греметь на одной громкости от начала до конца, то ничего не изменится, когда ты дойдешь до своего соло. Аудитория лишь поймет, что кто-то из ответственных за освещение почему-то направил на тебя прожектор.

– Да, Роджер, – пробормотал он.

– Джон, тебе не нужно играть на той громкости, что исполняют соло, на протяжении всего проклятого шоу. Пока я пою, играй так, чтобы мне не приходилось тебя перекрикивать. Когда наступит момент твоего соло – флаг тебе в руки. Тебе предоставлено пространство для этого.

– Хорошо, Роджер.

– И, ради Христа, когда закончишь свое соло, не забудь обратно убавить звук.

Наступило время шоу, и чудесным образом Джон начал играть, если не тихо, то уж точно не оглушительно. Был слышен вокал, было слышно все. А потом мы добрались до «5.15» и большого соло на басу. Громкость взмыла вверх, а вместе с ней и наш Бык. Ничего себе! Вот это контраст! Просто загляденье! За исключением того, что остальную часть концерта он с кривой улыбкой на лице держал громкость почти на максимуме.

Просто для смеха (или в качестве мести за многие годы оглушительного звука) я заставил Джона играть с The Chieftains, самой тихой группой в мире, на вечеринке в честь своего пятидесятилетия в Карнеги-холле в феврале 1994 года. Мы исполняли «Behind Blue Eyes». Поищите эту запись в Интернете. Поверьте, стоит посмотреть, как Джон играет вместе с группой, которую можно заглушить, даже если просто слишком громко топнуть ногой. Прелестно. До сих пор улыбаюсь, вспоминая тот концерт.

Эго… Сколько же от него проблем. Это и жизненно важный компонент рок-группы, и, одновременно с этим, смертельный яд. Думаю, я поднялся выше всего этого, когда остальные участники группы устроили мне бойкот. Звучит эгоистично, не правда ли? Но мне удалось подняться над этим во многом благодаря роли фронтмена: я получал свою долю внимания. Но эго может доставить неприятности и усилить трения, и далеко не всегда это выражается в том, что парни просто выкручивают громкость на своих усилителях.

Я начал крутить микрофон не для того, чтобы потешить эго, а потому, что не знал, чем занять руки во время соло. Первые скромные попытки были предприняты во время нашего совместного турне с Herman’s Hermits, когда мы начали включать мини-оперу в программу. У нас был один длинный, несколько затянутый музыкальный фрагмент, и я просто чувствовал, что его необходимо оживить. Во время него я торчал посреди сцены с микрофоном в руках. Это довольно скучная поза. Не так уж много движений можно сделать с одной свободной рукой, а до Мика Джаггера в танцевальном мастерстве мне явно было далеко. Итак, в сольных частях я попытался немного покрутить микрофоном. В течение следующих нескольких месяцев мой трюк набирал обороты. И тогда Пит начал прыгать. Я начал больше вертеть микрофоном, а он в ответ начал еще больше прыгать. Джон стоял на месте как статуя, а Кит и так всегда молотил от души, но мы с Питом ввязались в своего рода «гонку танцевальных вооружений». Все это не было постановкой – нас вела музыка. И, возможно, наши эго. У меня не всегда получается поймать микрофон. В шестидесятые годы у меня была отличная хватка, но сейчас зрение уже не такое острое и время от времени случаются осечки. Когда я промахиваюсь, микрофон бьет меня по ноге или по яйцам. Чертовски больно, но это, безусловно, помогает мне брать высокие ноты.

Только однажды я специально огрел им человека – это был парень на концерте Чака Берри, и он это заслужил. Все случаи неумышленного насилия были вызваны неисправностью оборудования. Несколько раз микрофон терялся из виду, и это было страшновато. Он просто исчезал. Должно быть, он улетал довольно далеко, и, если бы он приземлился кому-нибудь на голову, это было бы весьма неприятно. Постарайтесь не думать об этом в следующий раз, когда вы окажетесь в первых рядах на одном из наших шоу.

Я никогда не тренировался. Я делал несколько взмахов микрофоном перед шоу, чтобы дать руке привыкнуть, поскольку эта штука весит фунт или около того, раскачивал его, чтобы понять, сколько сил нужно приложить. Вдобавок я должен был подсознательно ощущать расположение людей на сцене. Мне нужно знать мою зону безопасности. Бедный Пино Палладино, наш басист последние черт знает сколько лет… Сначала он был в ужасе от моего трюка, теперь же он спокоен, потому что знает, что это безопасно. Он может стоять на сцене, почти не вздрагивая.

Я уверен, что поначалу они все нервничали, но через некоторое время мне стали доверять. Во всяком случае Пит. И здесь следует отметить, что я никогда не бил Пита микрофоном. У меня еще есть время для этого, но это лишь доказывает, что он никогда не выводил меня из себя. Было бы относительно легко разделаться с ним за все те долгие месяцы дискуссий вокруг Lifehouse или за любое другое время, когда мы ссорились. Быстрый взмах по периферии и – бац. Нокаут. Но у меня этого и в мыслях никогда не было.

* * *

В конце концов, грандиозный проект Lifehouse, наш следующий Tommy, потерпел фиаско, и вместо него мы записали Who’s Next. Мне нравится этот альбом. Он хорош по той причине, что Пит выдал нам песни за несколько месяцев до того, как мы пошли в студию. Как я говорил, он всегда был щедрым, когда мы оказывались в студии. Он позволял нам проработать материал, развивать идеи из его демозаписей, но из-за его привычки никогда не вдаваться в детали, а также из-за стиля работы в студии он никогда не давал нам времени на треки заранее. Я полагаю, что это ему передалось от семьи. Его отец, Клифф, был саксофонистом в танцевальной группе Королевских военно-воздушных сил The Squadronaires. Его мама, неукротимая Бетти, была певицей в оркестре Сидни Торча. Они вели жизнь странствующих рабочих музыкантов, когда тебе говорят, что играть, и ты сразу же это играешь.

Рок-группа так не работает. Рок-группа сперва должна переварить музыку, попробовать ее так и этак, и, еще до того, как вы дойдете до этого момента, самое важное, чтобы все знали эту песню. Вы должны знать ее достаточно долго, чтобы не думать о ней. Вы должны срастись с ней, пока голова не отключится, уступив штурвал сердцу. Мы никогда этого не делали, и я подозреваю, что именно поэтому мы всегда мучились в студии. Вот песня об этом и о том. А теперь погнали, парни. Мне это казалось очень-очень тяжело.

С Who’s Next у нас было время отрепетировать материал за пределами студии. За четыре недели мы обкатали его на сцене. Мы дали несколько концертов на севере. Затем мы поехали в Нью-Йорк и сделали несколько записей с Китом Ламбертом. Я остался доволен результатом, но из-за того, что отношения Пита с Китом начали портиться, он просто забраковал весь материал. Мы вернулись в Англию и начали с нуля. К тому времени мы полностью освоились с новыми песнями. И это прекрасно слышно на записи. Тайминг, чувства – все на своем месте. Возьмем «Won’t Get Fooled Again». Это просто блестящая песня с гениальным текстом.

We’ll be fighting in the streets With our children at our feet And the morals that they worship will be gone And the men who spurred us on Sit in judgement of all wrong They decide and the shotgun sings the song. Мы будем сражаться на улицах, С нашими детьми у наших ног, И мораль, которой они поклоняются, исчезнет, И люди, которые нас подстрекают, Вершат несправедливый суд. Они выносят решение, и дробовик поет песню.

Заварушка во Вьетнаме была в самом разгаре. Всего одно поколение успело появиться со времен войны наших родителей, и вот все повторилось. В этой песне было все, и она заставляла слушателя остановиться и задуматься. Она заставила меня остановиться и задуматься. Мы записали ее в Старгрувс, готическом загородном доме Мика Джаггера в Хэмпшире. Это был большой старый дом с внушительным залом и высокими потолками. Именно там я и записывал вокальную партию. Я слушал демо Пита, и в тот момент, когда вокал возобновлялся после барабанного риффа, он выдал это вялое, джазовое, лощеное «дааа». Да брось, чувак. Я знал эту песню. Я знал, что в ней бушевала ярость. Настоящая дьявольская ярость. Я почувствовал ее, поэтому из меня вырвался этот дикий яростный крик. Он шел от сердца, а не от головы. Все остальные обедали на кухне, когда услышали этот ужасающий вопль. Остальная часть группы, должно быть, подумала, что я умер. Кит просунул голову в дверь, чтобы проверить, все ли у меня в порядке.

Со мной все было в порядке, а запись получилась просто отличная. Мы были в хорошей форме. Затем наш бухгалтер созвал совещание. Он сказал, что у нас выдался фантастический год. Только такие новости и хочешь слышать от своего бухгалтера. Мы отыграли все эти концерты, мы сделали Who’s Next и Live at Leeds и заработали кучу денег. И он был рад сообщить нам, что наши долги составляли «всего лишь» шестьсот тысяч фунтов стерлингов. Если в 1969 году люди думали, что мы были миллионерами, то теперь они, должно быть, предполагали, что мы стали мультимиллионерами. Но мы все равно тратили деньги быстрее, чем могли их заработать. Эти суммы не были нашими расходами на проживание. Джон жил на Поупс-Лейн в Актоне, я до того лета проживал в доме с двумя гостиными и двумя спальнями. Все деньги уходили на гастроли. А еще, как мы узнали через несколько лет, они уходили в карман Киту Ламберту и Киту Муну. «Бесприбыльное процветание» – так описал эту ситуацию Крис Стэмп. Чья бы корова мычала: он-то, безусловно, получал прибыль. Но было очевидно, что чем больше мы гастролировали, тем сильнее увеличивалась сумма долгов. Поэтому мы решили остановиться.

* * *

Отпахав черт знает сколько лет с The Who, мы сделали первый перерыв в 1972 году. Шестимесячный творческий отпуск от всего этого рок-н-ролльного цирка. Было даже приятно залечь на дно. Товарищи по группе получили возможность разобраться со своими мыслями. Вы тесно связаны, иначе просто быть не может, но через долгие гастрольные месяцы нервы у всех уже взвинчены до предела. С возрастом, правда, становится легче. Сейчас все проходит очень спокойно: царит дружеская атмосфера, и мне это нравится, но тот перерыв в 1972 году принес огромное облегчение.

Я знаю, о чем вы думаете. Шесть месяцев досуга. Беспечная рок-звезда бездельничает в своей милой старой усадьбе со своей молодой красавицей-женой. Я уже говорил вам, что ненавижу ничего не делать. Какой смысл в жизни, если ты ничего не делаешь?

Первая неделя: зачистка деревянных балок от черных пятен, которыми их покрыли викторианцы.

Вторая неделя: зачистка балок.

Третья и четвертая неделя: зачистка балок.

Пятая неделя: надоело чистить балки, поэтому я построил себе домашнюю студию.

Шестая неделя: я дурачился в студии, когда позвонил Адам Фэйт. Он сказал, что ищет место для записи нового певца по имени Лео Сейер, поэтому я пригласил их к себе. Я всегда доверял Адаму как брату, а значит, он неспроста увидел в Лео что-то необычное. Это был потрясающий певец, абсолютный уникум. Но это ничего не значило, поскольку они не могли добиться для него хорошего контракта.

Соавтором песен Лео был Дэйв Кортни. Я предложил им написать для меня несколько песен. Тогда я бы выпустил сольную пластинку, чтобы привлечь внимание, и это могло бы помочь Лео заключить сделку. Единственное условие – это должно отличаться от песен The Who. Лео согласился и исчез. Честно говоря, я понятия не имел, что из этого получится. На следующей неделе, как раз тогда, когда я собирался с силами, чтобы в очередной раз пойти чистить балки, Лео и Дейв появились у меня с десятью песнями. Вот так, ни с того ни с сего. Мне предстоял выбор между балками и музыкой, поэтому мы сразу же начали записывать. Альбом Daltrey был выпущен весной 1973 года и продавался лучше, чем любой из более ранних синглов The Who. Однажды уровень его продаж достиг сорока тысяч копий в день. Однако с музыкальной точки зрения это была совершенно иная работа, и я осознанно пошел на этот шаг.

Сольные альбомы Джона и Пита были намного ближе к звучанию The Who, но я трезво расставил свои приоритеты. К сожалению, Кит и Крис вместе со звукозаписывающей компанией не разделяли моей позиции. Позже я узнал, что они сознательно сдерживали запуск продаж в Америке. Они волновались, что в случае успеха я оставлю The Who, а в то время The Who были их самым большим проектом. Мне было все равно. Мне постоянно говорили, что я должен уйти в сольную карьеру, но я не хотел быть сольным певцом. Я не хотел становиться вторым Родом Стюартом. Иногда я оглядываюсь назад и думаю, что должен был пуститься в сольное плавание. Но эта мысль никогда не казались мне правильной. Я был частью этой волшебной группы. Хоть это и не была самая популярная группа в мире, но то, что мы делали, казалось важным. Я получал удовлетворение от нашей работы.

Мы с Питом никогда не говорили о моем сольном альбоме, но я уверен, что он считал его сентиментальным дерьмом. Я знаю, что Джон считал мой альбом дерьмовым, потому что, когда его начали крутить по радио, он презрительно фыркнул. Не отставал от них и Кит. Мой двоюродный брат, фотограф Грэм Хьюз, сфотографировал меня с ореолом локонов, применив эффект мягкого фокуса, чтобы добиться ангельского вида. Я думал, что это вписывается в атмосферу Tommy, поэтому использовал эту фотографию для обложки альбома Daltrey. Затем этот снимок появился в журнале для подростков в виде двухстраничного разворота «пин-ап месяца». На следующее утро я получил письмо от Кита. Он вырвал мою фотографию из журнала и изрисовал мое лицо шариковой ручкой, оставив надпись: «Гадость». Это была своеобразная рецензия от него. Думаете, меня это заботило? Конечно же, нет. Я знал, что они возненавидят этот альбом. В этом был весь смысл. Чтобы сделать альбом, который бы понравился Джону, это должен быть какой-нибудь депрессивный дэт-метал. Меня бы тошнило от этой пластинки, зато он остался бы в восторге.

Единственным, что меня разозлило во всей этой истории, была реакция Кита и Криса. Они заведовали Track Records, но в первую очередь они были нашими менеджерами, моими менеджерами. И когда я отнес им запись, они просто разгромили ее в пух и прах, после чего у нас состоялся знатный спор в подвале Track Records. Они сказали, что мой альбом слишком мягкий, слишком нежный. Я возразил, что в этом и был весь смысл. Я не хотел отнимать хлеб у The Who. Мне хотелось сделать что-нибудь, что могло раскрыть меня с новой стороны. Не желая ничего слушать, они заявили, что это мусор.

Я расстроился и вышел из себя прямо там, в офисе. Успокоившись, я понял то, что должен был понять давным-давно: в глубине души они не отстаивали мои интересы. Все, чего они хотели, – это защитить свою курицу, которая несет им золотые яйца. После этого разговора я понял, что больше никогда не позволю им быть моими менеджерами. Как пелось в одной песне: «Спокойной ночи, Вена»[14]. После этого я передал бразды правления Биллу Карбишли.

Глава 12. Под новым руководством

За несколько недель до скандала я заметил в офисе одного парня. Это был большой высокий парень с бородой и короткими прямыми и черными волосами (скоро вы поймете, почему это важно), и я поладил с ним. Между нами возникла симпатия, поэтому я спросил Майка Шоу, нашего продакшн-менеджера, что это за парень.

– Это Билл, – сказал он. – Один из наших старых друзей.

– Откуда он родом, Майк?

– Он из Кеннинг-Тауна.

– Мне он нравится. Я думаю сделать его своим менеджером.

– О лучшем менеджере и мечтать нельзя.

– Не расскажешь его историю? – спросил я.

– Только это между нами, – сказал Майк, – но каждую ночь ему приходится возвращаться в тюрьму Пентонвиль. Он находится под стражей по решению Ее Величества.

Во всех биографических очерках и интервью, которые дал Билл Карбишли за эти годы, обязательно присутствует рассказ о семи годах службы в торговом флоте. Но Билл, человек, который стал моим менеджером в 1972 году, никогда не служил в торговом флоте, зато он побывал в тюрьме. Военно-морской флот был просто прикрытием, чтобы защитить его детей. Когда они повзрослели, он рассказал им правду. И теперь я тоже могу рассказать вам ее.

Билл родился в Форест-Гейте, а вырос в Кеннинг-Тауне. Он был старшим из шести детей, и его мама отправила его в школу на год раньше, чтобы она могла выйти на работу. Как и я, он ходил в гимназию – умный малый, который прошел программу на год раньше, чем все остальные. Как и у меня, у него не было привилегированного статуса, каким могли похвастаться другие дети в школе. Во время войны его отец был инженером морской пехоты Королевского флота и занимался ремонтом подводных лодок на Цейлоне. За каждую исправленную лодку он получал бутылку рома в благодарность.

По возвращении он начал работать в доках и все чаще прикладывался к бутылке. Денег не хватало, а послевоенные забастовки докеров вплотную подтолкнули семью к черте бедности. По субботам Билл гулял с детской коляской и воровал уголь в пекарне, чтобы согреть свою семью. «Это был первый шаг к восстанию, – сказал он. – К тому времени, как мне исполнилось одиннадцать, я знал, что выбраться отсюда можно только с боем. И если это значило пойти на преступление – это было справедливо». Преступление, за которое был обвинен Билл, было ограблением банковского фургона в Эрите, штат Кент, в 1963 году. В то время это было одно из крупнейших ограблений бронированных грузовиков в Англии, но Билл был совершенно ни при чем. Весь преступный мир Ист-Энда знал, кто это сделал, но они держали язык за зубами, как и Билл. К сожалению, у сержанта-следователя была к нему личная неприязнь (еще одна история, связанная с поддельными банкнотами и потасовкой в пабе), так что на Билла все равно повесили обвинения.

На суде показания против Билла были неубедительными. Копы утверждали, что он был связан с одним из предполагаемых членов банды. У них был свидетель, который утверждал, что видел кого-то похожего на Билла за рулем машины, а еще они вызвали полицейского в форме, который описал пятифутового человека с густыми вьющимися волосами, бегущего от фургона к автомобилю. Билл был выше шести футов ростом, и он был модом, то есть его волосы были очень короткими и без завитков. Но подытоживая, судья Тесайджер сказал: «Господа присяжные заседатели, примите во внимание, что во время побега Карбишли мог пригнуться, и со стороны казалось бы, что он меньше, чем на самом деле, а волосы, развевающиеся на ветру, могли показаться вьющимися и густыми». Неслыханная манипуляция присяжными.

Билл был признан виновным и отправлен в тюрьму Дарема, в один блок с Великими грабителями поездов (Великое ограбление поезда – ограбление почтового поезда, произошедшее в 1963 году, в ходе которого банда из пятнадцати человек напала на поезд почтовой службы и похитила из него сто двадцать мешков с денежными купюрами. – Прим. пер.). Этим все могло и закончиться – если ты заигрываешь с криминалом и в молодости попадаешь за решетку, то бывает уже невозможно выкарабкаться. Но Билл провел большую часть времени в одиночной камере. Он не переставал учиться, получил школьный аттестат, прошел курсы и не высовывался. Через несколько лет его перевели в Лестер. А потом Реджи Крэй (один из братьев-близнецов Крэй, сооснователь знаменитой лондонской банды 1950-х годов. – Прим. пер.) поговорил со своим губернатором и сказал, что Билла подставили, и этот губернатор отправил Билла в тюрьму Уормвуд-Скрабс. Билл вернулся в Лондон, все еще настаивая на своей невиновности. В конце концов, его история оказалась на первой полосе «Sunday Mirror». «Эти двое невиновны?» – гласил заголовок, за которым последовал рассказ о том, как Билл и другой предполагаемый грабитель, Билли Стакл, были обвинены ошибочно.

Как по волшебству, через несколько дней после Рождества 1970 года Билла вызвали на комиссию по условно-досрочному освобождению. Они сообщили ему: «Мы планируем отпустить тебя на три-четыре месяца из Пентонвиля. Поработаешь на испытательном сроке, а затем будешь условно-досрочно освобожден». Он спросил: «Почему?» Они ответили: «Ну, нам кажется, что ты хорошая кандидатура для условно-досрочного освобождения». «Нет, нет, – сказал Билл. – Вы, мать вашу, знаете, что я невиновен». Против собственной воли Билл был освобожден, и так закончилась его служба в «торговом флоте». Вскоре на волю вышел и Билли Стакл, но он умер через несколько месяцев после освобождения. «По моему мнению, именно тюрьма убила его», – говорит Билл. И без того, должно быть, тяжко отбывать срок, когда вы знаете, что сидите за дело. А как чувствует себя невиновный человек? Билл выжил, но шестидесятые прошли мимо него. Он провел семь лет каторжных работ в одиночной камере, а затем был освобожден без всяких извинений. Он позвонил Майку Шоу, одному из его самых давних друзей из Кеннинг-Тауна, и на следующий день уже получил работу в Track Records.

Это был счастливый случай как для него, так и для меня. Спустя несколько месяцев после знакомства с Биллом я выяснил отношения с Китом и Крисом в подвале Track Records и решил, что мне нужен новый менеджер. Билл уже пытался изменить их отношение к моему сольному материалу. Он сказал им: «Если мы будем работать над его альбомом и он добьется успеха, это будет лучшее, что мы можем сделать для него и для нас. У него будет уверенность в себе, он обретет себя. Нужно, чтобы он чувствовал себя никому ни в чем не уступающим». Как он потом вспоминает: «Эти засранцы высмеяли меня. Они сказали, мол, на тебе чертов флаг в руки, если хочешь сделать это». Поэтому Билл сказал: «Хорошо, я покажу вам».

С той минуты, как я сделал его своим менеджером, я начал зарабатывать как никогда раньше. Это все его заслуга, потому что к моменту его прихода Кит и Крис уже вышли из-под контроля. На самом деле конец мог наступить раньше, если бы Билл так быстро не вник во все тонкости. У него не было выбора. Никто больше ничем не управлял, царил беспорядок. Я не часто заходил в Track Records, но, по словам Билла, Кит и Крис относились к компании как к своему личному банкомату. Кит приходил к обеду, брал все наличные в сейфе, и, если этого было недостаточно, он сам себе выписывал чек, а затем уходил по делам.

Все было рассчитано так, что Track Records делили прибыль лейбла напополам с PolyGram. Это было хитрый шаг. Они управляли группами, отправляли их в турне, продюсировали альбомы и выпускали их. Они делали деньги на каждом этапе. Но они также контролировали авторские гонорары, которые составляли пятнадцать процентов от розничной торговли. Когда они начали подписывать контракты с другими артистами – Марком Боланом, Джими Хендриксом, Артуром Брауном, группой Thunderclap Newman, – все их гонорары были переведены на отдельный счет в Mammoth Records. Время от времени они давали немного денег Джими и остальным, но большую часть всегда сохраняли себе. И половина прибыли поступала от сделок с PolyGram. Как я уже говорил, предполагалось, что мы были партнерами. Кит и Крис пообещали четверым из нас по десять процентов от Track Records. У меня все еще сохранилось это письмо. Его пожевала моя собака, но я сохранил его в качестве напоминания. Это была целая гора денег, но никто из нас не увидел и копейки.

Между тем, у Кита был дворец XV века прямо на венецианском Гранд-канале. Сам я там никогда не был, но мне говорили, что это очень красивое здание. Этот дворец рисовал Моне, Раскин проявлял живой интерес к его инкрустированным круглым окошечкам. Он принадлежал графиням, дипломатам и венецианским королевским особам. А потом Киту Ламберту. Вдобавок у Кита и Криса были шикарные дома в Найтсбридже.

В начале семидесятых Кит и Крис стали наркоманами. Люди, страдающие от героиновой зависимости, постоянно беспокоятся о том, как бы не кончились деньги. Поэтому они заключали сделки с промоутерами, по которым те получали меньшую сумму аванса, а не справедливую долю от общей прибыли в конце. Как и полагается наркоманам, они просто хотели получить в свои руки наличные. Разумеется, они не говорили при этом: «Мы собираемся украсть эти деньги». Я уверен, что они убеждали себя, что только берут взаймы, но по сути это было одно и то же. Эти поступки сквозили отчаянием. У Билла были другие мысли на этот счет. По его мнению, Ламберт и Стэмп всегда чувствовали себя выше группы. Мун был клоуном, Энтвисл был якорем, а Таунсенд – гением, которого они холили и лелеяли. Меня же они просто терпели.

Если бы это зависело от меня, мы бы еще раньше избавились от Кита и Криса. Мы бы избавились от них ровно в тот момент, когда у меня появились бы неопровержимые доказательства их обмана. Я много лет подозревал, что они не чисты на руку, но совсем другое дело, когда у тебя есть убедительные доказательства того, что твои так называемые менеджеры тебя обкрадывают. И я получил их вскоре после того, как вернулся с гастролей в поддержку моего сольного альбома. Кит и Крис сказали: «У нас есть контракт на три альбома с MCA Records, миллион долларов за пластинку. И твой процент от каждого альбома составляет 529 325 долларов». Минуточку.

По контракту нам причиталось шестьдесят процентов. Я знал, что независимо от того, сколько раз прогнать эту сумму через калькулятор, 529 325 долларов – это не шестьдесят процентов от миллиона долларов. Дело обстояло даже смешнее, поскольку они высчитали наш гонорар с точностью до цента. Пускай я не оканчивал Оксфорд, но я не дурак. Так что я позвонил им и попросил снова все посчитать. Они назвали мне ту же самую сумму. Я дал им последний шанс все проверить, но они сказали, что все в порядке. Тогда я позвонил Теду Олдхему, нашему юристу, который подтвердил, что за альбом группе должны заплатить шестьдесят процентов от миллиона долларов. Уроки математики из Шепердс-Буш не прошли даром. Было совершенно ясно: Кит и Крис дурачили нас.

Я поговорил с Китом Муном и Джоном и объявил, что не желаю, чтобы люди, утратившие мое доверие, занимались моим бизнесом. Речь шла даже не о деньгах. Несмотря на то, что нам нужно было кормить свои семьи, речь никогда не шла о деньгах. Я всегда знал, как нам повезло, что мы нашли друг друга и что нам на пути повстречались эти двое. Я всегда ценил их креативность и то, как много они сделали для нас. Я просто больше не хотел, чтобы они занимались делами группы. Я хотел расторгнуть сделку по менеджменту, перевести их на оклад в десять процентов и сотрудничать с ними только по творческим вопросам. Не хотелось прекращать с ними работу, но нельзя было, чтобы наркоманы распоряжались нашими финансами. Кит и Джон увидели здравое зерно в моих рассуждениях, но Пит и слушать ничего не хотел. Он не собирался ставить свою подпись, чтобы положить конец этому контракту. Я сказал ему, что мы должны что-то с этим поделать, но он уперся, и все тут. Для него деньги The Who были не более чем карманными расходами. Так что ничего не изменилось, пока он не отправился в Америку год или два спустя и не узнал, что они прикарманили себе часть его авторских доходов. Я не знаю, сколько они взяли. Это было не мое дело, но именно тогда все дерьмо полетело на вентилятор.

Вместо того, чтобы остаться в группе хотя бы на птичьих правах, мы распрощались с ними навсегда. Пит им этого не простил. В 1976 году остальные участники группы попросили Билла стать нашим менеджером. Они видели, как Билл решает мои вопросы и хотели, чтобы он сделал то же самое для них. Я бы хотел оставить Билла при себе, но, пожалуй, это было неизбежно. Если пораскинуть мозгами, Билл был очевидным кандидатом на роль менеджера The Who. Итак, мы выставили вон Кита и Криса. Они потеряли Track Records. Они потеряли нас. А мы потеряли их. Я всегда испытывал угрызения совести, поскольку я был тем ублюдком, который заварил эту кашу. Наше расставание прошло совсем не так, как я хотел, и эта история еще долго напоминала о себе.

Я никогда не держал обиды и всегда старался не циклиться на случившемся и двигаться дальше. Кто старое помянет, тому глаз вон. Но Крис и Кит не могли отпустить прошлое. Кит умер в 1981 году и ушел в могилу с мыслями о том, как несправедливо обошлась с ним группа. Я видел его за несколько месяцев до смерти. Он приехал на ланч в Сассекс в очень меланхоличном настроении. Билл видел его незадолго до конца, и Кит продолжал твердить ему: «Просто удостоверься, что тебе заплатят». У него сохранялась наркоманская паранойя. Билл дал ему немного денег и выписал чек. Через час он вернулся помятый и в слезах. Он пытался раздобыть наркотики, и его немного поколотили. Билл дал ему еще денег и вызвал бедолаге такси до дома. Это был последний раз, когда мы его видели.

Киту было всего сорок пять лет, когда он умер. У него случилось кровоизлияние в мозг после падения с лестницы в доме его матери. Ужасный конец для человека, который так много значил для группы. Каким-то образом Крису удалось выкарабкаться. Он перестал принимать, прошел реабилитационный курс и стал терапевтом по работе с зависимостями в Нью-Йорке. Мы снова подружились, и в 1992 году, вспомнив его любовь к кинобизнесу, я попросил его помочь мне с идеей фильма о Ките, которая у меня тогда возникла. У меня до сих пор есть идея, но тогда, во времена до Тарантино, никто не понимал наш сценарий, потому что он был написан без использования линейной временной шкалы.

Крис и я оставались очень близкими друзьями вплоть до его кончины в 2012 году. Он наставлял меня, когда мне не хватало уверенности. Он настоятельно призвал меня следовать моему видению в предстоящем сольном туре Tommy и туре The Who в поддержку альбома Quadrophenia. В 2008 году, на церемонии награждения Центра Кеннеди в Вашингтоне, Крис сопровождал меня вместе со своей прекрасной женой Каликсте на приеме в Белом доме и в Государственном департаменте. Он заслужил право быть там за все, что они с Китом сделали для нас.

В течение многих лет мы вместе проводили каникулы в Вест-Индии, и именно здесь Каликсте вместе с дочерью Криса Ами, я и Хизер устроили ему похороны в стиле викингов. Я понятия не имею почему, но в то утро я чувствовал, что обязан устроить ему особые проводы. Я построил лодку из пальмовых листьев и всего, что смог найти на пляже, пока девушки собирали цветы с окрестных садов, чтобы покрыть его прах. У нас получилась настоящая погребальная ладья с мачтой из сухих банановых листьев. С помощью легковоспламеняющейся жидкости мы устроили Крису похороны в море, отправив его в последний путь с пляжа Сент-Китс.

И все же, несмотря на долгие годы нашей дружбы, он никогда не признавал, что обошелся с нами нечестно. Ни единого разу. Несколько лет назад про них вышел фильм – «Ламберт и Стэмп». Я сделал все, что в моих силах, чтобы помочь Крису и продюсерам завершить проект. Я дал им интервью и полный доступ ко всем ранним видеозаписям, что у меня имелись. И даже тогда ни в одном интервью в фильме Крис и словом не обмолвился об истинной причине, по которой мы сместили их с позиций менеджеров. Это позорное пятно портит всю картину. Фильм задумывался как документальный, но они рассказали только половину правды. Если верить фильму, мы избавились от них, потому что они были плохими менеджерами. Я никогда не говорил, что они были плохими менеджерами. Они были лучшими креативными менеджерами, о которых только могла мечтать группа, но они были наркоманами. Если бы только Крис сказал: «Слушай, мы попросту спятили… Там было так много денег, а если ты подсел на наркотики, тебе нужно много бабла, и, да, мы тратили твои деньги». На этом история была бы исчерпана. Но он вообще не признал свою вину. И этот полуправдивый фильм возвращает старые воспоминания и наполняет сердце горечью.

Да, они были неотъемлемой частью нашего успеха. Да, они забрались с нами на вершину мира. И да, они были истинными пионерами рок-индустрии. Но когда хлынули деньги и наркотики, музыкальный бизнес 1970-х превратился в Дикий Запад и Кит с Крисом свернули не туда. Они так и не смогли признать свою вину. Кит умер слишком молодым, а Крис жил с этим на протяжении следующих сорока лет.

Глава 13. Семья

В 1972 году у нас с Хизер родилась девочка Рози. Учитывая хаос и нестабильность в моей профессиональной жизни, это был настоящий подарок небес. Тогда я еще не наладил отношения со своей первой семьей, но в конце концов я это исправил. Как я уже говорил, мы все вместе летали в отпуск. Джеки и ее муж, их двое детей и наш сын Саймон обычно отдыхали вместе с моей второй семьей. Мы дружно путешествовали во Флориду и Португалию, побывали в Вест-Индии. В полном составе. Но первые несколько лет я не принимал абсолютно никакого участия в жизни своего сына, так что я вполне заслуживал неодобрения.

Но во второй раз все было иначе. Я был счастлив. Я был с Хизер, любовью всей моей жизни, и в самом расцвете нашего брака у нас один за другим начали появляться дети. Пускай я часто бывал вдали от дома, у меня оставалось время, чтобы побыть с семьей, и это мне очень нравилось. Все еще тяжело было уходить и возвращаться. Рози, а затем Уиллоу, которая родилась три года спустя, так быстро росли, даже если я отлучался совсем ненадолго. Только когда в 1981 году появился наш сын Джейми, я как следует смог попробовать себя в роли отца. Сумасшествие, с которым я сталкивался на гастролях, не имело абсолютно никакого значения, ибо я знал, что в любом случае вернусь домой, к стабильности. Мне очень повезло с этим. У остальных ребят в группе складывались сложные отношения на личном фронте, и в моем мире, как я уже упомянул, это было обычным делом. Такое положение дел могло бы с легкостью стать нормой и для меня. Очень трудно найти девушку, которая не только бы смирилась со всем этим рок-н-ролльным дерьмом, но при всем при этом не побоялась бы сказать свое слово, поддерживала тебя, раскрывала глаза на правду и помогала бы тебе не сойти с пути во всем этом безумии. Хизер была моей половиной. Она была и остается моим партнером во всем.

По соседству с нами жило много семей с детьми. Все мы представляли собой дружную общину, в которой родители выручали друг друга. Коттеджи соседей всегда были открыты для нас и наших детей. Настоящая идиллия.

* * *

Но невозможно постоянно пребывать в блаженстве, не так ли? Мой творческий отпуск закончился альбомом Quadrophenia. Во-первых, я всегда осознавал, что к нашей группе нужно привыкнуть из-за особенностей материала. Но еще я всегда понимал, что пытался донести Пит, как он оборачивал свои идеи в слова, откуда они брались и как они воплощались в новаторскую музыку. При этом создавалось стойкое впечатление, что эта музыка не просто продукт вечно меняющейся моды. Те чувства, которые он передавал в своем творчестве, были вне времени. Если вам хотя бы шестнадцать-семнадцать лет, то попробуйте послушать Quadrophenia и вы почувствуете, что эти тексты говорят с вами. Я наблюдаю это сегодня на концертах. В аудитории много старых хулиганов, которые уже полвека тащатся от нашей музыки, но рядом с ними стоят их внуки. И все они дружно сходят с ума.