Помоги проекту - поделись книгой:
И самое удивительное, что не перестает удивлять меня по сей день, это то, что мы провернули все это, вооружившись лишь картой и адресом, написанным на обратной стороне конверта. Никакой спутниковой навигации, никаких Google Maps, да даже никаких почтовых индексов. Как мы общались без мобильных телефонов? Как мы отыграли все эти концерты, откатали все эти бесконечные гастроли, когда даже стационарный телефон зачастую был вне доступа? Это было волшебство и счастье. Я сбежал из школы, но не стал грабить банки. Я ушел с фабрики. Я оставил муниципальную квартиру. Мне было двадцать лет, и я зарабатывал на жизнь, занимаясь тем, о чем моя учительница музыки миссис Боуэн и помыслить не могла.
Глава 6. The Who, верно?
В первый раз гитара погибла случайно. Это был сентябрь 1964 года, и мы играли свою обычную программу в «Железнодорожной таверне». Единственным нововведением была новая складная сцена, стоявшая на несколько дюймов выше перевернутых ящиков для пива, на которых мы обычно выступали. Пит как раз исполнял один из своих сценических выкрутасов, как вдруг пробил гитарой потолок. Все смолкли. Некоторые девчонки в зале захихикали. Пит решил скрыть свою ошибку, разбив гитару на куски. Его выходка меня взбесила. Он же говорил, что это было искусство. Он, мол, выводит творчество Густава Мецгера на новый уровень. Какой еще Густав? Это все чушь собачья. Дырка в потолке не имела ничего общего с Мецгером, а вот с хихикающими девочками – очень даже. Это было душераздирающее зрелище. Когда я вспомнил, чего мне стоили мои первые гитары, я словно бы стал свидетелем расправы над священным животным. Дорогим священным животным, которое мы теперь должны были заменить другим дорогим священным животным. А еще нам пришлось заплатить за дыру в потолке.
Очень скоро Пит не просто разносил в щепки свою гитару – он вставлял гриф прямо в динамик усилителя, чтобы добиться всевозможных сюрреалистических звуков. В этом было что-то первобытное, что-то жертвенное. Гитара кричала около пяти минут, пока ее окончательно не разбивали. Критики не обратили на это внимание, но фанаты сразу же просекли фишку. Они почувствовали энергию этого ритуала. Журналисты писали о том, что видели, но не о том, что слышали. В этом состояла проблема с разносом инструментов – мне казалось, что люди приходили только для того, чтобы поглазеть на это. Они перестали слушать.
Знаете, я бы очень хотел, чтобы сегодня Пит уничтожал свои гитары ровно так же, как и тогда, но перед этим призывал аудиторию не просто смотреть, но и слушать. И ведь они последовали бы его совету, не так ли? Только представьте семидесятилетнего мужчину, который яростно набрасывается на стойки усилителей, – весьма захватывающее зрелище. Но по крайней мере сегодня мы могли бы себе это позволить. В 1965 году его художественное самовыражение обходилось нам очень дорого.
Мне уже и без того приходилось воевать с Китом и его летающими барабанными палочками. Едва мы получили первое признание, как он уже стал главным красавчиком The Who. Где бы мы ни играли, всюду девушки кричали: «Кит, Кит, Кит!». Ему нравилось быть в центре внимания, да и вряд ли его можно за это упрекать. Проблема заключалась в том, что я загораживал ему вид, но ведь я был фронтменом, это было моей работой. И тогда Кит решил, что барабанщик должен быть впереди.
Чтобы отстоять свою точку зрения, он каждый вечер швырял мне в затылок барабанные палочки, каждый чертов концерт. Мысль о том, чтобы барабанщик находился на передней части сцены, а остальные участники группы ютились у него за спиной, звучала нелепо, но он относился к этому на полном серьезе. Когда метание барабанных палочек не сработало, он решил стать главным на задней части сцены. И в этом он был великолепен. Он делал все, чтобы перетянуть на себя часть внимания. Больше всего ему хотелось петь. Однако петь он не мог. То есть мог, но не очень хорошо. Но если вы когда-нибудь захотите увидеть барабанщика с истинным блаженством на лице, посмотрите, как Кит Мун поет «Bellboy». Он с головой уходил в процесс и оказывался на седьмом небе. Порой, когда мы были в хорошем настроении, то позволяли ему исполнить «Barbara Ann», но только один раз за несколько выступлений. В любом случае он пел так громко, как только мог. Вы можете услышать это на старых записях. В каждой песне Пит и Джон отвечали за вокальные гармонии, то есть за бэк-вокал, а я пел партию ведущего вокала. И Кит вместе со мной.
Помимо наркотиков, нехватки денег и выдрючивания Кита, дела шли хорошо. Для начала мы разобрались с названием группы, что всегда крайне важно. Мы были The Detours до февраля 1963 года, когда выяснилось, что нас путали с другой группой под названием American Detours. Я не могу точно вспомнить, кто первым додумался до The Who. Мы зависали в квартире у Барни, приятеля Пита, придумывая одно глупое название за другим. «Группа». «Никто». «Волосы». Последнее название понравилось Питу. Но вроде как Барни не совсем его расслышал. Он спросил:
– Кто?
А затем кто-то сказал:
– А хорошо звучит: «Кто».
Так все и было. Или, может, это случилось на следующий год или около того. Затем, на протяжении четырех месяцев в 1964 году, мы были The High Numbers. Затем появился Кит Ламберт и заявил: «Нет, мы возвращаемся к The Who. Это название намного лучше. Гораздо более наглядное. С тремя буквами можно сделать гораздо больше, чем со всей этой чертовой кучей букв в High Numbers».
Среди ответственных за плакаты было много недопонимания и смятения, но это того стоило. Через пару месяцев Кит придумал, как мне кажется, самый лучший рок-плакат всех времен и народов. Это бы и наполовину так хорошо не сработало с «чертовой кучей букв» в The High Numbers. Был конец 1964 года, и вечерами по вторникам мы выступали в Marquee. Клуб Marquee ничем особо не выделялся. Но это был настоящий Вест-Энд. Мы и раньше играли в городе, но сейчас все было по-серьезному. Именно здесь выступали «Роллинги». Но во вторник вечером в клубе не было ни души. Для полной картины не хватало перекати-поля. Никто не приходил сюда по вторникам. Но Кит сделал свой плакат:
На плакате был изображен Пит, похожий на лебедя. Кит привнес частичку балета в этот плакат, и полдела было сделано. Был у него и еще один козырь в рукаве. «Мы пойдем и разыщем сотню самых модных модов, – сказал он, – и сделаем их костяком нашего фан-клуба. У нас будут сотни слушателей».
Итак, мы обошли Шепердс-Буш и раздали бесплатные билеты самым модным модам, которых только смогли найти. Затем мы проделали то же самое в Вест-Энде, за исключением того, что во вторник не нашлось ни одного несчастного, который смог бы взять эти билеты. Ни модов, ни каких-нибудь пижонов, вообще никого.
Тем вечером я был так взволнован. Я и раньше играл в пустых залах, но пустой Marquee был бы абсолютно новым уровнем пустоты. Однако постер и беспощадные маркетинговые уловки Кита дали свои плоды. В ту самую первую ночь явилась целая толпа преданных замечательных людей из Шепердс-Буш. А потом подтянулась новая толпа тех, кто опоздал. На следующей неделе посетителей было немного больше. Довольно быстро все закрутилось. Из уст в уста распространялись слухи о том, что во вторник в Вест-Энде выступала одна группа с фидбэком (фидбэк – характерный «воющий» звук электрогитары, достигается из-за резонанса струн и колонок. Пит Таунсенд был одним из пионеров использования фидбэка в качестве музыкального эффекта. –
Через три-четыре недели очередь уже растянулась на всю улицу. Это был первый ощутимый признак успеха. Мы были мод-группой. Мы были хитом сезона в хитовом клубе на «Западе», пока не появились The Small Faces и все не испортили, храни их Господь. Это были настоящие моды из Ист-Энда, и, по моему мнению, Стив Марриотт был одним из величайших исполнителей соул-рока всех времен и народов.
Но в начале 1965 года этот титул принадлежал нам, и это было классно. Кит делал свою работу в качестве нашего менеджера. Он нашел нам дом, организовал для нас подобие фан-клуба, он знал, как нас продать. Если кто-то из нас делал что-то новое на сцене, он подмечал это и говорил, стоит ли это оставить или нет. Обычно Пит выступал за сохранение нововведений. У него был свой генеральный план, и иногда мне хотелось, чтобы он поделился им с нами, но в то же время мы полностью доверяли ему. Если он говорил прыгать, мы прыгали. А он говорил прыгать. Он призывал нас быть все более дикими и необузданными. Публика в пабах и клубах любила его, несмотря на то, что он происходил из другого общества. Возможно, это было связано с тем, что он всегда угощал людей выпивкой. Мы любили его, потому что он понимал суть шоу. Он видел, что на одной только музыке не выехать. Нужен был полный набор.
15 января 1965 года мы выпустили наш первый настоящий, написанный Таунсендом сингл The Who. Недавно Пит сказал, что «I Can’t Explain» была написана неизвестным восемнадцатилетним пареньком, который не мог признаться своей девушке в любви, потому что принял слишком много таблеток дексамфетамина. Еще он сказал, что его нельзя обвинять в прямом копировании The Kinks (британская рок-группа 1960-х годов, которая разработала характерное британское звучание, оказавшее влияние на множество исполнителей самых разных жанров. Являются одними из основоположников субкультуры модов. –
«Вот дерьмо!» – такой была моя реакция. Реакция Пита была немного более красноречивой, но что мы могли поделать? Я хотел, чтобы Пит играл. Я хотел, чтобы мы были сами собой, а не той группой, в которую хотел превратить нас какой-то янки. Будь у нас право голоса, мы бы отказались, но выбора у нас не было. В те дни это была живая запись, всего три звуковые дорожки. Впихнуть соло Пита после этого было бы чрезвычайно сложно и привело бы к тому, что запись растеряла бы свою текстуру. Да, Пит сыграл бы великолепное соло, как он делал каждую ночь на концертах, но звук стал бы менее плотным. Невозможно одновременно играть и ритм, и соло. Во время живого выступления вам это еще может сойти с рук – для этого у Пита была особая техника, но мы были в студии и это была наша первая настоящая запись. Талми создал крупные хиты для The Kinks и не собирался менять своего решения. Либо так, либо никак.
Мы записали песню за один дубль, а затем Талми сказал, что мы должны поместить что-нибудь на обратную сторону. Он предложил нам одну песню под названием «Лысая женщина». Я быстренько переписал текст.
И так по кругу. Работа выполнена. В то время я не понимал, о чем эта песня, но она была блюзовой и я чувствовал себя как дома. Через два часа мы вышли из студии. Джимми звучал совсем не так, как Пит, но этого было достаточно, чтобы мы впервые попали в чарты.
Наше первое появление в «Top of the Pops» («Top of the Pops» или TOTP – музыкальная программа британского телевидения, выходившая на Би-би-си и транслировавшаяся во многих странах мира. –
Наш следующий сингл получился более гармоничным. У Пита уже было готово девяносто пять процентов «Anyway, Anyhow, Anywhere» к тому моменту, как он пришел с этой песней в Marquee одним апрельским днем. Однако ей недоставало бриджа (музыкальной связки между частями. –
Это был мой вклад. Я привнес в песню дух улиц, бунтарский настрой. В таком возрасте вам кажется, что вы всегда правы. Строки «Ничто не встанет у меня на пути» посвящались тому, как мы собирались построить свою собственную жизнь, и мне кажется, что они были очень уместны. И, конечно, в середине песни присутствовал фидбэк Пита. Это было ново. Это было революционно – настолько революционно, что наш лейбл Decca отослал первый тираж пластинок обратно, потому что там посчитали, что запись испорчена. Но это были мы. Мы увековечили наш сценический акт на виниле.
Мы попали в чарты. Мы побывали на телевидении. Би-би-си снизошли до того, чтобы пустить нас на радио. А затем у нас случились первые зарубежные гастроли. Две ночи в Париже. Это вам не Шепердс-Буш. Там все было совсем по-другому, по-иноземному. Я не знаю, как мы выглядели в глазах парижан. Разумеется, у них у всех было отличное чувство стиля, и мы наверняка казались им пришельцами из космоса. Концерт состоялся в клубе Club des Rockers с небольшим залом с барной стойкой без сцены. Мы забились в угол, а зрители были прямо перед нами, на уровне наших глаз и лиц. Bon soir.
Мы начали играть «Heatwave», и толпа просто стояла, уставившись на нас, практически не демонстрируя никаких эмоций. Они были французами. Мы были англичанами. Ни одной английской группе не было легко во Франции. Возможно, они ненавидели нас? Возможно, это был их способ показать галльское презрение? Поэтому мы отреагировали так, как всегда в таких ситуациях. Добавили каплю соответствующего настроя.
«Daddy Rolling Stone», «Motoring», «Jump Back». Ноль реакции. Мы прибавили газу. Неужели это провал? Неужели мы так и покинем сцену в полной тишине? Это продолжалось в течение всего сорокапятиминутного сета, а затем, как только мы закончили самую зловещую, агрессивную, дикую версию «Anyway, Anyhow, Anywhere», публика будто с катушек слетела. Наш первый концерт за границей обернулся успехом. О нас написали в местном музыкальном журнале: «Аудитория поняла, что зарождается новый стиль рока». Впрочем, я не уверен, что это было правдой и у зрителей действительно возникли столь философские мысли. Их всего-навсего как следует встряхнуло.
Конечно, у Кита не было денег, чтобы отвезти нас обратно, но он прекрасно говорил по-французски и своим языком проложил нам путь домой. Или он одолжил деньги у Криса Парментера, A&R-менеджера из Fontana Records. Кит был мастером развода. Он использовал свой аристократический акцент и свой адрес в Белгравии (один из самых фешенебельных районов Лондона. –
Когда дело становилось совсем худо, он наведывался в казино с чековой книжкой. В случае выигрыша у него появлялось достаточно денег, чтобы расплатиться с судебными приставами, а если он проигрывал, то чек все равно не был действительным. Он был игроком, но с помощью своего красноречия мог выпутаться из любой ситуации. Благодаря чему мы и вернулись из Франции. Но по возвращении домой его выселили с Итон-плейс. Для нас это был отчетливый звоночек, что New Action, управляющая компания Кита и Криса, была на мели.
Что касается Пита, то у него дела шли в гору. Он сидел в своей квартире в Белгравии, весь в заботах о готовящемся альбоме, и слушал оперу, дистанцировавшись от всего. У него были деньги. Он получал авторские отчисления. Выручка с концертов была для него всего лишь карманными деньгами. Это изменило нас. Мы превратились в группу и автора песен. Полагаю, это было неизбежно с самого начала, но у нас не было диктатуры и я никогда не был просто рядовым солдатом. Я все еще компоную наши шоу, выбираю порядок исполнения песен. У меня есть чутье относительно того, в какой именно последовательности их нужно играть, чтобы ощущения от нашей музыки заискрились в теле зрителя. Если поместить песни не в том месте, можно не достичь этого эффекта, а мы такого себе никогда не позволяли. На первых порах мы обходились без сет-листа. Я просто выкрикивал названия песен, и ребята начинали играть. В разгаре выступления я чувствовал, какая композиция должна следовать за той, что мы играли. Я углублялся в свое сознание, анализировал свои чувства и решал, как можно было бы перенести эти чувства и эмоции на другой уровень, не разрывая связи. Такой подход совершенно отличался от того, чтобы просто лабать хиты один за другим.
Многие группы распадаются из-за отсутствия баланса. Или, что еще хуже, они оказываются в суде, споря из-за того, кто, что и когда написал. Это не имело для меня большого значения. За эти годы я, конечно, иногда беспокоился, но не о деньгах, а о признании. Я сделал свой вклад, понимая, что именно привнес в группу, поэтому было тяжело читать критику моего вокала в прессе. Но такова жизнь. Зачем тратить время на волнения? Вместо этого я просто смирился.
Я принял осознанное решение, что если моя работа будет заключаться в исполнении песен Пита и если песни Пита будут гениальны (такими они и являются), то я буду доволен своей судьбой, большое спасибо. Я все делал так, как он хотел. Конечно, если мне что-то не нравилось, я прямо сообщал ему об этом. Я никогда не сдерживался, и разговоры были непростыми, потому что, как и большинство писателей, он ревностно защищал свое детище. Но это напряжение тоже было нужным и важным. Оно тоже сделало нас теми, кто мы есть. Оно никогда не было разрушительным. И, что бы ни случилось, я знал, что мы никогда не расстанемся из-за денег. Пит был в своей квартире в Белгравии, а я все еще жил в фургоне с Клео. Честно говоря, я был счастлив. Я жил этой мечтой на колесах.
Тем летом мы просто работали. Работали не покладая рук, вкалывали как проклятые. В 1965 году мы отыграли 236 концертов. Мы обходились тремя-четырьмя часами сна в сутки. Шоу, сон, дорога, шоу, сон, дорога. Я думаю, что я перенес это лучше, чем остальные ребята, потому что они все еще ютились на заднем сидении «жука» Кита. Но затем, в какой-то момент Пит купил «Линкольн Континенталь», а Кит и Джон обзавелись «Бентли». Вдобавок они наняли шоферов, потому что никто из них не умел водить. Пит, паренек из Альпертона, проживал свою собственную версию пьесы «Пигмалион». Он был Элайзой Дулитл, а Кит был профессором Хиггинсом.
Иногда мы ходили в китайский ресторан под названием «Дом лотоса» на Эджвер-роуд. Кит заявлялся туда без гроша, мы все ели и пили от души, а под конец вечера он подписывал скатерть. В те дни это был приемлемый тендер, и ему это сходило с рук. Большинство людей могут провернуть этот трюк один или два раза, но Кит делал это большую часть шестидесятых. Он вытворял такое с чеками и с контрактами. Увидев однажды в 1966 году выступление одного начинающего гитариста, он пригласил его менеджера на ужин в «Лотос». Менеджером был Чес Чендлер, а гитаристом – Джими Хендрикс, и к концу вечера Джими заключил контракт с Китом прямо на скатерти.
В этом весь Кит. Люди восхищались им. Он производил впечатление порядочного, заслуживающего доверия члена общества. Кит Мун не просто восхищался своим тезкой. Он превратился в него. Прошло около шести недель с момента их первой встречи. После этого Кит Мун мог идеально изобразить Кита Ламберта. Все его манеры, все до мелочей. Было ощущение, что ты сидишь не с Китом Муном, а с Китом Ламбертом. Он подражал ему забавы ради, но это быстро переросло в нечто большее. Все эти его фразы: «Мой дорогой мальчик». Он не говорил вычурно и с сарказмом, он действительно решил стать членом высшего общества. Он купил «Бентли» и обзавелся гардеробом. Он стал поклонником изысканных вин и бренди. Эти долгие ночи в «Доме лотоса» были для него как мастер-классы. Кит с Китом дегустировали весь ассортимент отборного вина, сверяясь с впечатлениями друг друга, прежде чем Кит Ламберт оставлял свою подпись на скатерти.
Люди часто заблуждаются в отношении Кита, считая его обычным пьяницей. Но он был настоящим знатоком выпивки. Когда мы снимали «Томми» в 1970-х, я помню, как он зашел в бар в отеле Портсмута и попросил сделать коктейль с бренди «Rémy Martin». Бармен возразил, что не имеет значения, какой бренди Кит собирался использовать, если он смешает его с чем-нибудь еще. Он просто не почувствует разницы. Но Кит решил поспорить. Он велел ему выстроить в ряд все бренди на полке и добавить к ним имбирь. «Если я угадаю, какой из них «Rémy Martin», – сказал он, – то вы всю ночь напролет будете угощать напитками меня и моих друзей. Если я ошибусь, вы можете забрать мою машину». Бармен согласился. Кит шел вдоль бокалов бренди, словно находился в винном погребе в Бордо. Чутье его не подвело – он сделал правильный выбор.
Лето 1965 года запомнилось морем работы, несколькими, по большей части конструктивными, разборками и Китом, который неустанно работал над своими познаниями в области бренди. Это было гармоничное лето. Нечасто такое можно о нас услышать. Люди думают, что мы все время ссорились, но это неправда. Большую часть времени мы валяли дурака. В основном мы говорили о музыке и путях нашего развития. Драки и приступы гнева? Большая часть из этого выдумки. Опасность – это часть имиджа. Мы были опасной группой, всегда балансировали на грани, буквально в шаге от мордобоя. Именно этого люди ждали от рок-групп – постоянного разрушительного потенциала. Никому не нужны были группы, участники которых хорошо ладили друг с другом. «Битлз» уже были лучшими друзьями… по крайней мере в ранние годы. И это соответствовало их стилю музыки. Но с нашим стилем это никак не вязалось. Где же драма? Где опасность? Мы все делали по-своему.
Однако кое-что происходило не напоказ. Иногда драки и вспышки гнева были настоящими. Впрочем, обычно это только шло нам на пользу. Конфликты подкидывали дров в наш костер. Но они случались не очень часто, и в остальное время мы замечательно проводили время. Достаточно взглянуть на фотографии: мы валяли дурака и веселились. Иногда, конечно, мы хмурились на фото, но это всего лишь показывало наше отношение к камерам. В июне 1965 года в «Melody Maker» написали: «Есть на свете группа, которая постоянно находится на грани развала. Всем известно, что речь идет о The Who».
Этой группой и правда были The Who. Мы стояли на краю. Мы были на грани. А потом мы отправились в наше первое европейское турне, и все развалилось. Вполне возможно, что вы слышали историю о том, как меня исключили из группы. Из моей собственной группы. Некоторые люди рассказывали эту историю раньше, но сейчас вы услышите мою версию, и это правда, клянусь своей жизнью. Нет, лучше поклянусь жизнью Пита, потому что пятьдесят лет – это приличный срок и есть небольшая вероятность, что я могу кое-что перепутать.
Итак, мы были в европейском турне, и все шло наперекосяк. Какие-то проблемы случались не по вине группы, но в некоторых все же виноваты были только мы и никто другой. В начале месяца кто-то украл фургон со всем нашим оборудованием, который мы оставили снаружи приюта для животных «Battersea Dogs Home», что было иронично, так как наш роуди Сай поехал туда в поисках немецкой овчарки, чтобы укрепить безопасность нашего фургона. Оборудование, с которым мы в тот раз должны были отправиться в турне, то и дело выходило из строя, даже когда Пит и Кит не разбивали его.
Первый концерт в Голландии прошел хорошо, но где-то между Голландией и Данией парни раздобыли целый мешок «алых сердечек» (наркотические таблетки дексамила в форме сердца. –
Мы приехали в Данию, в Орхус в воскресенье 26 сентября 1965 года. Зал был наполнен пятью тысячами взбешенных датских фермеров. Группа была в середине второй песни, когда толпа слетела с катушек. Люди начали ломать стулья, полетели бутылки, концерт превратился в полномасштабный бунт. Это было второе самое короткое шоу в нашей карьере.
Наутро новость о нашем концерте облетела газеты, но мы уже отправились на следующее шоу в Ольборг. Именно там все окончательно развалилось. Возможно, всему виной сочетание наркотиков, которые ребята принимали, и взвинченных нервов, но шоу оказалось полной лажей. Я отчаянно пытался донести до слушателей текст и напрягал голосовые связки, но ребята просто играли громче и быстрее. Это была какофония, и так больше не могло продолжаться.
Музыкальная группа с таким большим талантом собственноручно спускала его прямо в унитаз. Поэтому я решил спустить в унитаз кое-что другое. Пока группа разносила сцену в конце «My Generation», я выбежал за кулисы прямо к чемодану Кита в гримерной. Я решил покончить с этим раз и навсегда. Потребовалось пять секунд, чтобы отыскать его заначку, этот большой пакет, полный таблеток. Амфетамины, «алые сердечки» – чего там только не было. И я просто спустил всю чертову партию прямо в унитаз. Конечно, Кит вышел за кулисы прямо вслед за мной, желая принять еще одну таблетку. И тут он поднял крик: «Где они? Что, черт возьми, с ними случилось?» И я сказал ему, что спустил их в унитаз.
Это разозлило его, и он врезал мне своим бубном. Полагаю, мне повезло, что это единственное, что было у него под рукой. Разъяренный Кит обрушился со своей перкуссионной атакой, а я дал ему отпор. Это был не самый страшный бой, но все же это был бой, и я поставил в нем точку. На следующий день мы улетели домой. Меня вызвали в кабинет Кита Ламберта и сообщили, что я больше не являюсь частью The Who.
Глава 7. Как непросто расставаться
Долгое время между нами царила ситуация «трое против одного», и это не имело никакого отношения к деньгам, но вплотную было связано с изобилием наркотиков. С тех пор, как они подсели на амфетамины, наши пути начали расходиться. Я пару раз пробовал «алые сердечки», но они на меня не действовали – единственный эффект от употребления заключался в том, что я кусал свою губу на протяжении пары часов. Из-за таблеток у меня першило в горле, и я не мог петь. Гитаристу наплевать, если у него пересохло в горле – он просто нальет себе больше выпивки, что и делал Пит. Но я не мог петь на таблетках. Так что это было логичное решение. Либо я собирался быть хорошим вокалистом и внимательно относиться к тому, что мы делаем на сцене, поскольку это была моя жизнь и я не хотел ее бросать. Или я мог завязать со всем в ту же минуту. Я знал, какой суровой была чертова конкуренция. В то время существовало немало замечательных, попросту фантастических групп, которые потерпели фиаско. У меня не было желания пополнять этот список, поэтому я предоставил эту честь троим своим товарищам.
Я наблюдал, как многие из моих друзей превращались в обезумевших торчков. Поначалу в такой компании царит дружеская атмосфера, но потом один за другим они отлучаются в туалет, и вдруг в какой-то момент оказывается, что вы сидите с абсолютно незнакомыми людьми. Словно вы оказались на совершенно другой вечеринке. Как много раз в моей жизни мне приходилось быть жестоким с людьми, которые подсели на наркотики. Те, с кем я обходился сурово, все еще живы. Те же, с кем я был недостаточно крут, не справлялись. Я часто размышляю об этом. Это то, о чем я думаю, когда мы выступаем сегодня. Нас осталось двое. Но я был в меньшинстве не только в группе, но и во всем проклятом Лондоне.
Все в Сохо сидели на этих таблетках. Было две очереди: одна за билетами, другая – за наркотиками. Да, настолько это было открыто (и остается до сих пор). Когда в ситуацию вмешались власти и начали штрафовать дилеров, те просто переключились на другие таблетки: «французский блюз», «дексы», «черные бомбардировщики». Вещества становились все забористее. Неудивительно, что Кит, мальчик, сразивший нас своим первым исполнением «Дорожного бегуна», больше не мог держать ритм. Я сразу понял, что стал врагом. Рок-н-ролл превратился в соревнование: кто примет больше наркотиков, перед тем как откинуть копыта. А я шел против течения. С точки зрения ребят это было вторжением в их жизнь. Они хотели быть свободными, а я портил им все веселье. И вот мы уже возвращаемся домой по отдельности, а потом меня и вовсе вышвырнули вон.
Два дня я места себе не находил. Это было похоже на смерть. Конец всему. Горбатился пять лет, жертвуя всем, – и все впустую. Через пару дней я взял себя в руки и начал строить планы на соул-группу. Я позвонил старым товарищам и разработал репертуар. Я больше не чувствовал себя в ситуации «пан или пропал», потому что просто продолжал, как и всегда. На завод я возвращаться не собирался. Вдобавок к тому моменту я твердо знал, что умею петь. Все эти поп-песни были легкими – ты просто берешь и поешь их. В них нет ничего глубокого. Мы не дошли до того момента, когда сочинения Пита потребовали бы от меня особых усилий или ввергли бы в ступор. В сентябре 1965 года я все еще был уверенным певцом. Я знал, что мой голос оказывает влияние на аудиторию, и мне нравилось петь в группе, поэтому я просто собирался продолжать этим заниматься. Я спокойно относился к тому, что теперь мое будущее не было связано с The Who. Мы все равно не слишком много зарабатывали, так что это не имело большого значения.
Эта ситуация продлилась недолго. Ребята дали несколько концертов без меня, и их согнали со сцены под свист толпы. Мне не было их жаль, они это заслужили. Но через несколько дней Кит и Крис постучались в дверь, сказав: «Ты им нужен. Без тебя у них ничего не ладится». Я не уверен, что группа осознавала это. Мне кажется, что, когда вы играете, вам кажется, будто все хорошо, как и всегда, но стоит посмотреть на группу со стороны и сразу становится понятно: это не то же самое, химия исчезла. Я знал, что с присоединением Кита у нас появились все необходимые ингредиенты для формулы успеха. Стоило убрать хотя бы одного из нас, и формула переставала работать. То же самое случилось бы, если бы мы прогнали Джона. Или Кита. Когда он умер, то оставил после себя дыру, которую мы так и не смогли заполнить. И дело не столько в его способностях, сколько в его личности и в том, как он вписывался в коллектив. Все мы были личностями, которые именно вместе и стали The Who. Каждый из нас был незаменим.
К счастью, ребята послушались наших менеджеров и согласились. С обеих сторон были выдвинуты условия. Меня принимали обратно до тех пор, пока я не буду вышибать из них дерьмо или спускать их добро в сортир. Я же соглашался выступать, покуда они не принимали наркотики перед шоу. Мне было все равно, что они делали за пределами сцены, но, когда мы находились на сцене, мы были командой и нужно было работать вместе. Мы собирались подойти к этому как профессионалы, ведь нашей целью было стать лучшими в своем деле. Ребята должны быть в здравом уме и твердой памяти. По-моему, вполне скромные запросы. Это была сделка, и они исправно придерживались условий вплоть до семидесятых, когда Кит снова начал принимать вещества на сцене.
Хотел бы я сказать, что мы оставили все позади и двинулись дальше, но это было бы неправдой. Я вернулся в группу, но остальные не жаловали моего возвращения. Они все еще были взбешены, особенно Кит. Он делал все, что мог, чтобы раздражать меня. Кит был мастером словесных оскорблений и знал точно, на какие кнопки нажимать, чтобы задеть меня за живое. Пожалуй, Джон был еще хуже. Он был очень мстительным. В нем было что-то от кузена Кевина из «Томми». Я не знаю, связано ли это с тем, что он был единственным ребенком в семье, но иногда он бывал очень злым и позволял себе колкие фразочки, за которые подчас заслуживал зуботычины. В моем мире, в окружении, в котором я рос, за такие слова ты получал по губам. Джон прекрасно это знал, и Кит тоже. Они знали, что вызывает у меня красную пелену перед глазами. После Дании они потратили много энергии, пытаясь нащупать слабое место, надавив на которое, я потеряю контроль над собой. Так продолжалось месяцами, даже годами, но я держался. Должно быть, это сводило их с ума. Видите ли, у меня был трюк. Это трюк, который очень нужен, когда ты работаешь в музыкальной индустрии. Я воображал себя уткой. Желчная фраза тут, разгромленный номер отеля там – все это капли дождя, которые скатываются по спине моей утки. Дзен-утка. Это был я. Кря-кря.
13 октября 1965 года, через две недели после того, как мы расстались, и за два дня до того, как мы вновь воссоединились, мы приехали в IBC Studios на Портленд-Плейс, чтобы закончить наш долгожданный дебютный альбом. Я думаю, что атмосфера была довольно холодной, но это лишь шло нам на пользу, поскольку мы собирались записать «My Generation». Пит написал песню шесть месяцев назад после того, как королева Елизавета велела ему убрать катафалк, припаркованный у его дома (да, у него был катафалк «Паккард»), потому что он напоминал Ее Величеству о покойном муже Ее Величества. Как раз из-за такого события он мог завестись на целую неделю. Да как она посмела?
Первое демо, которое он представил нам, было намного медленнее, больше в духе Бо Диддли с его ритмом «чинк-а-чинк-а-чинк». Мне это не понравилось. Кит Ламберт тоже не был уверен, но велел ему не останавливаться. Во второй демоверсии были ключевые изменения, а также вызов и реакция, но она все еще не была идеальной.
Затем мы добрались до студии IBC, и Кит просто переложил все это на рельсы своего безумного ритма, что дало нашей песне пинка под зад, в котором она так нуждалась. В этом была особенность Муна – он никогда не был барабанщиком-конформистом. Он никогда не репетировал. Он просто брал и делал. Было невозможно загнать его в строгий ритм «четыре четверти». Конечно, он мог играть так, но это убивало его. Источником его гениальности была абсолютная полнейшая анархия. Полный агрессии, он играл в своем неуловимом ритме. Я пытался поспевать за ним и запнулся на первой же строчке. На следующий раз я это исправил, но менеджер Кит подскочил и сказал: «Оставь как было. Мы используем это». В демоверсии у Пита было протяжное «fffff» в строчке «Why don’t you all ffffffffade away?» Но первоначально этот звук произносился без заикания, пока Кит не предложил нам оставить новый вариант: «Это заикание звучит по-блюзовому, мы остановимся на нем». И это сработало. Для меня это не было признаком слабости или просто оговоркой. Это была чистая агрессия, которую подгонял вперед заводной бит. Сдерживаемая, едва контролируемая ярость выплеснулась на винил с воплем: «Надеюсь, я умру прежде, чем состарюсь».
Почти все классные вещи в студии происходят по воле случая, и именно в такие моменты приходится полагаться на продюсера, который сможет отсеять эффективные находки от тех, что вряд ли сработают. Пит всегда ненавидел продакшн Кита. С технической стороны я понимаю, чем он не угодил Питу. Некоторые из миксов, которые сделал Кит Ламберт, были ужасны. В них всегда недоставало баса, что расстраивало Джона, но в те дни условия записи были трудными. В нашем распоряжении был лишь трехканальный рекордер – до появления восьми треков оставалось ждать еще три года, так что особого простора для экспериментов не было. Но Кит был невероятным авантюристом. В его характере было, образно говоря, внезапно снести только что возведенную стену и тут же заново ее отстроить. Мы записывали слой за слоем, повсюду вставляя вокальные гармонии, накладывая одну дорожку на другую, имея в арсенале только эти три дорожи. Это позволило нам добиться такого звучания бэк-вокала, словно у нас пело двенадцать человек. Риск состоял в том, что эти вещи нужно было миксовать во время записи, и после этого микс уже было не изменить. Добавишь слишком много эха, и трек навсегда останется таким.
Песне «My Generation» не требовалось ничего из этого. Нужно было лишь показать силу. Это была еще одна уличная песня, наподобие «Anyway, Anyhow, Anywhere», и, оставив дзен-утку в стороне, я, как и все ребята, был готов проявить в исполнении немного агрессии. Нам хотелось приказать всем заткнуться. Записав оставшуюся часть альбома, мы двинули домой.
Трек был выпущен в конце октября, а альбом вышел 3 декабря. Конец года предвещал быть замечательным, но это было не совсем так. Я все еще был врагом. Все говорили об уходе. Кит и Джон собирались пуститься в сольное плавание. Кит спросил Пола Маккартни, может ли он присоединиться к The Beatles. «У нас уже есть барабанщик», – ответил Пол. После этого он собирался присоединиться к The Animals, а потом к The Nashville Teens. Пит собирался присоединиться к супергруппе Paddy, Klaus & Gibson.
Юридические баталии ни к чему не привели. Кит и Крис поссорились с Шелом Талми. В течение пяти месяцев они то и дело бегали в Верховный суд, пытаясь разорвать контракт с Талми, и все это время мы не могли выпускать музыку. Учитывая, что в среднем группы существуют около полутора лет и что мы были гораздо беспокойнее, чем рядовая группа, наши пять месяцев казались целой жизнью.
Но мы просто продолжили выступать. Мы отыграли свое последнее шоу в общественном клубе на Голдхок-роуд 3 декабря 1965 года. Это место было родным с самого начала, поэтому то шоу считается поворотным моментом в нашей карьере. Той ночью мы оставили наши мод-корни. Конечно, ночка выдалась не особо приятная. Кому-то запомнился вышибала с большой палкой на конце цепи. Но в таких местах всегда есть вышибалы, и им не нужны большие палки на цепях, посколько они сами были размером со шкаф. Мне кажется, аудитория придавала этому гораздо больше значения, чем мы. Мы не бросили их – мы шли дальше, потому что не могли угодить всем. Я не переставал быть модом, потому что я никогда и не начинал быть модом. Я всегда был таким. Я никогда не любил униформу. Когда все были разодеты в модные тряпки, я носил кожаную куртку. А когда все стали щеголять в кожаных куртках, я переключился на замшевое пальто. Да, может, мы и были мод-группой – некоторое время одевались как моды и это помогало нам, – но мне не казалось, что мы должны отвечать чьим-то ожиданиям. Мне, да и Питу тоже, думалось, что к тому времени, как мы начали создавали собственную музыку, людей стали интересовать мы, а не то, во что мы одевались.
Поначалу мне нравилась субкультура модов. Мне нравились яркие костюмы, длинные пиджаки, эдвардианский стиль с очень жесткими воротниками и запонками. Это было эффектно, а мне нравилось одеваться эффектно. Я унаследовал это от отца. У него было две рубашки. Одна была его лучшей рубашкой, другая была рабочей. Он каждый день менял воротник, у него были манжеты, но не было рукавов. Но он выглядел эффектно. Мой папа всегда выглядел круто. Поэтому мне тоже нравилось выглядеть крутым.
Но потом все начали носить джинсы и спортивную одежду «Fred Perry», а затем в моду вошли парки. Это было чересчур. В этой штуке можно было заживо свариться. Я не хотел, чтобы люди решали, что мне носить. Поэтому я носил то, что хотелось, и жил так, как хотелось. Я больше не жил в фургоне. Я завоевывал мир. Какое-то время я ночевал в офисе, которым по совместительству являлась комната в квартире Кита Ламберта в Айвор-Корт, в начале улицы Глостер-Плейс.
Каждое утро на кухне какой-нибудь парень готовил кофе. Потом выходил Кит, оправдываясь, почему этот парень был здесь, и избавлялся от него. Я знал, что Кит был геем. Я знал, что ему нравятся молодые люди, но он ни разу не пытался приударить за мной. Ни разу. Возможно, я был не в его вкусе. Или, может быть, он знал, что это далеко не зайдет. В конце концов, я встречался с крестной дочерью его отца. Но потом, так или иначе, мы с Клео разошлись, и судьба свела меня с девушкой по имени Анна из Масуэлл-Хилл. Она жила со своей соседкой по квартире, Гиттой, поэтому я поселился с ними в Масуэлл-Хилл. Такой и была моя жизнь: дорога до концерта, выступление, возвращение в Масуэлл-Хилл.
Пока я жил своей простой жизнью, Пит все сильнее углублялся в коридоры своего подсознания. К 1966 году он действительно начал писать свои собственные песни, и они стали… другими. У нас было достаточно крепких хитов. Что бы мы ни выдали дальше, мы бы все равно попали в «Top of the Pops». Так что Пит написал «I’m a Boy».
Черт возьми. Песня, которая должна была стать частью рок-оперы «Quads» (Четверня. –
Для меня это было очень, очень непросто. Я не возражал против строк: «Меня зовут Билл, и я больной на всю голову», но часть о мальчике, который пытался найти свою идентичность, была трудной. До этого момента группа формировалась вокруг того, что делал я. Пит писал песни, но я их пел. Я не был за главного, но на сцене я мог творить все, что хотел. Ребята подстраивались под меня и песни тоже. Но теперь все изменилось. Моя уверенность была подорвана.
Я помню, как начал больше слушать голос Пита на демозаписях, пытаясь разобраться, как он пел. Я пытался передать его голос с помощью своего голоса. Я старался петь как ранимый ребенок. Слушая «I’m a Boy» сегодня, я думаю, что в некотором смысле это сработало, но тогда мне так совершенно не казалось. Совсем нет.
Мне казалось, это звучало так, будто я пою в тоннеле. Мне никогда не нравилось слушать собственный голос. Я ненавижу слышать себя за пределами сцены. Вы либо слушаете нас на одном из наших шоу, либо слушаете где-нибудь сами. Если же вы хотите, чтобы я ушел с вашей вечеринки, то просто включите песню The Who. Я не желаю это слушать. Как будто мало того, что я слышу свой голос на телевидении, что сегодня случается довольно часто и, как правило, в самые неожиданные моменты. На днях я смотрел документальный фильм о пароходах на реке Клайд, и туда запихнули чертову «Won’t Get Fooled Again». Ради всего святого, зачем?
Думаю, вы поняли. Мне никогда не нравилось это звучание, но я знаю, когда мы звучали хорошо. Тут дело не в голосе, а в ощущениях. И с ощущениями дела обстояли худо – по мере того, мы углублялись в сознание Пита. Как я заметил ранее, я уже знал, что моя работа – быть проводником для слов Пита. На осознание и принятие этого факта ушли многие годы. Между
Мне просто никогда не приходилось бороться за внимание девушек. Я уже говорил вам, что в этом заключается одна из прелестей выступлений на сцене с микрофоном. Так уж повелось, что девушкам это нравится, и если вам девятнадцать-двадцать лет, в этом нет ничего плохого. В отличие от Пита, я действительно не был настроен на тему неуверенности. Это не значило, что я чувствовал себя комфортно. В глубине души я был таким же неуверенным, как и все остальные. Я мог быть фронтменом на сцене перед тысячной толпой, мог держаться особняком с кем угодно, мог предстать в образе рок-звезды, но я не был уверен в себе. Ни капли. И я просто прятал это чувство за всей этой бравадой. Все начало меняться, лишь когда я встретил Хизер.
Глава 8. Непокорная шевелюра
Когда я впервые проснулся рядом со своей будущей супругой, с которой я собирался провести остаток своей жизни, она воскликнула: «Твои волосы! Что с твоими волосами?!» Это была вполне нормальная реакция, такое случалось со всеми девчонками. За ночь волшебный эффект геля для волос «Dippity-Do» исчезал. Когда мы ложились спать, мои волосы были прямыми, а под утро они снова кудрявились. Испуганные девушки вопили, я извинялся, а потом убегал в ванную, чтобы все исправить. Но на этот раз было по-другому. Я уже в сотый раз извинился и собирался рвануть в ванную, как вдруг она остановила меня. «Ты что-то сделал со своими волосами?» – спросила она. «Ничего, – ответил я. – Это их естественное состояние». «Красиво», – сказала она. Ну, вот и все. Через неделю я уже ходил с вьющимися волосами. С Хизер так было всегда. Она придавала мне уверенность. Во мне просыпалась не показная храбрость, а настоящая уверенность – это огромная разница.
До того, как мы встретились в Нью-Йорке весной 1967 года, она уже знала, кто я такой. Крис Стэмп познакомился с ней годом ранее и решил показать ей и ее подруге Девон, прекрасной темнокожей девушке шести футов ростом, рекламные фотографии «грядущей сенсации в рок-н-ролле». Девушки взглянули на наши фотографии и сказали, что сенсациями нам никогда не стать. Девон сказала, что мы слишком уродливы. Хизер решила, что Кит был «в порядке», я – «еще куда не шло», но остальные… «Бедный Крис, этому никогда не бывать», – сказала Девон.
Мы впервые встретились на шоу «Murray the K» в театре RKO 58th Street во время первой поездки The Who в Америку. Мюррей был крутым нью-йоркским диджеем. Это был странноватый неряшливый парень, который любил называть себя пятым битлом. Люди выступали на его шоу, потому что он крутил их песни в эфире радиостанции. Само шоу проходило пять раз в день, и мы играли девять дней подряд. Мы отыгрывали три песни, а затем сидели без дела в раздевалке в ожидании следующего отделения. Именно тогда я впервые встретил Хизер. Времени для того, чтобы познакомиться с новыми людьми, было вагон.
Хизер работала моделью на шоу, а в тот момент просто тусовалась со своими друзьями. Мы поздоровались, немного поболтали, и на этом все. Я пришел с девушкой по имени Эммаретта Маркс. Она выступала бэк-вокалисткой у многих артистов, у нее был отличный голос и задорный характер. Впоследствии она стала участником оригинального состава бродвейского мюзикла «Волосы». Хизер была с парнем с фабрики Энди Уорхола. Все знали всех. Все всегда приходили с кем-то за компанию, и люди постоянно менялись. Это была тесная тусовка, и все мы были друзьями.
Разумеется, нам это нравилось. Мы не могли поверить своей удаче: все эти красивые, экзотические американские девушки тут, рядом, и все они фанатели от нас. Хизер сказала мне, что британские мальчики покорили американских девушек. По ее словам, мы одевались с особым шиком и расхаживали словно павлины. А еще мы были лучше в постели. Так она и сказала. И в то время мы не жаловались. Люди называют таких девушек «группи», но, на мой взгляд, это ужасное слово. Они были намного больше, чем группи, и все крутилось не только вокруг перепихона. Девушки были нам настоящими друзьями. Они спасли много жизней, и я думаю, что мы спасли некоторых из них. Потому что, несмотря на все знакомства, весь шум и вечеринки, в этом мире так легко чувствовать себя одиноким. И это в равной степени относилось и к ним.
Все они были моделями, танцовщицами, певицами – людьми, так или иначе связанными с искусством. Все мы варились в общем котле, усердно трудились, а потом ходили в клубы и на вечеринки. Общение было дружеским, мы многим делились, и нам было так весело. Они все умели петь, и, боже мой, как же они танцевали. Иногда они даже устраивали нам небольшие шоу в маленьких грязных гримерках. Благодаря этим девушкам нам удавалось скоротать минуты вынужденного безделья перед выходом на сцену.
Как бы там ни было, именно той ночью в Нью-Йорке я встретил Хизер, и тогда я не обратил на нее особого внимания, лишь отметив, что она была лакомым кусочком. Она решила, будто мы ведем себя как группа детей – не лучшее первое впечатление, но это было правдой. После того, как мы немного поговорили, она ушла с парнем из «Суперзвезд» Энди Уорхола, и это был последний раз, когда я видел ее в течение последующих пяти месяцев. Еще пять месяцев с «Dippity-Do».
Весь смысл поездки в Нью-Йорк состоял в том, чтобы попытаться покорить Америку. Мы никогда не оказывали здесь большого влияния, отчасти из-за нашей последней американской звукозаписывающей компании, которая вообще нас не понимала, а отчасти потому, что англичане намного опережали янки в плане музыки. Но теперь у нас была новая пластинка, и мы отправились в турне. Итак, спустя пару месяцев после нашего визита в Нью-Йорк, мы вернулись в Штаты, первоначально планируя отлучиться на пять дней, а закончили музыкальным фестивалем в Монтерее и десятинедельным турне от побережья до побережья с чистюлями из группы Herman’s Hermits. Мы начали с того, что полетели в Детройт, штат Мичиган, на концерт неподалеку от города Энн-Арбор. Отличный старт. Это было единственное место в США, где наши записи худо-бедно получали ротацию на радио. Детройт был городом синих воротничков. Словом, это были наши люди. Может, у них и был другой акцент, но все остальное было тем же, те же традиции. Они жили той же самой жизнью. И они приходили на наши шоу и сходили с ума.
Затем мы отправились на ужин с Фрэнком Синатрой-младшим и кучкой бандитов из Детройта. Настоящий культурный шок. Пару ночей спустя мы играли с Би Би Кингом в одном клубе под названием Fillmore West в Хейт-Эшбери, Сан-Франциско. Диаметрально противоположная реакция. Аудитория не знала, как на нас реагировать. Поначалу они выглядели сбитыми с толку, затем уселись на свои места, а потом вдруг словно обезумели. Они уже ступили на психоделическую тропинку хиппи. Не думаю, что они знали, что делать с группой бледных парней из западного Лондона.
На следующий день мы отправились на фестиваль в Монтерей. Мы прокатились на первом в нашей жизни лимузине и, по совместительству, самой неудобной машине, в которой мне когда-либо довелось находиться. Мы все кости переломали, пока добрались, но чувствовали себя на седьмом небе. Сам фестиваль обернулся подлинным летом любви. Все чувствовали эту атмосферу: мир, любовь и понимание. А потом прибыли мы и всё поменяли. Мы должны были играть в тот же день, что и Джими Хендрикс. Это была плохая новость, потому что Джими затмил выступление Пита.
Мы впервые встретились с Джими, когда он приехал посмотреть, как мы записываем альбом в IBC в Лондоне в конце 1966 года. Покончив с записью, мы все отправились в ночной клуб Blaises, чтобы увидеть его дебютное выступление в Британии. Там были все, и мы сразу поняли, что Хендрикс представляет серьезную угрозу. Джими повторил на своей гитаре все трюки, которые Пит проделывал с 1964 года. Он был необычайно харизматичным. Просто невероятно. Его группа была так же тщательно подобрана, как и наша. Филигранно, просто идеально. Хендрикс переключался в мгновение ока, но Ноэль Реддинг и Митч Митчелл играли с ним нота в ноту. Они мгновенно понимали, в каком направлении он двигался, и следовали за ним. Такое не купить ни за какие деньги – это дар. И у нас и у них был этот дар. Удивительно, когда такое происходит, и если тебе довелось стать свидетелем такого события, то оно не оставит тебя равнодушным. Тем вечером все в Blaises: Клэптон, Бек, мы с ребятами – все были тронуты. Пит, конечно, выразился жестче. Он сказал, что чувствовал себя раздавленным.
Джими добился всего за короткий промежуток времени. Мы впервые увидели его в 1966 году, а к 1970 году его не стало. Кто знает, куда бы завела его музыка? Он бы изменился, как и мы. Он хотел, чтобы его музыка была ближе к джазу, он хотел поменяться, но публика не желала этого. Она попросту хотела все большего и большего. Похожая история случилась с Cream. Аудитория Cream постоянно требовала знакомой музыки, но группа больше не могла удовлетворять их запросы. Деваться было некуда, и это тоже оказывало давление. Многие рок-группы потерпели крах из-за подобных ситуаций.
Джими стремительно набирал популярность. Он был звездой, и он стоял за кулисами на фестивале в Монтерее, лицом к лицу с Питом, споря о том, кто должен выступить первым. В конце концов было решено подбросить монету, и этот жребий выиграл Пит. Мы пошли первыми, спасибо, черт возьми, и оставили сцену, разорвав в клочья аудиторию и наше оборудование. Затем вышел Джими и поджег свою гитару, но это не имело значения. Для нас это все еще был поворотный момент. Американцы увидели нас. Они увидели, что мы способны сделать вживую. И все это я провернул в покрывале, которое купил на антикварном рынке в Челси. В те времена это было в порядке вещей.
Ни у одной из рок-групп не было стилистов или дизайнеров. Перед каждым турне мы околачивались в районе Кингс-роуд в поисках чего-нибудь, что могло бы изменить наш облик. Жилет с бахромой, который я носил на «Вудстоке», был из магазина в Илинге. Смелый индийский наряд, в котором я предстал во время нашего турне в 1975 году я проделал в нем отверстия и силами «Ателье Роджера Долтри» превратил его в костюм. Жена Майлза Дэвиса позвонила Хизер узнать, кто был дизайнером моего костюма. В следующий раз, когда мы увидели его выступление, он щеголял в таком же наряде. Я очень сомневаюсь, что он раздобыл его на местной гаражной распродаже. Для меня не имело значения, откуда взялась та или иная вещь. Важно быть красной овцой, а не черной.
Той ночью в Монтерее сработал прикид из покрывала. Я отпраздновал наш успех парой напитков и коктейлем, которые мне подарил Август Оусли Стэнли III, король ЛСД, или Медведь, как его называли все на Западном побережье. «Всегда ограничивайся только одним косячком, – сказал Оусли, передавая его мне. – Больше в тебя не влезет». Оусли был первым парнем, который начал массовое производство ЛСД. В период с 1965 по 1967 он произвел пятьсот граммов ЛСД, а это миллион доз. И вот этот человек велел мне держаться подальше от всей этой радости. Я последовал его совету.
Косяк был американской версией «Камберуэлльской морковки» (косяк, состоящий из двенадцати листов бумаги, длиной около восемнадцати дюймов, наполненный чистой марихуаной. Термин берет начало из культового британского фильма «Уитнэйл и я». –
Остальные ребята развлекались с помощью 2,5-диметокси-4-метиламфетамина. Во время полета из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк Пит злобно пялился на мой кафтан. Бог знает, что творилось у него в голове, но он без устали бормотал о радугах. Это были долгие шесть часов, а затем, на обратном рейсе в Лондон, я должен был провести их через иммиграционный контроль аэропорта имени Кеннеди. Это было не особо-то легко, потому что все то и дело вырубались, но выбора не было. Денег на другой рейс нам бы не хватило. Но из этого путешествия удалось вынести пару хороших вещей: Питу пришла идея песни «I Can See For Miles» и он решил, что наркотики – это плохо.
Поделиться книгой: