Помоги проекту - поделись книгой:
Следующие несколько дней в Лондоне мы жили в студии звукозаписи, работая над нашим следующим альбомом
Во время совместных гастролей с Herman’s Hermits в 1967 году мы перемещались на частном самолете, что звучит очень пафосно, но были две небольшие проблемы. Прежде всего, он не был частным – нам пришлось делить его с Hermits, которые были нормальными ребятами, но нас бесило, что их имя было намалевано на боку самолета. Во-вторых, это был не современный истребитель, а четырехпропеллерный Douglas DC-8, который держался на последнем издыхании. В прошлой жизни он использовался для грузоперевозок, но теперь его превратили в гастрольный самолет с тем же стилем и щегольством, с которыми я переделал наши старые туристические фургоны. Вдоль задней части салона стояли деревянные койки, плюс было еще несколько мест.
Крейсерская скорость самолета должна была составлять триста пятьдесят миль в час, но, поскольку в нем было столько дырок, что не удавалось добиться герметичности салона, нам приходилось летать на малой высоте. У меня всегда было ощущение, что мы летим на минимальной критической скорости. И, поскольку нам приходилось летать так низко, самолет подскакивал на каждом воздушном потоке. Пересекать на нем пустыни Аризоны или Невады было все равно что застрять на пару часов на американских горках в гребаном парке развлечений.
Мы бы не стали первыми музыкантами, которые разбились в самолете из-за того, что кто-то пожалел денег на его обслуживание, но мы никогда не парились. Если ты собрался на гастроли, то ты просто берешь и едешь, а если подобные вещи тебя беспокоят – лучше останься дома. Этот самолет продержался половину турне, что в два раза превзошло наши ожидания. После аварийной посадки на вспененной взлетно-посадочной полосе (в случаях жесткой посадки взлетную полосу покрывают особым составом для того, чтобы самолет, коснувшись земли, не загорелся и не взорвался. –
Сегодня мы путешествуем в полной роскоши. Конечно, это здорово, и я не жалуюсь. Нет никаких отвлекающих факторов, никто не разносит гостиничные номера, никто не выгоняет нас на улицу в четыре часа утра. А значит, я могу направить всю свою энергию на выступления. Но в самом начале гастроли сливались в одну сплошную дикую вечеринку. Хотя это тоже было здорово.
Если после концертов нам не нужно было никуда ехать, мы возвращались в эти удивительные маленькие мотели. Пятизвездочными их при всем желании не назовешь – они больше смахивали на казармы, но в центре этих мотелей всегда был бассейн, и мы постоянно спорили, кто нырнет туда с самой большой высоты. Кит всегда побеждал, потому что просто спрыгивал с крыши. Мы кайфовали от жизни: концерты проходили великолепно, мы устраивали вечеринки по всей Америке, и, конечно же, вокруг всегда были девушки. Ну а самое главное – впервые почти за два года ребята снова начали относиться ко мне как к полноправному участнику группы.
23 августа 1967 года во Флинте, штат Мичиган, Киту исполнился двадцать один год. Он решил отметить это событие, сделав нас персонами нон грата в каждом отеле сети Holiday Inn на планете, при том, что меня там даже не было. Я видел его утром, но он уже был не в духе, поэтому я решил провести остаток дня в компании талантливой и красивой гитаристки по имени Патти Кватро. На следующее утро меня поджидали длинная история и внушительный счет. Компания-производитель барабанов доставила Киту торт с девушкой. Тот начал бросаться кусками торта и выбил себе два передних зуба. Он оказался у врача скорой помощи и перенес экстренное лечение зубов без обезболивающих. Кит вернулся от дантиста и въехал на «Континентале» или «Кадиллаке» (версии разнятся) в бассейн отеля. Его арестовали, задержали на всю ночь и доставили в самолет под надзором шерифа, который пригрозил, чтобы ноги Кита больше не было в этом городе. В общем, довольно типичная ночь для нашего барабанщика.
Этот запрет не стал концом света. Любой пиар – хороший пиар, и запрет продлился только до 1993 года, но ремонт бассейна и вылов из него «Континенталя» или «Кадиллака» обошелся в пятьдесят тысяч долларов. Мы уже выложили тысячу долларов по вполне понятным причинам в Монтгомери, штат Алабама, после того, как менеджер совершил огромную ошибку, попросив Кита убавить громкость музыки. В ответ на это Кит взорвал свой туалет, спустив туда целую сумку бомбочек-вишенок, маленьких, но очень мощных фейерверков в форме бомбы из мультфильмов о Томе и Джерри. Он обожал эти вишневые бомбочки и покупал их целыми мешками. «Вот что я называю шумом, дорогуша», – сказал он менеджеру, который выставил нам счет за ущерб и вышвырнул нас за дверь. Путешествуя с Китом, ты привыкаешь к смене отелей посреди ночи.
Людям кажется, что жизнь в дороге с Муном должна быть уморительной, но, если взглянуть на это трезво, чаще всего это было далеко от правды. Он мог внезапно встать и выдать один из своих уморительных монологов, но это было лишь в двадцати процентах случаев. В остальном же это были шутки, взрывы и тотальное опустошение. Человеку, который становился мишенью его выходок, было несладко. Последний концерт тура состоялся в Гонолулу 9 сентября, и это мог быть наш последний концерт с Китом. Я полагаю, что такое можно сказать о многих концертах, но это был особенный концерт. По прибытии на место Кит решил заняться серфингом. Он достал доску и шорты и объявил, что отправляется покорять волны. Он был родом из Уэмбли, северного Лондона, и ровным счетом ничего не знал о серфинге, но это его не останавливало. Серфинг был частью его жизненного плана. На стене спальни в Уэмбли у него висели три плаката. На первом была изображена девушка-серфер, стоящая перед «Фордом-Вуди» с досками для серфинга на крыше, на втором были The Beach Boys, а на третьем – Стив Маккуин. Он нарисовал себе эту фантазию в Уэмбли, а затем просто пошел ее осуществлять.
К тому времени, когда мы добрались до Гавайев, он уже вовсю работал над воплощением своего плана. Годом ранее он женился на Ким Керриган, и, хотя она родилась в Лестере, ее было не отличить от калифорнийских девчонок-серфингисток. Он уже стал лучшим другом The Beach Boys. Пройдет несколько лет, прежде чем он будет жить по соседству со Стивом Маккуином, но на том гавайском пляже он собирался осуществить свою мечту о «серфинге». Я до сих поражаюсь тому, как он тогда выжил. Все легко могло закончиться трагедией, поскольку Кит, мальчишка из Уэмбли, наотрез отказывался понимать, что волны не приходят просто так. Он понятия не имел о бурных течениях и острых, как бритва, кораллах, спрятанных под водой. Через некоторое время он вернулся, похожий на чудовище из черной лагуны. Он чуть было не утонул и обильно истекал кровью, но при этом был счастлив, что вычеркнул один пункт из своего списка.
А затем мы отправились домой, напоследок засветившись на шоу «The Smothers Brothers’ Comedy Hour» на CBS. Наш последний шанс заявить о себе. Опять же, за это стоит поблагодарить Кита. Мы планировали сыграть «I Can See For Miles» и «My Generation», и в конце Кит хотел поджечь дымовую шашку. Мы отрепетировали наше небольшое представление днем, и все прошло гладко. После долгих разговоров начальник пожарной безопасности студии остался доволен масштабами планируемого взрыва. Но Киту этого было мало.
В промежутке между репетициями и трансляцией, где-то между первой и второй бутылкой бренди, он подкупил охрану. Киту захотелось устроить большой взрыв. Это был его девиз по жизни, и ничто, даже прямая трансляция по телевидению, не остановило бы его. Получившийся взрыв отбросил меня на несколько футов вперед, покрыл всю сцену дымом и пылью и на пару секунд прервал трансляцию. Кит был ближе всего к эпицентру, но сбежал с порезанной рукой. Всю мощь взрыва принял на себя Пит, который провел следующие несколько минут, сбивая огонь с горящих волос, попутно гадая, надолго ли он оглох. Способность слышать вернулась к нему спустя двадцать минут, но с тех пор Пит навсегда потерял стопроцентный слух.
Это был взрывной конец дорогого тура. Мы должны были вернуться домой счастливыми и при деньгах, но увы и ах. Всю поездку я тщательно контролировал свои растраты. Я хотел вернуться домой, имея в кармане больше денег, чем в начале турне, поэтому ограничился строгой диетой из одного гамбургера в день и нескольких лакомых кусочков другой еды. Таким был мой рацион во время гастролей по Штатам, и, приехав в Лос-Анджелес, я встретился с Фрэнком Барсалоной, нашим агентом, чтобы спросить его о доле моей прибыли. «У тебя почти нет никакой доли», – сказал он довольно виноватым голосом. Я обратил его внимание на то, что последние три месяца питался одним гамбургером в день. Я почти ничего не потратил. А он сказал: «Да, но ты в курсе, сколько потратил Кит?»
Я мог представить себе, в какую сумму нам обошелся Кит, но меня по сей день терзают сомнения по этому поводу. Всегда было какое-то чувство, что тот «Континенталь» (или «Кадиллак») никогда не падал в бассейн. Или даже если это случилось на самом деле, то наше руководство преувеличивало размер ущерба, чтобы прибрать к рукам наши деньги. Я не присутствовал при этом событии, и большинство свидетелей были не в том состоянии, чтобы предоставить надежные показания. Несколько лет назад я бросил вызов Крису Стэмпу и прямо спросил его, видел ли он машину в бассейне. Он истово клялся, что видел все своими собственными глазами. Но я до сих пор не уверен. Учитывая сколько вокруг мошенников – кто знает? Но тогда я верил им. Я верил, что Кит потратил все деньги на гастролях. Ну а в итоге я вернулся домой с нашей первой крутой поездки, имея в кармане меньше денег, чем до этого. Мне пришлось одалживать на билет домой.
Однако все-таки это не было бесполезной тратой времени. В газетах нас поливали грязью, а музыкальная пресса была в восторге – все так, как и должно быть. Конечно, мы не покорили Америку, но определенно заявили о себе. Той осенью «I Can See For Miles» попала в топ-10 американских чартов.
Домой я приехал без гроша в кармане. Всегда бывало хорошо возвращаться из турне в атмосферу домашнего комфорта. Пока меня не было, я позволил своим друзьям одолжить мой любимый «Aston Martin DB4», который я купил в конце 1966 года. В первое же утро я взял свою тачку, чтобы прокатиться с ветерком. Когда я стартовал от бордюра, машина звучала великолепно – звук был гладким, как попка младенца. Когда я разогнал ее до сорока миль в час, кузов начал слегка крениться, а когда спидометр достиг отметки в семьдесят, багажник попытался обогнать капот. Что-то определенно было не так. Только когда я решил припарковаться, я понял, что «Астон» был всего на два фута длиннее, чем тот «Мини Купер», рядом с которым я остановился. Он стал почти на два фута короче с тех пор, как я видел его в последний раз. Он отлично подходил для парковки, но не для вождения.
С застенчивыми улыбками на лицах мои товарищи во всем сознались. Они выбили из моей тачки седьмой пот, катая в ней девушек по Кингс-роуд и хвастаясь перед всеми. И тогда им пришла в голову идея усовершенствовать ее. Мне было чуть больше двадцати, когда я купил эту машину. У меня не было постоянной девушки. Никаких забот в жизни. Так что я проводил все свободное время, болтаясь с моими приятелями-автолюбителями из Актона и Чизика. Знакомьтесь: Джордж Сварка, Шлифовщик Джеймо и мой лучший друг – Нобби Стекловата.
У Джорджа была ремонтная мастерская в двух шагах от Chase Products в Южном Актоне. Я сказал «ремонтная мастерская», хотя по сути это был еще один сарай, облицованный асбестом. Он стоял во дворе, который Джордж разделял со старьевщиком Френни – вылитым персонажем из сериала «Стептоу и сын», у него даже были лошадь и повозка («Steptoe and Son» – культовый британский ситком о старьевщиках отце и сыне. –
Если честно, я больше не думал о Хизер с тех пор, как мы познакомились в гримерной «Murray the K». Вскоре после возвращения в Лондон я сидел в Speakeasy Club, который находился прямо за оксфордским цирком. Было три часа утра, из-за перелетов мои биоритмы сбились, и я читал книгу. Я не могу вспомнить, какую книгу, скажем, Достоевского, а потом раздался женский голос: «Привет».
Я поднял взгляд, и все, что я смог увидеть, были ее ноги. Юбки в те дни были не особо-то длинными. Девушки предпочитали открывать ноги. Я перевел взгляд намного выше и вновь увидел эти прекрасные глаза. Хизер, сто восемьдесят сантиметров рыжеволосой красавицы, смотрела на меня с улыбкой. Она сказала: «Ты меня не помнишь?» Я мог вспомнить глаза и ноги, но не имя. «Я Хизер, – сказала Хизер. – Ты дружишь с Кэтрин. Она пыталась тебе позвонить». Кэтрин была девушкой, которая познакомила нас, и теперь она собиралась родить ребенка. Вас не должно волновать, кто из моих коллег-музыкантов был за это в ответе, но ей нужно было где-то остаться. Она звонила по номеру, который я ей дал после того, как мы несколько раз встречались в Нью-Йорке, но при наборе она использовала код Мейфэра (Мейфэр – фешенебельный район лондонского Вест-Энда. –
– Конечно, она может остаться, – сказал я.
– Я тоже могу остаться? – спросила Хизер.
– Конечно, можешь.
Страшно подумать, как бы все сложилось, если бы она не нашла меня в Speakeasy. Той ночью ее преследовал Джими Хендрикс. Некоторое время он за ней охотился. Она была его «Foxy Lady», которую он так и не заполучил. Если бы тогда она пошла домой к нему, то моя жизнь покатилась бы по любой из ста других дорог, но ни одна из них не была бы такой же счастливой. Я потерял бы самое лучше, что может случиться в жизни, и никогда бы не узнал об этом. Но я получил Хизер, а Джими пошел домой с кем-то другим.
Не повезло, приятель. Конечно, нам судьбой предназначалось быть вместе, мне и Хизер. Наши семьи проживали неподалеку друг от друга. Мы узнали об этом совсем недавно, когда моя дочь изучила наши родословные в Интернете. Родители Хизер эмигрировали сразу после войны и воспитали ее в Америке. Но ее бабушка и дедушка жили по адресу Стоу-роуд, 62, Шепердс-Буш. Через два дома от моего отца и его шести сестер. Два несчастных дома!
Вот так совпадение! Что меня действительно поражает, так это то, что мои родители и ее бабушка встречались много раз. Рождество, вечеринки по случаю дня рождения, свадьбы. Но им так и не пришло в голову, что они были соседями. Семьи должны были знать друг друга. В те дни ты знал все о своей улице. Ты знал, какое нижнее белье носят соседи, исходя из того, что не висело на бельевых веревках. Ага, Дорис сегодня носит красный бюстгальтер. Но ни одного слова за все эти годы. Ладно, они из поколения людей, которые предпочитали держать язык за зубами, но, в конце концов, хотя бы раз ненароком должна же была проскочить эта мысль. Мне повезло, что Хизер выросла в Нью-Йорке, слушая рассказы о старом мире. По линии матери ей передалась глазговская-ирландская кровь, а отец был ирландцем из Шепердс-Буш. Ее родители посвятили свою жизнь Британии, и ей нравилось быть в окружении британцев. Ей нравилось, как мы одевались, нравились наши волосы.
«Вы, мальчики, отличались от американцев, – говорит она сейчас. – Хотя у вас были довольно-таки ужасные зубы». Конечно, она обобщает. Плохие зубы были непреднамеренным последствием политики «всеобщего благоденствия». Может быть, звучит бредово, но правда заключалась в том, что в те дни (а возможно, и сейчас) стоматологам Государственной службы здравоохранения платили за количество пломб и извлеченных зубов в месяц. Если система работает таким образом, то у всех непременно были плохие зубы. Когда мы впервые встретились с Хизер, нашим премьер-министром был Гарольд Уилсон, и Хизер была шокирована его черными зубами. «Ну, он курит трубку», – объяснил я. «Нельзя быть премьер-министром с черными зубами», – сказала она. Отбросив в сторону зубы Вильсона, она любезно относилась к англичанам и, в частности, тем, кто жил в Шепердс-Буш. Это дало мне преимущество над Джими. Между прочим, моя дочь проследила родословную Долтри до 1509 года. Мои предки были гугенотами и занимались производством кружев в Нанте, во Франции. Творческие люди, эти кружевники, умудрились насолить самому папе римскому. Бунт был у меня в крови.
Глава 9. Томми
К концу 1967 года The Who начали больше экспериментировать в студии, и мало-помалу мы снова начали веселиться все вместе. Мы пережили первый подъем и первое падение и теперь готовились к мертвой петле. На это потребовалось два года, но я думаю, что тогда мы действительно снова стали одним целым. Удивительно, что любая группа остается вместе в течение неопределенного промежутка времени, если присутствуют все необходимые ингредиенты. Ну и конечно, нужно иметь определенную долю безумия. В каждом из нас таится безумие, но у нас четверых оно лежало ближе к поверхности, то и дело прорываясь наружу. Безумие. Амбиции. Эго. Паранойя.
Паранойя была делом серьезным. Если бы вы спросили Кита, чувствовал ли он себя недооцененным, он бы ответил, что да. Затем Бык (такое прозвище получил Джон) вмешался бы и сказал, что он еще более недооценен. А потом вклинился бы Пит и заявил: «Да идите вы все, никто из вас не понимает, под каким давлением я нахожусь». Мне тоже было знакомо чувство внутренней неуверенности в себе. Такова была природа The Who. Она был основана на паранойе участников.
Я помню, как однажды Кит Ламберт написал мелом определение паранойи на доске в офисе Track Records на Олд-Комптон-стрит. «Параноиком, – писал он, – можно условно назвать человека, который знает, что происходит на самом деле». Не уверен, что мы знали, что происходило на самом деле, но думали, что знаем.
Вот поэтому среднестатистическая рок-группа завершает свой полный жизненный цикл за восемнадцать месяцев: контракт с лейблом, хитовая запись, дебютный альбом, проблемный второй альбом, ссоры, расставание, конец. Но если вам удастся пережить первую стадию этих американских горок, то вам открывается нечто особенное. Вы все время чувствуете, что находитесь на краю пропасти и можете упасть в любой момент. Но если собрать всю волю в кулак, то вас ждет чертовски классное путешествие. Для нас таким путешествием стал
Ну а пока что мы совершали набеги на студию, записывая
Талми был рад штамповать пластинки в стиле The Kinks. Как и многие продюсеры, он не видел смысла исправлять то, что и так работало. Он просто хотел того же самого, снова и снова. Впрочем, Талми делал свою работу. Мы могли пойти в студию, накатать трек на обе стороны пластинки и уже через два часа сидеть в пабе. С Китом Ламбертом на создание одного трека мог уйти целый день, а на поиск вдохновения – часов восемь. Однако я всегда думал, что оно того стоило, что из этого может получиться что-то новое.
Если вы послушаете «Rael», то никогда не догадаетесь, по крайней мере я на это надеюсь, что этот трек был записан в нью-йоркской студии, которая была меньше, чем ваша ванная комната. Эта запись была настоящим музыкальным приключением. Все эти гармонии, взращенные из маленького зернышка идеи. Помогло и то, что песни Пита кардинально отличались от всего, что тогда крутили на радио.
Он написал это осенью 1967 года, за шесть лет до Войны Судного дня (военный конфликт между коалицией арабских стран и Израилем, длился с 6 по 24 октября 1973 года. –
Я не особо политичен, но я осознаю, что происходит в мире. И я задаюсь вопросом: как человечество собирается разобраться со всем этим, вместо того чтобы без конца плясать на одних и тех же граблях? Я понимал, что Пит попытался открыть людям глаза на некоторые вещи, чтобы заставить думать. «Rael» была нелепой поп-песней, но в то же время она была гениальной. Это стало большим шагом вперед по сравнению с «My Generation», что принесло поистине огромное облегчение.
Ребята по-прежнему громили инструменты, но это было не единственной нашей фишкой. Мини-опера на
Помогло и то, что я развивался: я стремился к самопознанию, отрастил вьющиеся волосы, переехал в приличную квартиру в Сент-Джонс-Вуд со своей девушкой. У нас была договоренность, которая идеально мне подходила: я платил за аренду, она покупала еду. Моя задача сводилась к тому, чтобы найти деньги – около четырнадцати фунтов стерлингов раз в месяц, а в холодильнике всегда была еда. Это было некое подобие безмятежного домашнего уюта, и это означало, что у меня был человек, который мог подать стакан воды, когда мне нездоровилось. А заболел я почти сразу после того, как она переехала. Все из-за фотосессии для этого альбома. Каждый из нас позировал для вымышленного рекламного постера. Пит красовался с дезодорантом «Одороно». Киту достался «Медак», несуществующий крем от прыщей. Джон заявился в студию достаточно поздно, рассчитав время так, что ему досталась девушка в леопардовом бикини. Хитрый ублюдок. Мне же выпал самый худший жребий.
Я пришел на съемки, и Дэвид Монтгомери, звездный фотограф-портретист, сказал: «Я хочу, чтобы ты сел в ванну с тушеной фасолью». «Хорошо», – ответил я. Они нарядили меня в полосатый викторианский купальник и уложили в оловянную ванну викторианской эпохи, а затем они достали четыре огромных чана с тушеной фасолью «Хайнц». Фасоль только что достали из холодильника, поэтому она была ледяной и густой. Через десять минут я начал дрожать, и они поставили электрический нагреватель у задней части ванны. Через пять минут стало очень жарко. Я должен был перемешать воду, как обычно делают люди в ванной, но в тот момент я об этом не подумал. Я пробыл там около сорока пяти минут, и клянусь, та фасоль, что плавала вокруг моей задницы, к концу фотосессии уже сварилась. Я ушел домой, и – вот те на! – пневмония. Я никак не мог перестать дрожать, но в то же время у меня горела задница.
Несмотря ни на что, в результате получилась отличная обложка для одного из моих самых любимых альбомов. Мне нравится эта пластинка, потому что это настоящая дань уважения тем дням, когда Би-би-си еще не заправляла миром поп-музыки. Сегодня нам дают слушать только то, что разрешает мамочка. Диджеи пиратских станций были настоящими поклонниками музыки, и конкуренция между ними вынуждала их пускаться в музыкальные авантюры. В те времена все слушали пиратов, и музыка была настоящей. Независимые станции были отдушиной для музыки нашего поколения, и Би-би-си это не нравилось. Им чертовски не хотелось терять власть. Вместе с правительством они сделали все возможное, чтобы остановить пиратские станции или по крайней мере снизить их аудиторию, и им это удалось. Мне очень нравится Би-би-си, но я не люблю ее за многие вещи, и это как раз была одна из них.
20 января 1968 года мы прибыли в Сидней для одиннадцатидневного тура по Австралии и Новой Зеландии. В гастролях принимали участие мы, The Small Faces и Пол Джонс, который к тому времени ушел из Manfred Mann. Пол – хороший певец и отличный исполнитель на губной гармошке, но он был рок-звездой другого класса. Он получил образование в Оксфорде, поэтому большую часть поездки остальные ребята доставали его, но я с ним ладил. Я также подружился со Стивом Марриоттом. Я восхищался им. По моему мнению, он был одним из лучших британских рок-певцов всех времен. Он и Терри Рид. В любом случае, это был единственный плюс того турне – возможность тусоваться с другими певцами, а не только с дикарями из моей группы. Все остальное было ужасно.
Пит положил начало нашим злоключениям, избив репортера, который спросил его, как он относится к девальвации фунта. Это был не самый корректный вопрос для человека, который только что провел тридцать шесть часов в самолете, пролетев через Каир, Бомбей, Карачи и Сингапур. С этого самого момента все покатилось по наклонной.
Сегодня Австралия стоит в ряду цивилизованных стран мира, но, приехав туда впервые, мы не могли поверить своим глазам. У зданий все еще были жестяные крыши, о кондиционерах никто слыхом не слыхивал. Куда бы мы ни пошли, нас встречали кричащие девушки, а позади всегда толпилась свора их деревенских дружков, порывающихся нас избить. Мы отыграли два концерта на Сиднейском стадионе, массивном старом сооружении с вращающейся сценой, где в лучшие дни проходили боксерские матчи. Фишка тех концертов заключалась в том, что мы играли для одной трети аудитории, а затем механизмы приводили сцену в движение, чтобы мы могли исполнить пару песен для следующей части аудитории и так далее. В разгар выступления The Small Faces сцена остановилась. Механизмы встали как вкопанные, и никто из техников не мог это исправить. К моменту нашего выхода сцену все еще не починили, и по моим расчетам это значило, что две трети зрителей вынуждены были довольствоваться видом наших затылков.
Весь тур обернулся катастрофой. Звук был дерьмовым, я ничего не мог услышать. Оборудование было дерьмовым. Мы взяли его напрокат, поэтому владельцам не понравилось, когда мы разбили его, но мы сделали это, потому что это было дерьмо. Пресса невзлюбила нас, потому что мы были молодыми и к тому же англичанами, у нас были длинные волосы, плохие манеры и мы трахали их дочерей. А затем кто-то из нас осмелился открыть банку пива в самолете. Это случилось на следующее утро после концерта в Аделаиде. Нас посадили в десять утра на рейс в Сидней. Быть в обществе рок-музыкантов в десять часов утра – не самая лучшая идея, и скандал был лишь делом времени.
Наш звукооператор Бобби Придден открыл бутылку пива. Пустяки, не так ли? Оказывается, что запрещается употреблять алкоголь, когда вы летите над штатом Южная Австралия. Во всяком случае, так было в 1968 году. Кто же мог знать? Но пиво Бобби стало искрой, разжегшей пламя небольшого бунта прямо в полете. Прежде всего, я слышал, как кто-то, возможно, Стив Марриотт, говорил стюардессе, что он был пятым в очереди на трон и мог делать все, что хотел. Затем, когда вызвали капитана, Бобби вставил последнее слово в их разгоряченной беседе, крикнув: «Как ты смеешь называть меня неряхой, когда ты сам носишь грязную рубашку?»
И понеслась. Капитан кинулся в свою кабину и объявил, что он изменяет курс самолета из-за «беспорядков» на борту. Мы опомниться не успели, как приземлились в аэропорту Эссендона. Возможно, вы подумали, что они просто выдворили Бобби и Стива из-за их возмутительного поведения, но нет – все девятнадцать человек, музыканты и помощники, оказались вышвырнутыми вон. Уму непостижимо. Мы вышли из самолета длинной шеренгой с поднятыми руками, и, конечно, представители прессы были тут как тут, чтобы запечатлеть это на камеру.
Честно говоря, в те дни, если бы вы обмочили штаны, то новость об этом целую неделю не сходила бы с первых полос газет. Тихая заводь, что тут скажешь. Так что для них это был серьезный сюжет, золотая жила для таблоидов, которая подкармливала бы их целый год. «Вторжение поп-певцов» – такой заголовок красовался на первой полосе мельбурнской газеты «Эйдж» на следующий день. Капитан следующего рейса в Сидней поначалу отказывался брать нас на борт, но смилостивился после того, как мы поклялись всем на свете, что не доставим никаких проблем, не говоря уже о том, что мы вообще не планировали всю эту заварушку. На всякий случай с нами полетели два суровых сотрудника службы безопасности. К тому времени, как мы добрались до Новой Зеландии, мы получили телеграмму от премьер-министра Австралии Джона Гортона. «Дорогие The Who, – писал он, – мы бы не хотели, чтобы вы снова прилетали в Австралию. Во время вашего пребывания здесь вы вели себя ужасно, и мы надеемся, что вы никогда не вернетесь».
Пит понял это буквально и сказал: «Хорошо, ладно, мы никогда не вернемся». Это было ошибкой. В конце девяностых я слетал туда сам и увидел, что Австралия полностью изменилась. Я сказал Питу, что решение не возвращаться туда мы приняли в гневе. И когда мы наконец-то прилетели в Австралию в 2004 году, он сказал зрителям, что был не прав. Концерты тогда прошли отлично. Наша аудитория немного подсократилась, но это было логично, ведь последний раз мы выступали в этих местах тридцать шесть лет назад. Наш следующий концерт в Австралии привлек внушительное число слушателей. Вы хороши настолько, насколько хорош ваш последний концерт.
Менее чем через месяц после того, как мы покинули новозеландский Окленд, мы очутились в Калифорнии, отправляясь на первый из двух этапов гастролей по Америке. Я снова сидел на диете из гамбургеров, пытаясь сэкономить немного денег. Я устал снимать квартиру в Сент-Джонс-Вуд. У меня потихоньку начиналась клаустрофобия. Нельзя было выйти на улицу: снаружи всегда поджидали девушки, они буквально не давали шагу ступить. Мы с Хизер жили на верхнем этаже, и каждый раз, когда мы выглядывали из окон, они были там, в палисаднике. Соседям из-за этого тоже доставалось, но меня удивляло, насколько хорошо они к нам относились. Да и с девушками тоже все было в порядке – они не кричали. Просто у меня не было никакой частной жизни. А ведь дальше по улице стоял дом, в котором проживали The Walker Brothers, и у их окон собирались вопящие фанаты. Даже на расстоянии двух сотен шагов уже было проблематично уснуть из-за шума.
План состоял в том, чтобы вернуться с американских гастролей, имея в кармане штуку баксов для первого взноса за домик под Лондоном. Конечно, Кит Мун попытался расстроить все планы. Если в 1967-м он открыл для себя вишневые бомбочки, то трендом 1968 года стал суперклей, пираньи и змеи. Суперклей говорит сам за себя. Мне жаль всех горничных, которые, к своему удивлению, не могли передвинуть мебель, поднять унитазные сиденья и снять бокалы для вина с потолка. Пираньи были идеей Джона. С виду такой тихоня, он был полноправным членом преступной когорты Кита, хотя по зловредности мог дать ему фору. Достаточно посмотреть на текст песни «Boris the Spider» его авторства. У Джона была темная сторона. Именно он положил пиранью в ванну отеля. Я не могу вспомнить, чья это была ванна, но помню, как смотрел на этих рыбок и подумал, что они выглядят не очень агрессивно. Джону продали фуфло.
Змея точно не была фуфлом. Мне подарила ее одна девушка из Альбукерке, Нью-Мексико. Это был один из самых странных подарков, что я когда-либо получал, но она была коренной американкой, и я был очень благодарен. Бычья змея выглядела почти идентично гремучей, с той лишь разницей, что у нее отсутствовала «погремушка». И она не была смертельно ядовитой. Мы носили этого лжегремучего змея в наволочке и прозвали его Адольф. Кит то и дело одалживал его «для развлечения». Он прибегал с улыбкой, извлекал Адольфа из наволочки и исчезал. А в следующую минуту раздавались чьи-то крики.
Адольф привлекал много внимания во время полетов и стал неотъемлемой частью нашей группы, ее пятым участником, в течение как минимум трех недель. Проблема была в том, что мы не могли заставить его есть. Мы все испробовали, но ему было до лампочки. Он просто пытался сбежать. Его способностям исчезать позавидовал бы сам Гудини. Вот Адольф мирно спит в своей наволочке, а в следующее мгновение уже взбирается по карнизу, протиснувшись в крошечную оконную щель. Можно подумать, что ему не нравилось гастролировать с нами, но я прекрасно его понимал. Мне нравилась эта змея, ведь Адольф был тихим и спокойным, то есть обладал двумя качествами, которые зачастую были чужды остальным участникам группы.
Мы потеряли Адольфа в Сан-Диего: оставили его в номере мотеля, и он исчез. Мы обыскали все вдоль и поперек, но он как сквозь землю провалился. Мне хочется думать, что где-то в неприметной части Сан-Диего все еще есть некая грязная комнатка, куда люди заходят, а после уже никогда не выходят. И там же находится десятиметровая бычья змея, у которой наконец-то проснулся аппетит.
Когда Адольф исчез, Кит вернулся к своему надежному запасу вишневых бомбочек. Пятого апреля в четыре утра нас вышвырнули из отеля Gorham в Нью-Йорке. Не самое шикарное место, но там было приятно. Меня все устраивало, и я спал как младенец. А потом я узнал, что Кит кидался вишневыми бомбочками из окна девятого этажа. Он взорвал туалет и напугал милую старушку в лифте. Так что нас всех вытурили из здания. Времени хватило только на то, чтобы одеться, в полусонном состоянии схватить вещи и выйти на 55-ю западную улицу.
Еще хуже, что Gorham известил о произошедшем все другие отели Манхэттена, поэтому мы до шести утра искали место, хозяева которого были достаточно беспринципны, чтобы приютить нас. Свои поиски мы закончили на кольцевой дороге, ведущей к аэропорту. На следующую ночь нам забронировали номера в отеле Waldorf, местечке уровнем повыше Gorham. Они настаивали на том, чтобы мы рассчитались наличными, но у нас не было денег. Так что нас вышвырнули еще до того, как мы успели распаковать вещи. И когда Кит не смог вернуться в свою комнату, чтобы забрать багаж, он взорвал дверь вишневыми бомбочками, которые остались у него с прошлой ночи. Нас прогнали на Парк-авеню. Мы оказались в черном списке у Waldorf, Gorham, всей сети Holiday Inn, большей части отелей Hilton и некоторых гостиниц Sheraton. Как только мы стали более раскрученными и организованными, я начал жить в отелях отдельно от Кита. Я находил место в ближайшем квартале и наслаждался гарантированным сном. Это было важно не только для того, чтобы сохранить остатки здравомыслия, но и для концерта. Не выспавшись, я не смог бы петь.
Оставалось просто привыкнуть к этому. В половине случаев я даже не распаковывал вещи, просто чтобы сэкономить время к приходу менеджера или полиции. Официально отели нас ненавидели, но на самом деле они души в нас не чаяли. Готов поклясться вам в этом. Мы ведь платили бабки за ущерб. Они получали компенсацию по страховке, наши деньги и, в довесок, новый симпатичный интерьер. В течение последующего десятилетия Navarro таким способом полностью обновил свои апартаменты. Когда они считали, что им нужно переоборудовать комнату, то селили туда Кита. Он разносил номер ночью в пух и прах, а утром платил за содеянное. Отели оставались в выигрыше.
Чудом мне удалось вернуться домой с небольшим количеством денег после первого этапа турне по США 1968 года. Я вернулся к Хизер восьмого апреля, измученный и лишенный сна, но в моем кармане лежала драгоценная штука баксов. Достаточно для взноса за наш первый дом. Проблема заключалась в том, что у меня все еще был кривой «Астон», который до смерти меня достал. Поэтому я принес драгоценную штуку баксов на автомобильный аукцион и купил прекрасный старый «Ягуар-Марк-10». Хизер, мягко говоря, вышла из себя и велела мне отогнать «Ягуар» обратно. Я пытался объяснить, что нельзя вернуть машину на аукцион, но спустя десять весьма стрессовых минут я уже направлялся обратно. Я позвонил Джорджу Сварщику, и мы вместе прошлись по контракту на машину. Мы обнаружили достаточно нестыковок, чтобы вернуть деньги.
Хизер сменила гнев на милость, но следующие несколько месяцев мне пришлось разъезжать в «Мини». Я чуть хребет себе не сломал, особенно после одного концерта в шотландском Инвернессе. Но радовало, что Хизер больше не кричала на меня. Между прочим, следующей машиной, которую мне удалось выпросить, стала «Вольво». У Кита и Джона были свои «Бентли» с шофером. У Пита были всевозможные спортивные машины. А мне просто нужно было что-то, на чем я мог доехать из пункта А в пункт Б, доставив в целости и сохранности мою прекрасную американку с шотландскими корнями. На деньги, оставшиеся от покупки «Мини», мне удалось получить ипотеку, и тем летом, пока я был на втором этапе нашего долгого турне по США, Хизер переехала в наш первый дом в Херсте, Беркшир.
Сегодня загородные домики сплошь заселены стареющими рок-звездами. Они все уехали из города в поисках тишины, покоя и места для хранения своей коллекции гитар. Но тогда все было иначе. Наш коттедж находился всего в тридцати милях от Лондона, однако для меня это была колоссальная разница. Все наши знакомые жили в городе, а в Беркшире нас никто не знал. Рядом поселился Элвин Ли, а за ним последовал Джимми Пейдж, но когда мы приехали, казалось, что мы были первыми. Но я не задумывался об этом. Я хотел жить за городом. Мне кажется, что у меня всегда было это желание. Это была глубокая психологическая потребность. Одними из самых счастливых моментов моего детства были вылазки к речке и находка заросшего бомбардировщика, идеально подходящего для игр. Это была дикая местность. Заброшенные подвалы наполнились водой и стали домом для лягушек и жаб, а также для меня и моих товарищей. Все возвращалось в лоно природы, образуя вереницу естественных тоннелей и укрытий. Став взрослее и несчастнее, я прогуливал уроки, прячась в парке Дьюкс Медоус из-за отчаянного желания скрыться от школьных кошмаров. Именно благодаря спокойствию и тишине реки я впервые почувствовал почву под ногами. В детстве мне приходилось искать природу в западном Лондоне, а теперь у меня была возможность обрести ее по-настоящему.
В деревне было классно. Мясник, пекарь, почта – там было все для повседневных нужд. Паб «Зеленый человек» был сердцем и душой этого места с 1600-х годов. Мы распахнули двери, и нас приняли. Более-менее. Все городские жители, разодетые в свои полосатые костюмы и в шляпах-котелках, приезжали на поезде в Твайфорд и заходили в паб, чтобы посмотреть на шоу уродцев. Я только что вернулся, проведя все лето в Америке. Я был за рулем совершенно нового «Шевроле-Стингрей», купленного мной в Детройте, который стал настоящим аттракционом для местных жителей. Но в Калифорнии я видел, как исчезала мода стиляг, уступая место хиппи. Сюртуки и рубашки с рюшами выходили из моды, и денди вместе с ними. Я отрастил вьющиеся волосы. Я не стеснялся и был горд собой. Вдобавок я начал заимствовать всю модную одежду Хизер. Я взял ее ботинки в турне, я носил ее белую кожаную куртку. Мы придумывали все на ходу, и это было потрясающе. Мода становилась все ярче в Хейт-Эшбери, Сан-Франциско, но Хейт-Эшбери был далеко от Херста. Те городские завсегдатаи думали, что наша одежда была смехотворной, но вскоре они узнали нас получше и мы подружились.
Питу бы не понравилось, что мы якшаемся с этими биржевыми маклерами, но мне было плевать. Это был паб. Пабы хороши настолько, насколько хороши их хозяева, а Джим и Анна из «Зеленого человека» были лучшими. Там не было никакой фоновой музыки. Во главе угла разговор, и это было потрясающе. Мы жили в коттедже XV века с очень низкими потолками. Хизер и ее подруге Девон приходилось наклоняться, чтобы войти внутрь, но я был как раз подходящего роста. Это было романтично.
Мне было двадцать четыре года, и, казалось, я остепенился. Мы все остепенились. Кит женился на своей девушке-серфере из Лестера, Ким, и у них уже был ребенок. Джон женился на Элисон, своей любви из детства, и они наслаждались семейной жизнью в доме в Актоне (адрес которого Джон сразу изменил на «Бастилию»). Пит женился на Карен год назад. Я не присутствовал на свадьбе. Хизер хотела сходить, но слегла с бронхитом, а на праздновании должно было быть слишком много людей, которым предстояло выступать. Мы не могли взять на себя ответственность за выведение из строя половины вокалистов Великобритании, поэтому я вызвался остаться дома и присмотреть за ней. Это не было оправданием – она действительно была очень больна. Но, по правде говоря, я не любил свадьбы. У меня с ними связано достаточно плохого опыта. Я предпочитаю похороны. Люди ходят на свадьбы, их что-то бесит, они начинают ссориться, и все заканчивается мордобоем. На похоронах все рады видеть друг друга, все говорят только хорошее о мертвом парне, а затем счастливые отправляются домой.
В любом случае, мы уже не были подростками. Мы больше не вели жизнь диких богемных рок-звезд, устраивающих вечеринку за вечеринкой. Во всяком случае пока мы были дома. Как группа мы тоже не тусовались вместе. Когда я не гастролировал, то большую часть времени проводил в Беркшире. Один год жизни рок-звезды длится столько же, сколько семь лет обычного человека. Рок-музыка отняла у нас немало лет. Ежедневно я добирался до студии IBC и чаще всего возвращался обратно. Мы начали записывать
Первое, что я помню, – мне понравилась идея, причем сразу же, как только я ее услышал. Я не могу точно вспомнить, когда Пит впервые поделился ей с нами. Он делал пометки во время бесконечных поездок на автобусах по Америке и рассказал еженедельнику «Melody Maker», что работает над рок-оперой «Путешествие в космос». Еще он много чего рассказал «Rolling Stone», все одним залпом. К сентябрю у него уже был схематичный план. Томми был глухим, немым и слепым пареньком, который воспринимал окружающий мир только благодаря вибрации. Я влюбился в эту концепцию. Музыка это и есть вибрация. В этом весь смысл. Это была абстрактная идея, но я знал, что в этом что-то есть, и поддержал Пита. Поначалу мы планировали один альбом. По ходу того, как звучали песни, Кит Ламберт вплел их в связную историю. Люди часто забывают, что Пит не писал
Пит прокладывал курс, и если у кого-нибудь из нас было предложение, то мы выносили его на общий суд. Я работал над вокальными гармониями и провел много времени, пытаясь выработать голос. С помощью Кита Ламберта альбом превратился из чего-то весьма расплывчатого и философского в нечто происходящее в реальном мире, в Британии. Работу над персонажем дяди Эрни Пит поручил Джону, и результат получился превосходным. В музыкальном плане Джон был очень умен, а его взгляд на жизнь был весьма мрачным, поэтому у него получился довольно зловещий герой. Возможно, это как-то связано с тем, что отец Джона оставил его с матерью, когда тот был малышом. Его мать снова вышла замуж, но о своем отчиме Джон никогда и слова доброго не сказал. Я думаю, будет справедливо сказать, что он ненавидел его. Дядя Эрни, персонаж, которого мы все воспринимали как шутку, стал намного мрачнее, после того как Джон поработал над ним.
Отправить Томми в лагерь для отдыха придумал Кит. В то время эта была отсылка к очень мрачной шутке. Концлагерь – праздник, который никогда не кончается. Я прошу прощения у своих еврейских друзей, если задел их чувства, но таким уж был юмор в те дни. Сегодня вам не сошла бы с рук не только эта шутка, но и вся история в целом. Пит никогда не говорил о том, откуда у него взялись эти идеи, а мы никогда его не спрашивали. Мы просто позволили ему творить. Анализируй мы слишком много, это замедлило бы процесс работы и мы до сих пор сидели бы в студии. Питу была нужна свобода.
Только закончив пазл, мы увидели картину целиком. Но даже после этого она получилась не самая ясная, не так ли? Некоторые песни попросту не вписывались ни в один сюжет. Но я скажу вам, что даже сегодня, если сыграть
Только когда мы стали выступать с
Глава 10. Побег за город
К тому моменту, когда 23 мая 1969 года состоялся релиз
В следующий момент Билл Грэм, промоутер, сообщил нам, что парень в спортивной куртке, которому Пит заехал по яйцам, является сотрудником элитного оперативного отряда полиции Нью-Йорка в штатском. Он пытался отобрать микрофон, потому что в соседнем китайском супермаркете возник пожар и здание нужно было эвакуировать. К счастью, ему не удалось получить микрофон. Он бы спровоцировал панику, если бы остановил нас прямо в середине песни. Билл собирался сделать спокойное объявление во время следующего перерыва. Так и нужно эвакуировать толпу посреди концерта – спокойно. Но мы и глазом моргнуть не успели, как вышел ордер на наш арест. Коп заявлял, что он показал мне свой значок, прежде чем мы напали на него. Я говорю вам, положа руку на сердце, что он не показывал свой значок. И даже если он это сделал (хотя он не сделал), я этого не увидел. Во время концерта вы находитесь в совершенно другом мире. Я бы не обратил внимания, чем там размахивал какой-то незнакомец.
Впрочем, все это не имело значения. Мы с Питом стали преступниками в бегах. Мы не решились вернуться в отель и вместо этого позвонили в «Международную службу спасения», которой в нашем случае оказались наши знакомые девушки из Нью-Йорка. Пит остался с Мэнди Уилсон, а я оказался в другой части города с Дженни Дин, еще одной замечательной представительницей наших удивительных группи. Проснулся я от ругани двух латиноамериканок, которые выясняли между собой отношения, перекрикиваясь через окна своих домов. Благодаря тайной сети поклонниц пришло известие, что Кит Ламберт и Крис Стэмп договорились о нашей капитуляции. Мы должны были сдаться в девятом участке полиции, что мы и сделали. В течение девяти часов мы проторчали в клетке, чувствуя, как на нас таращились другие заключенные, пока Кит пытался убедить копов не обвинять нас в совершении тяжкого нападения. Власти должны были радоваться, что никто не умер, но они не могли отказать себе в удовольствии поиздеваться над рок-группой. В конце концов мне не стали предъявлять обвинений. Пит был осужден за нападение третьей степени и на следующей неделе должен был явиться в суд. Мы вернулись в Fillmore как раз к началу шоу в восемь вечера.
Я всегда знал, что на одних записях мы не вывезем. Вы были обязаны видеть нас вживую. Придите на наш концерт – и вы у нас на крючке. К 1969 году мы достигли нового уровня выступлений. В отличие от любой другой группы у The Who был басист, который играл как ведущий гитарист, гитарист, который играл как барабанщик, и барабанщик, который вместо того, чтобы играть прямую бочку 4/4, давал публике полный фарш. Физически я тоже трансформировался. Я играл персонажа, и у меня была абсолютная свобода самовыражения в звуке и движении. Иногда я действовал сам по себе, иногда я синхронизировался с великолепными «ветряными мельницами» Пита и его олимпийскими прыжками в высоту. Кит устраивал собственное действо на заднем плане. Это было искусство.
К тому времени, когда мы добрались до Чикаго, шоу стали длиннее. Сначала час и десять минут, затем час двадцать, а затем концерты вышли и за эти пределы. Вдобавок не было перерывов. То, что мы начали в Ronnie Scott’s, переросло в одно непрерывное девяностоминутное шоу, а свой законченный вид оно обрело в чикагском Playground. Сначала аудитория сидела, но к середине концерта все уже стояли на ногах. Можно было почувствовать нарастающее напряжение в воздухе, а под конец люди просто сошли с ума. Это был новый опыт для нас и для публики. К концу лета о себе дали знать физическое и эмоциональное истощение от гастролей
«Чак отвезет тебя», – сказала мама Хизер, когда мы навещали ее в Коннектикуте. Чак и Хелен, родители Хизер, были еще молоды и хотели попасть на «Вудсток». Нам же хотелось, чтобы они высадили нас и уехали как можно быстрее, но не всем желаниям суждено было сбыться. Итак, мы все погрузились в их ярко-красный «Фольксваген-жук» – прямо-таки «Херби едет на “Вудсток”» (отсылка к серии фильмов о живом «Фольксвагене-жуке» по имени Херби. –
Мы добрались до места 16 августа 1969 года, ожидая увидеть нечто стоящее. В каждом выпуске новостей в Америке «Вудсток» был событием
Наше место назначения оказалось немного другим. Нас приветствовала гостиница с большой вывеской, иронично сообщающей «Лагерь “Спокойствие”». Все группы были там: Jefferson Airplane, Big Brother and the Holding Company, Grateful Dead, Хендрикс. Музыкантам предоставлялись комнаты, а роуди и техники спали прямо в коридорах. Все просто болтались без дела и ждали своей очереди, чтобы выйти на сцену. Мы ждали, ждали и ждали. Около семи вечера мы, как полагается, поехали в закулисную зону на микроавтобусе. И прождали там еще немного. Мы надеялись, что все пройдет как по маслу, но в те дни на фестивалях, особенно на торжественных, это было редкостью, а на «Вудстоке» и подавно. Мы должны были выступить вечером, но к четырем часам утра следующего дня мы все еще болтались за кулисами на грязной поляне и ждали. Потом еще немного ожидания. Даже в лучшие времена я терпеть не мог бездельничать. Ничего не делать, пока вы ждете, чтобы сыграть перед полумиллионной аудиторией, это самая сложная вещь в мире. И дело не в полумиллионной толпе. Мне всегда было без разницы выступать перед одиноким человеком и его собакой в пабе, перед восемьюдесятью тысячами человек в Гайд-парке или перед полумиллионом на молочной ферме в Катскилле. На мой взгляд, я всегда отношусь к своей работе одинаково – даю зрителям все, что могу им дать. Из-за ожидания это становится тяжело. Этакая скука, пронизанная напряжением. Вы должны быть начеку, нужно держать контроль, но важно не перекипеть.
Для Кита это было тяжелее. Нервы у него были ни к черту. Раньше его тошнило перед концертами. Первый выход на сцену наводил на него ужас. Ему становилось все сложнее. Я думаю, что именно это положило начало его алкоголизму – страх перед выходом на сцену. Ему нужно было выпить, чтобы успокоить нервы. Сначала бокал бренди, затем двойная порция бренди, а потом целая бутылка. И это только для разогрева. Полагаю, что это четырнадцатичасовое ожидание на «Вудстоке» далось ему особенно тяжко. За кулисами не было еды. Все было смешано с ЛСД, даже кубики льда. К счастью, я прихватил бутылку ликера «Южный комфорт», так что чувствовал себя хорошо, пока не решил выпить чашку чая. Вот как они добрались до меня – через хорошую чашку галлюциногенного чая.
Все шло наперекосяк. Все насквозь промокли. То и дело случались перебои с электроэнергией. Публика поднималась на сцену, кто-то штурмовал осветительные установки. Пит сказал, что видел, как какой-то пацан рухнул с одной из установок и, возможно, сломал себе шею. «Вудсток» рекламировался словами: «Фестиваль эры Водолея – три дня мира и музыки». На самом деле там царил хаос.
А затем, посреди ночи организаторы задумали оставить нас без денег. Наш взнос составлял 11 200 долларов, и большую часть из этой суммы мы уже потратили на билеты себе и своей команде. Нам нужны были деньги, чтобы добраться до дома и оплатить счета, поэтому мы отказались продолжать, пока нам не заплатят. Ходит история о том, как банковского менеджера разбудили посреди ночи и посадили в вертолет, чтобы тот взломал сейф местного банка, выгреб оттуда деньги и полетел обратно на «Вудсток», чтобы заплатить нам свежими банкнотами. Отличная байка, но всего этого не было. Наш тур-менеджер просто сверлил взглядом организаторов, пока те не выписали нам чек.
После всех этих споров, галлюцинаций, грязи и хаоса мы наконец-то вышли на сцену, примерно после пяти утра. Месяц назад мне приснился один особенно яркий кошмар. Такого рода страшилки снятся тебе, когда ты ребенок. Во сне я смотрел на какой-то пустынный дымный пейзаж, вокруг стояли сторожевые башни с прожекторами, а над головой кружили вертолеты. Мое подсознание рисовало что-то наподобие вьетнамских флешбэков. Глядя в предрассветный мрак «Вудстока», разглядывая смутные очертания полмиллиона людей, испачканных грязью, когда их выхватывал из темноты свет прожектора, я, страдая от нехватки сна и будучи одурманенным галлюциногенным чаем, почувствовал, что мой кошмар стал явью.
Казалось, выступление шло не очень хорошо. Сценические мониторы то и дело выходили из строя, звук был дерьмовым. Мы все боролись со стихией и с самими собой. Масла в огонь подлил политический активист Эбби Хоффман, который поднялся на сцену в конце «Pinball Wizard», отобрал микрофон Пита и крикнул: «Пока вы занимаетесь этим дерьмом, Джон Синклер гниет в тюрьме». Естественно, Пит прогнал его со сцены, перед этим пригрозив убить следующего, кто вздумает отобрать у него микрофон. Музыка и мир. Так или иначе, шоу продолжалось, и каждый раз, когда приходило чувство, что мы теряем хватку, мы просто прикладывали еще больше усилий. Затем, вскоре после шести, мы добрались до «See Me, Feel Me» из
За исключением того, что то же самое произошло снова 25 апреля 2015 года, всего сорок шесть лет спустя. Мы были хедлайнерами на джазовом фестивале в Новом Орлеане, и весь день моросил дождь. Недавно прошел тропический шторм, и все было залито водой. Высокая влажность всегда приносит с собой хаос. Она портит электрику, и вид усилителя, наполовину погруженного в воду, несколько сбивает с толку. Я добрался до трейлера, выглянул в окно и сказал Митчу, моему помощнику, не беспокоиться. Я собирался все уладить. Он с сомнением сказал: «Хорошо, Роджер». Циничный молодой человек. И я начал кричать в небо: «Перестань! Прекрати это сейчас же! Хватит с нас этого дерьма!»
И дождь прекратился. Словно по мановению волшебной палочки. Как будто кто-то выключил кран. Митч ничего не сказал. Я тоже ничего не сказал, но, честно говоря, я был удивлен не меньше его. Небо было темно-серым, когда мы вышли на сцену. Так продолжалось до самого конца «Pinball Wizard». Когда я открыл рот, чтобы исполнить «See Me, Feel Me», через облака пробилось солнце. Чистое волшебство! За это я и люблю живые выступления. На них всякое может случиться. Порой происходит что-то плохое, порой – хорошее. А иногда случается настоящая магия. Это был один из тех моментов, который может произойти лишь дважды в жизни.
Через две недели после «Вудстока» мы играли на фестивале на острове Уайт. На этот раз обошлось без Херби. Мы прилетели на вертолете, что было больше в стиле рок-н-ролла, особенно учитывая, что кусок доски, который использовался для временного указателя вертолетной площадки, вырвался из опор и улетел в тартарары, когда наш пилот пытался приземлиться. Последние несколько метров мы проделали на полной скорости. Вертолет был измотан, но у нас все было хорошо. Обычно все заканчивается не так, если ты разбил вертолет. Мы вышли на сцену, отыграли
Кто заплатил за вертолеты? Track Records. Кто платил Track Records? Мы. После «Вудстока» деньги действительно хлынули рекой. Журнал «Life» сделал целый памятный выпуск о фестивале, и я стал счастливчиком, чья фотография красовалась на центральном развороте. Я и моя рубаха с бахромой. Это был новый уровень популярности, и почти сразу же наша карьера пошла в гору. Впервые нам приходилось использовать псевдонимы во время путешествий. Разумеется, это стало еще одним источником шуток. Интересно, о чем думали администраторы, когда Лорд Элпус, Джон Фитцперфектли и Майлз Апарт заселялись в гостиницу на ночь?
В 1969 году Нил Армстронг сделал один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для человечества[11]. Друзья пришли посмотреть на это событие к нам, потому что мы оказались единственными людьми в деревне, у которых был цветной телевизор. Это была огромная тридцатишестидюймовая коробка, нашпигованная самыми современными аудиовизуальными технологиями. Все были взволнованы. Высадка на Луне, да еще и в цвете. Какой исторический момент. Единственная проблема заключалась в том, что космос черный, а луна белая. Армстронг не особо использовал возможности цветного телевидения. «Ну, что думаешь о цветном телевидении?» – шутливо спросил я одного из стариков. «Фантастика», – ответил тот, искренне очарованный.
В том году нас начали называть миллионерами. Пускай у меня имелось достаточно денег для покупки шикарного телевизора, но миллионеры? Чушь собачья. Это были выдумки, потому что все деньги, которые мы должны были заработать, таяли у нас на глазах. Они приходили и тут же тратились на законные и не вполне законные расходы. Мы получали сорок процентов выручки, что в действительности было очень мало.
В 1969 году музыкальную индустрию захлестнул кокаин. Он всегда маячил на фоне, но теперь Крис и Кит подсели на него по-крупному. Утро Кит начинал с кокаиновой дорожки. К одиннадцати часам он был в Track Records и баловал себя косячком. Потом он закидывался колесами, а после снюхивал еще одну дорожку. Лишь затем он отправлялся на обед. Он был наркоманом, а кому захочется, чтобы наркоман управлял вашим бизнесом? Особенно, если ваш бизнес – рок-н-ролл. Чем известнее мы становились, тем больше зарабатывали денег, но чем быстрее и безрассуднее Кит тратил их, тем меньше процентов мы видели. К концу 1969 года мы были самой большой рок-группой в мире. Мы были хедлайнерами фестивалей, мы были первой группой, которая распродала билеты на шесть концертов в Fillmore West менее чем за час, мы заполняли оперные театры. И при этом едва сводили концы с концами.
На четвертый день нового десятилетия Кит Мун насмерть задавил своего шофера и телохранителя Нила Боланда возле паба друга Кита в Хэтфилде. Это был несчастный случай, вызванный паническим бегством от толпы скинхедов. Они следовали за ним из паба, желая затеять драку. Негодяи окружили машину и начали бить по ней. Нил вышел, чтобы расчистить путь, а Кит надавил на газ. В хаосе никто не понял, что Нил попал под колеса.
Поделиться книгой: