Помоги проекту - поделись книгой:
Для начала я договорился с Заславской и организовал для российских преподавателей семинары в Англии, посвященные английской социологии. Потому что школы преподавания социологии в России не было, обученных кадров не было: бывшие преподаватели марксизма-ленинизма просто объявили себя социологами. И ухудшили возможность создания хорошей социологии.
С этим связана одна забавная (и в то же время познавательная) история. После трех или четырех дней семинара я навестил русских коллег в университетском общежитии, где они разместились, и почувствовал, что что-то тут не в порядке, но мне не совсем говорили, в чем дело. Спрашиваю в лоб: “Что с вами, что не так? Вы должны мне сказать”. И вдруг один русский коллега признается, что они недоедают. Я накинулся на руководство Манчестерского университета: “Вы знаете, что вы делаете? На кону отношения России и Англии!” Они мне отвечают: “Но мы же их кормим очень хорошо. Вот меню, смотрите. Никогда наши студенты не жаловались, а меню общее”. Я обратно в общежитие:
– Англичане говорят, что кормят вас как следует.
– Да, они нас даже перекармливают.
– Но вы жалуетесь на то, что вы голодные.
– Мы остаемся голодными, потому что нам хлеба не дают.
Надо понимать, что англичане обеды и ужины едят без хлеба; считается, что от него толстеешь. Я распорядился дать им хлеб, и проблема голода моего семинара исчезла. Но это такой классический пример разницы бытовых культур. Так что здесь происходило не только обучение определенной профессии. Здесь проходило взаимное обучение на перекрестье культур.
Глава 6
Мои университеты
А потом стало ясно, что этим ограничиться нельзя, нужно заняться университетским образованием в целом. К тому времени я объездил и обошел многие русские университеты, видел их слабости, как и силу. В математике русские блистали. В физике тоже. Но в общественных науках шла чехарда полная, там не умели обучать. Подчеркну: речь не только о том, чему обучали, но и о том, как обучали. Русские студенты проводили в классе в три раза больше времени, чем мои студенты в Англии. Их забивали лекциями, не оставляя никакого свободного времени. В таких условиях они просто заучивали материал, а не привыкали социологически мыслить. Было ясно, что здесь есть шанс для серьезного улучшения.
А у меня от идеи до ее осуществления путь короткий. Мои друзья надо мной посмеивались, говоря, что со мной нельзя затевать разговор о новых идеях. Потому что не успеешь закончить, а я уже бегу осуществлять то, о чем говорилось.
Я тут же написал письмо русскому министру образования, Ягодину. Он был подходящим человеком, потому что провел год в одном из британских университетов, в Империал-колледже. Правда, не среди обществоведов, но не в этом дело. Он видел, как надо преподавать. Я написал, что с математикой и физикой русские сами разберутся – надо заняться серьезным улучшением обучения общественным наукам. “Я также думаю, – продолжил я, – что американские советники вам тоже предлагают помощь в эту минуту. Но мне сильно не нравится то, что они предлагают. Потому что они хотят парашютировать американский опыт в Россию. То есть просто взять практику преподавания в американском университете и напрямую повторить это по-русски. Что, на мой взгляд, и опасно, и глупо. Никакая страна с большой собственной культурой такого не примет. Если пойдете по этому пути, то сломаете шею и дадите повод дуракам говорить, что реформы невозможны”.
А чтоб они были возможны, надо по-другому подойти к вопросу. Я ему предложил создать четыре университета. Англо-русский, американо-русский, немецко-русский и французско-русский. Чтобы каждый из них обобщил свой национальный опыт – и изучил опыт российский, определив, какую комбинацию элементов русскости и нерусскости надо предложить России на университетском уровне.
Мы встретились, хорошо поговорили. И он мне сказал: “Это точно то, чего мы хотим. Но только на четыре университета у нас сил не хватит”. На что я предложил: “Ну что ж, если надо начинать с одного, то возьмем британско-русский, потому что это мне ближе, конечно. Сделаем его лабораторией для анализа успешных и неуспешных моделей. Но с расчетом на то, что со временем откроются все четыре”.
Тут Ягодина сняли. Появился новый министр и новые люди в правительстве. К счастью, осталось решение, уже принятое Министерством образования, и был заключен договор между Минобром и мной. По нему русская сторона предоставляет здание для университета, места проживания для английских преподавателей, которых мы сюда притаскиваем, и десять процентов бюджета. А я взялся раздобыть девяносто процентов необходимых средств. В Манчестере мне обещали, что постараются помочь советом и местами для студентов по обмену. Деньги я нашел, обойдя с шапкой и Британский совет, и Британскую академию, и многие другие структуры, которые помогали мне организовывать семинары. Насобирал семьдесят тысяч долларов. Это тогда были большие деньги. Я таких денег до тех пор не видал… Ну, Россия была тогда очень популярной; сегодня это бы уже не прошло.
Но у Минобра было ко мне еще одно условие: вы должны подписаться на несколько лет работы здесь, в Москве. Переезжать в Россию, особенно тогда, – это было непростое дело. Посоветовался с Татьяной Заславской, Отто Лацисом и Юрием Левадой; все они сказали примерно одно и то же: что, во-первых, все это доброе дело, во-вторых, без тебя начать не удастся. Вслед за тем поговорил с женой – и решил, что надо – значит, надо. Я на три года как минимум приеду в Россию, чтобы запустить процесс. Ударили по рукам; русская сторона с ходу решила отпраздновать это дело. Мы с треском отметили в гостинице “Президент” начало новой операции. На торжествах присутствовали два министра образования – СССР (Советский Союз доживал свой век) и России. Один крупный чиновник, не буду его называть по имени – надеюсь, он себя и так узнает, – напился и полез к нашим секретаршам. Вообще, я не люблю пьяниц. Я сам малопьющий. А тут тем более пришлось вмешаться, остановить его.
Конечно, не наутро после этого, но довольно скоро мы столкнулись с серьезными трудностями. Позади был праздник, впереди – провал. Министерство образования неожиданно заявило: “Очень хорошо с вашей стороны, что вы выполнили свою часть условий, но, к сожалению, у нас нет здания”. Москва же маленькая. Где найти здание в Москве? Я пришел в ярость, но руки не опустил: у меня уже была рабочая группа довольно умных и хорошо сорганизованных, энергичных россиян, да я и сам не вчера родился. Мы сумели найти себе здание. И сказали министерству: “Обошлись без вас, нашли здание. Временное, но ничего, на несколько лет хватит, а там разберемся”. В ответ прозвучал следующий довод: “Как это здорово, как прекрасно, вы такие молодцы, но у нас и денег тоже нет, они не вписаны в бюджет; в будущем министерство попробует эту строку вписать, но сейчас никак нельзя”. Между тем англичане, американцы и другие спонсоры уже заложили в банк всю сумму “наших” девяноста процентов на первый год, чтобы начать работу. Узнав о позиции русского министерства, Британский совет приказал мне прекратить переговоры.
Должен признаться, что я с удовольствием прервал переговоры и заявил об этом министру.
Он на это:
– Ну, что вы, что вы, профессор Шанин…
Мы резко вышли из переговорного процесса; я вообще внутренне простился с этим замыслом. Мой тогдашний заместитель Ярослав Кузьминов упрямо продолжал попытки что-то сдвинуть с мертвой точки – и сдвинул. Жал, жал, жал. И в конечном итоге создал Вышку – Национальный исследовательский университет “Высшая школа экономики”. А мне все это чертовски надоело. Британский совет забрал почти все выделенные на университет деньги; на остатки суммы, которую мне позволили потратить на другой проект, я запустил академический семинар, через который прошло немало интересных русских ученых – и со многими из них меня теперь связывает дружба.
Это продолжалось ни шатко ни валко – еще два спокойных года.
Теперь о том, как погибший план восстал из мертвых.
Абел Аганбегян, с которым меня познакомила Заславская (она работала когда-то под его началом в Новосибирске), уже был к тому времени ректором Академии народного хозяйства. Он пригласил меня и сказал:
– У вас была в свое время очень интересная идея – создать университет англо-русский.
Я ответил:
– Да, но министерство это провалило.
– Думаю, что надо проект возобновить.
– Я с министерством больше работать не буду.
– Я вам предлагаю работать не с министерством, а со мной. Мы, Академия народного хозяйства, найдем вам место. Поможем всем, чем можем.
Тогда как раз начинало строиться это чертово здание на Юго-Западе Москвы, которое осталось недостроенным и которое, с дырами в покрытии, было видно из моего первого кабинета. История его строительства поистине драматическая: академик Аганбегян договорился с итальянской строительной фирмой; все выглядело очень хорошо, но только профессор Аганбегян хорошо знал русские условия, а западных не знал. На Западе никто бы не подписал договор со строительными фирмами юга Италии, потому что было ясно, кто их контролирует. И что они будут делать, как им удобно, и не сделают того, что обещали. Так и случилось. В России тогда не совсем понимали, быть может, что есть воры и на Западе.
Тем не менее я принял предложение и собрал новую рабочую группу, мы начали создавать мини-университет. Назвали его Московская высшая школа социально-экономических наук и решили, что это будет магистерская школа. Чтобы наши выпускники прямо от нас могли идти преподавать в русские университеты. Я также договорился с Манчестерским университетом, что он готов нас валидировать (сертифицировать, подтверждать соответствие стандартам, не участвуя в разработке самих программ) и, в положительном случае, выдавать второй магистерский диплом, английский. Что даже превосходило мои ожидания и просьбы.
Иногда меня спрашивают: “А приходилось договариваться обо всем со спецслужбами?” Я отвечаю прямо: “У меня нет сомнения, что был какой-то контролер от специальных служб, но, по-видимому, было также принято решение, что для них вполне достаточно нашей открытости и прозрачности”. Каждый мог посмотреть наши бюджеты. Каждый мог взглянуть на наше обучение. Изучить наши программы. Я не знаю о том, пробовали ли контролировать моих коллег; у меня чувство, что нет, что кто-то оказался достаточно умным в службах, чтобы ограничиться “невидимыми” проверками и не лезть в наши дела. Если бы кто-то влезал слишком открыто, я бы увидел – и вся та огромная помощь, которую мы получали вначале, ушла бы.
Кстати, когда снова встал вопрос дополнительного здания, то деньги нам дал в конечном итоге Сорос. Он тоже согласился с тем, что я держу все данные открытыми. Хотя на определенном этапе у меня была с ним стычка очень серьезная. Он обозлился на то, что я не согласился с какими-то предложениями его (Сорос требовал обучать экономике, я отказался). Однако понял, что таких, как я, можно уговорить, но нельзя заставить. И до сих пор относится ко мне с уважением, хотя его отношения с русским правительством сильно испортились. Ну, это не мое дело. Я не русское правительство и не английское правительство, я – Теодор Шанин.
Не было опыта создания таких университетов, на который можно опереться. Мы собирались делать нечто невозможное в нормальных условиях, что мне громко и ясно высказывали многие мои коллеги. И русские, и английские. “Ты куда лезешь? Ты знаешь, какая это страна?” На что я отвечал чаще всего: “Я лучше вас знаю, какая это страна”. Англичанам указывал: “Я, в отличие от вас, там бывал”. Русским возражал: “А вы когда-нибудь были в русском селе?” Всегда получал один и тот же смешной ответ: “Конечно, у меня там дача”.
Я начал с того, что отобрал группу молодых преподавателей и послал их в Англию на полугодовую стажировку. Молодых – потому что они еще не закостенели. На полгода – потому что люди, которые едут на одну неделю, не годятся для нашего дела: нужно понять принципы, изучить их глубоко, не просто посмотреть, пожать руки и раздать улыбки. Решил, что мы начинаем тремя факультетами: социологии, права и социальной работы. И послал группу социологов – в одно место, социальных работников – в другое, правовиков – в третье. С тем чтобы они параллельно работали над планом деятельности будущего факультета. И поэтому они вернулись с готовыми, обкатанными в разговорах с их английскими коллегами программами.
Но второе, что я сделал – и что в России не все понимали, – отобрал людей для будущей библиотеки. И сказал им: “Вы тоже едете на стажировку, потому что мы создаем университет, который будет русско-английским, а не просто английским. И не просто русским”. И пошел к Аганбегяну, убеждать его, что нужно начинать с постройки библиотеки. На что он мне сказал:
– Теодор Матвеевич, у нас нет времени, мы должны спешно запускаться, а все задержится из-за вашей библиотеки. Начинайте без нее, а мы ее потом построим.
Я уперся:
– Не начну.
Я переубедил его. И дал объявление в Англии, что ищу главного библиотекаря в библиотеку, которую надо создавать заново. Довольно много людей откликнулось, потому что это же было интересно, экзотично – год, два или три провести таким образом. Выбрал того, который показался самым подходящим, и не ошибся: когда я вернулся в Россию и вошел в помещение будущей библиотеки, то увидел, как главный библиотекарь Йен Бейн тащит на спине мешок книг. Все создал, отладил, через два года уволился, сказав: “Дело сделано, библиотека работает”.
Но с остальными вышла неувязка: в течение трех месяцев после возвращения людей со стажировки у меня украли всех библиотекарей. Разобрали по адвокатским конторам, для которых библиотекарь с английским опытом – это было золото чистое. Им просто предложили двойную зарплату. Пришлось набирать людей в библиотеку заново; я как-то их нашел – кого-то в Москве, кого-то в Ленинграде.
После этого у меня украли двух администраторов. Осталась одна, которая мне очень помогала и теперь работает главным администратором нашей Высшей школы. Преподаватели держались лучше, потому что они хотели жить в том университетском мире, который мы создавали.
Ну, наконец, нужно было обеспечить нашу Школу книгами. Лучшая школа академических библиотекарей находится в Ливерпуле; я отправился к ним, попросил отобрать двадцать тысяч книг. Не больше, не меньше; ровно столько будет места в нашей библиотеке. И они должны покрыть все нужды трех факультетов. Они посмеялись: “Это самая трудная задача, которая у нас была в жизни”. Тем не менее справились. А я тем временем должен был спешно обеспечить место для будущих книг; на тот момент в нашем здании имелась только комната, пустая, длинная, страшная. Если посадишь читателей, то нет места для книг. Если поставишь книги, нет места, чтоб читать.
Архитектора я нашел случайно; наши дети когда-то ходили в один детский сад. Его диплом был на тему университетской библиотеки, и он сразу загорелся и справился очень умно. Почти все университетские библиотеки в СССР – я был во многих – это тесный закуток, место с маленьким окошком, через которое выдают книги. К хранилищу никто не имел доступа, потому что разворуют. А мы построили совсем другую библиотеку. Когда приезжали западные специалисты нас контролировать по линии Манчестера или просто посмотреть, у них появлялись улыбки на лицах. Английское качество. Ровно та библиотека, какая и должна быть.
Строила ее британская фирма, которая уже занималась библиотечными зданиями не только в Англии, но и за ее пределами; кажется, даже в Южной Африке. И имела некоторый опыт в России, так что не боялась неизбежных трудностей. Они заехали на нашу территорию с огромными трейлерами, полными всех необходимых стройматериалов. Я осмотрел их хозяйство, спросил бригадира: “Вы что, даже гвозди привезли? Что, гвоздей в России нет?” Он ответил: “А мы уже работали в России. Представь, ты забиваешь гвозди определенного типа. Тебе не хватает триста гвоздей, чтоб закончить. Ты посылаешь человека, чтоб купил те же гвозди, – нету таких же гвоздей. Есть другие. А так работать нельзя”. Выгрузили все и начали строить библиотеку.
Оказалось, что они действительно знали Россию лучше меня. Как-то меня досрочно вызывают из Англии: горит библиотека. Я первым самолетом прилетел сюда. Сгорел дом частично, огонь дошел до библиотеки. Здешние идиоты забыли вовремя выключить подогреватель воды, и все загорелось. Но произошло второе, что было хуже: когда английские рабочие выбежали наружу во время пожара, у них украли инструмент. Я им на это: “Что, конец всему?” – “Не-не-не. Вы успокойтесь. Инструмент уже в самолете, мы заказали, его выслали”.
Ну, а дальше начался набор. Мы набрали в первый раз тридцать человек, но прием быстро увеличивался. Кое-что пришлось менять: мы закрыли факультет социальной работы, на который я возлагал такие надежды – и в силу своего биографического опыта, и потому что это направление чертовски важное для России. У вас под социальной работой до сих пор понимают помощь бедным, что важно, но центральный вопрос – реабилитация инвалидов в возвращении в нормальную жизнь. Такой – поставленной на должный уровень – социальной работы нет в России и теперь. Но оказалось, что у министерства социальной защиты был свой университет, и они туда брали преподавателями только тех, кто у них кончал. Кроме того, наши выпускники, конечно, выделялись невероятно своей профессиональной непокладистостью. Как только их назначали, они начинали спорить и требовать изменений. К концу четвертого года все они были успешны и ни один из них не работал по профессии.
Мы, повторюсь, закрыли один факультет, зато и открыли – другой. Факультет, которого не было в России: культурный менеджмент. Стало ясно, что есть нужда в специалистах по созданию культурных институтов, а главное, по управлению ими, потому что этих институтов куда больше, чем людей, которые могут и умеют их “настраивать”. Причем, как выяснилось, мы обогнали Манчестер; когда я приехал туда и попросил расширить валидацию, включить в нее факультет культурного менеджмента, мне с удивлением ответили: “Мы о таком не слыхали, у нас такого факультета нет”. Оказалось, что в большинстве английских университетов нет культурного менеджмента. И я пошел к шотландцам, договорился с ними, и они стали нашими валидаторами. Но прошло несколько лет, культурный менеджмент преуспел, расцвел даже, и вдруг в Манчестере мне сказали: “А почему вы валидируетесь у шотландцев, а не у нас? Теперь уже это возможно”. На что я им ответил, грешным делом: “Если так, мы вас можем валидировать”. Ну, там смех и грех. Но в конечном итоге они нас валидируют.
Я старался приглашать к нашим магистрантам лучших профессоров. Навсегда запомнил лекцию великого Айзенштадта, одного из ведущих социологов мира. Я представил его, передал слово, а он сказал:
– Теодор перечислил мои титулы. А я теперь представлю себя своим манером. Я учитель вашего учителя.
На что они зааплодировали.
А когда мне исполнилось восемьдесят, я принял решение перестать быть ректором. Ну, нельзя оставаться вечно. И для университета не так уж хорошо, если старый ректор умирает на своем посту; надо поставить молодого человека. Мы долго искали, и в конечном итоге я понял, что лучший из моих деканов, как раз возглавляющий культурный менеджмент, – идеальный человек для ректорства. Идет у Сергея Зуева все очень хорошо, на мой взгляд.
В России, когда люди теряют работу, идут на пенсию, это великое несчастье для многих. Они воспринимают это как жизненный кризис и черт-те знает что. Чуть ли не в сумасшедший дом попадают из-за этого. В Англии выход на пенсию – совершенно нормальное явление. И большинство академиков ждет этого дня, чтоб начать играть спокойно в гольф и чтоб им не мешали ездить по миру. Это, конечно, связано с тем, что у нас в Британии приличная пенсия. У меня же все вышло по-другому. Не по-русски и не по-английски. Я начал создавать университет, когда был в пенсионном возрасте. И ушел, когда настало время передавать бразды, а не когда возраст велел.
Насколько это было сделано вовремя, показала история с попыткой уничтожить нашу Школу – вслед за Европейским университетом в Санкт-Петербурге. У них в 2016-м под ложными предлогами приостановили лицензию на образовательную деятельность, у нас в 2018-м отобрали государственную аккредитацию, что чуть легче, но лиха беда начало, есть такое русское присловье. Мы решили, что не будем сдаваться, подняли шум, начали борьбу. Я, конечно, тоже делал все что мог, поддерживал словом студентов, встречался с важными людьми. Но огромную роль сыграли молодые деканы и ректор. И мы в короткие сроки собрали и в августе 2019 года подали в Рособрнадзор все необходимые документы для возобновления аккредитации. (Кстати, и Европейский университет вернул себе все образовательные права.) Больше того, мы в этот трудный период получили новое здание и переехали в него, в самый центр Москвы, в Газетный переулок. И библиотеку снова отстроили! Кстати, и Европейскому университету тоже вернули все документы, чему я рад несказанно.
Что еще сказать?
Живу я в основном в Москве. Хотя езжу систематически в Англию, поскольку моя жена осталась в Кембридже. Мы, как это называется в Англии, академическая пара: наша академическая работа определяет, где мы живем.
Да, и еще. Может быть, главное.
Я – счастливый человек.
Почему счастливый?
Потому что мне всегда было интересно. Я делал только то, что хотел. Сделал много такого, чего от меня не ждали.
Так что с биографической точки зрения я оптимист. С точки зрения развития мира я пессимист.
В течение последнего десятилетия (а то и двадцатилетия) мир начал сползать в какую-то чехарду ужасов. Если бы кто-нибудь десять-двадцать лет тому назад сказал бы моим друзьям и мне, что в ближайшем будущем войн будет больше, а не меньше, что бедность останется нормой, что часть населения будет голодать, даже в слишком богатых странах, я бы сказал, что он сумасшедший.
И то, что лично у меня жизнь получилась, дает мне чувство вины. Которое, между прочим, сопровождало меня всегда.
В какой-то мере, я думаю, именно из-за этого я так резко кидался на каждое дело, которое казалось мне недоделанным, чтоб лично, а не через разговорчики, присутствовать здесь и сейчас. Моя любимая фраза: “Невозможного нет, есть только трудное”.
Вместо послесловия
Чем отличается автобиографическая повесть от мемуаров? Краткостью. Чем – от научной проработанной истории? Вольностью. В центре рассказа – герой, проходящий сквозь время, а не события истории как таковые. Важно, как они сформировали личность, а как выглядела объективная картина той эпохи – можно узнать у историков.
Тем не менее, чтобы понимать контекст, какая-то историческая канва нужна. Тех, кто не любит читать послесловия и предпочитает им картинки, отошлём к мультимедийному проекту, который сделали магистранты Высшей школы экономики, на программе под пугающим постороннего названием “Трансмедийное производство в цифровых индустриях”[2].Остальным предложим краткий очерк, дайджест того, “как оно, собственно было”. Попутно будем называть книги и ресурсы, из которых обо всём можно узнать подробнее. И добавим характерные цитаты из разнообразных шанинских интервью, где он чуть подробнее или чуть иначе рассказывает о ключевых местах и датах своей жизни.
Итак, что из себя представляло Вильно в год и день рождения Теодора Зайдшнура, будущего Теодора Шанина: 29 октября 1930 года?
До 1918-го город назывался Вильна, в женском роде, во времена литовской независимости и в советский период он становился Вильнюсом, а в промежутке между 1919-м и 1939-м его именовали в среднем роде: Вильно.
Государство тоже часто меняло статус и название.
В годы Первой мировой войны Литва, частью которой тогда была Вильна, полностью оказалась под немцами и фактически перестала быть частью Российской империи. В сентябре 1917-го состоялась Литовская конференция, избравшая национальный Совет Литвы во главе с Антанасом Сметоной; конференция постановила учредить независимое литовское государство со столицей в Вильнюсе. В декабре оно было провозглашено, в феврале 1918-го в Вильнюсе был подписан Акт независимости Литовского государства, в июле Госсовет учредил конституционную монархию и предложил корону принцу Вюртембергскому Вильгельму фон Ураху. Монархией Литва пробыла недолго, уже в ноябре она получила Временную конституцию, а в конце года, после ухода немцев и кратковременных сражений с Красной армией, образовалась Литовская советская республика. В 1919-м она еще раз переобустроится, на сей раз в Литовско-Белорусскую ССР. Сокращенно – Литбел.
Вскоре территория Литбела будет взята польскими войсками, в 1920-м Советская Россия признает независимость Литвы и передаст ей Виленский край. И опять ненадолго. 12 октября 1920 года край будет объявлен Срединной Литвой, которая в 1922-м станет воеводством в составе Польской республики. В 1926-м власть снова возьмут националисты во главе со Сметоной. В 1938-м Польша ультимативно потребует отдать ей Виленский край и Литве придется подчиниться.
Так что Теодор родился на территории неустоявшейся страны, в городе с размытой государственной принадлежностью: то российской, то немецкой, то советской, то литовской, то польской. Это не могло не сказаться на самосознании виленчан. Как перемешиваются языки, так перемешиваются и текучие границы; вырасти “патриотом своего отечества” Шанин не мог, потому что отечество постоянно менялось. Зато город – если не считать названий – оставался неизменным, он-то и был настоящей Родиной[3].
Сам Шанин в интервью социологам Любови Борусяк и Алексею Левинсону говорил об этом так:
“Когда я приезжаю в Вильно, я… узнаю все, включая смешные вещи. Когда я приехал туда после тридцатилетнего перерыва, меня привезли в гостиницу «Интурист». Я был под контролем, и какая-то дама от меня не отставала. Она привезла меня в гостиницу. Это было поздно вечером, а утром я вышел на улицу и начал осматриваться, чтобы понять, где я нахожусь. И я понял, что это наша улица Мицкевича, которая в советское время была, конечно, улицей Ленина, поскольку это центральная улица города. Теперь она называется проспектом Гедимина, который создал этот город. <…>
Итак, я стоял, прикидывая, где я нахожусь, и без труда это понял. Вот та кофейня, где бывала моя мама и пила кофе вместе с другими дамами. Туда меня подводили, чтобы я мог поцеловать ей руку, а она могла показать меня дамам. И вдруг ко мне подошел старик, я думаю, он был моложе, чем я теперь, одетый по-крестьянски. В Вильно разница между крестьянином и горожанином всегда была очевидной: по одежде, поведению, по тому, как ты ходишь, и т. д. И он подошел ко мне и сказал: «Молодой человек, как мне пройти на Троицкую улицу?» Я ответил: «Это просто. Третья улица налево, и там это будет третья улица с левой стороны. Увидите дом с балконом и с большими мужчинами, которые этот балкон держат”.
Он сказал: «Спасибо, молодой человек». И пошел в указанную мною сторону.
А я уставился ему в спину, думая, не сошел ли я с ума. Ведь как я мог знать, помнить это? Это как будто было записано у меня в мозгу. Я пошел в ту же сторону, чтобы проверить. Я вышел на Троицкую улицу, на ней было написано Троицкис, потому что в Литву я попал, а не в Польшу. И действительно нашел и эту улицу, и этот балкон с атлантами, державшими его. Там у нас всегда встречалась молодежь, это называлось «встретиться у болванов»”[4].
Роль еврейства в создании виленской культуры и формировании города, заменяющего людям государство, невозможно переоценить. По состоянию на 1905 год евреи составляли около 51 % населения Вильно. Восточноевропейское еврейство называло Вильно “Йшалаим де-Лита”, литовский Иерусалим. Город был тесно связан с идеями и традициями, заложенными гаоном (“гением”) Элияху бен Шломо Залманом (1720–1797), яростным оппонентом хасидизма. Более рациональные, более светские, не склонные к мистике виленские евреи именовали себя литваками, а от хасидов в XVIII веке получили прозвище миснагдим, то есть “противящиеся”, “возражающие”. Прозвище прижилось; виленчане, для которых государственная принадлежность была вторична, совместно создавали город несогласных. Одним из них и вырос Теодор Зайдшнур, который много позже выберет фамилию Шанин, выражая несогласие с отцом.
Согласно секретному протоколу к пакту Молотова – Риббентропа Литва отошла в зону влияния Германии, а Вильно – вместе с частью белорусских и украинских земель – к Советской России. В сентябре 1939 года советские войска заняли Вильно, но через несколько дней СССР и гитлеровская Германия устроили размен и в октябре подписали “Договор о передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой” сроком на 15 лет. Литва вместе с Вильнюсом становилась формально независимой, но СССР вводил в нее 20 тысяч своих войск.
Очередной передел границ и смена государственной идентичности окончились формированием просоветского Народного сейма, и 3 августа 1940 года Литва стала частью Советского Союза. Старые паспорта у виленчан отобрали и дали советские. Довольно быстро начались чистки и высылки, “дан приказ ему на Запад, ей в другую сторону”; в 1941 году пришла очередь семьи Зайдшнур. Что страшным образом спасло от гибели ту ее часть, которая отправилась в ссылку за две недели до прихода гитлеровцев, когда прибывшая в Литву айнзатцгруппа А вместе с местной полицией и активистами начала подготовку к массовым расстрелам. В сентябре были основаны два гетто в Старом городе, “большое” и “малое”. Потом они были объединены, и в них погибла оставшаяся в городе часть семьи Зайдшнуров.
Что же до Теодора, его матери и отца, то они снова – за тысячи километров от Вильно – попали под смену гражданства. После передела территории Польши (1939) было образовано польское Правительство в изгнании, с центрами сначала в Париже, потом в Анже и наконец в Лондоне. Оно руководило “подпольным польским государством”, а на оккупированной немцами территории подпольно действовала так называемая Делегатура (
Как это могло произойти?
Премьер-министр Польского правительства в изгнании, генерал-полковник Владислав Сикорский, подписал с советским послом в Англии Майским договор о восстановлении дипломатических отношений и пакт о создании польской армии на Востоке. Он участвовал в создании Польской армии Андерса (более 75 тысяч бойцов, которые должны были действовать “рука об руку” с советскими войсками). Армия формировалась на территории СССР из числа польских эмигрантов, интернированных офицеров и солдат Польской армии и освобожденных заключенных. Одним из условий Сикорского стало возвращение польских паспортов “бывшим” полякам, открытие отделений Делегатуры в разных городах СССР, создание польских детских домов и школ в СССР. Думал он при этом, разумеется, не о евреях. Но правило распространилось и на них. Так семейство Зайдшнур снова – по гражданству – стало польским, получило право покинуть Алтай, где Теодор узнал глубинную Россию и убедился, что коммунистическая власть не пользуется общим доверием.
Он так рассказывал об этом:
“Они по-настоящему не любили коммунистов. Я помню женщину, которую мама спросила, что в газетах. Она ответила: «Сталин сидит и плачет» – с таким удовольствием! Это было время, когда бои шли под Можайском. Я это точно помню, потому что меня потрясло. Я из книг знал, что Можайск – это почти что московское предместье. А она: «сидит и плачет», с удовольствием.
В нашем селе было три человека, лояльных правительству. Это партийная ячейка, местком и всякие такие прочие. Вокруг них совершенно никого не было – в смысле, какой-то дружелюбной массы, которая существует почти что во всех сёлах мира. Три человека – как это можно? Там был директор школы, директор колхоза и один старый большевик, который был в комбедах и был как-то оставлен. У меня это совершенно ясно осталось. Они довольно умно понимали, что хочет правительство. То есть не было настоящего сопротивления. Правительство хочет молоко? Дай, не спорь. Это выглядело так”[5].
Освобождение от ссылки и возможность перебраться в теплые края, в Узбекистан, были новым – краткосрочным – везением семьи Зайдшнур в самой гуще военной трагедии. Еще бы год-полтора, и никакого Самарканда не было бы: разногласия между Сталиным и Сикорским нарастали очень быстро. Уже в 1942-м, вопреки надеждам Сикорского и в нарушение всех договоренностей, Польская армия Андерса была направлена в Иран, где в июле 1943-го была переформирована во 2-й польский корпус в составе Британской армии. То есть выведена на обочину большой войны. А в апреле 1943 года немцы объявили, что в Катыни под Смоленском обнаружены останки расстрелянных польских граждан, прежде всего офицеров. Сразу стало ясно, что основная вина за их гибель лежит на советском руководстве[6].
После этого Сикорский не только отказался от сотрудничества со Сталиным, но и потребовал от Черчилля разрыва отношений с СССР и тем самым отказа от союзнических обязательств. А уже в июле 1943-го он погиб в авиакатастрофе близ Гибралтара.
Польское гражданство у Зайдшнуров снова было отобрано. Но 6 июля 1945 года между лояльным Советскому Союзу Временным правительством национального единства Польской республики и правительством СССР было заключено соглашение о праве на выход из советского гражданства лиц польской и еврейской национальности, проживающих в СССР, и на их выезд в Польшу, а также о праве на выход из польского гражданства лиц русской, украинской, белорусской, русинской и литовской национальностей, проживающих на территории Польши, и об их эвакуации в СССР”. Среди прочих последствий этого соглашения было и такое: виленчанин, который доказал, что у него было польское гражданство ранее, мог вернуть себе паспорт и пересечь границу. Действовало это правило недолго, но Зайдшнуры вновь успели проскочить на красный свет – и в 1946-м через Вильнюс уехали в Лодзь, навсегда расставшись с городом, который заменил им государство – и отобрал сестру Теодора и его деда.
Чтобы лучше понимать ту часть рассказа Теодора, которая связана с его недолгой жизнью в Лодзи, нужно знать, во-первых, что Варшава лежала в руинах и прекрасно сохранившаяся Лодзь фактически выполняла роль временной столицы. Во-вторых, что во время войны в Лодзи было гигантское гетто, второе по масштабам в оккупированной Польше. После его ликвидации в августе 1944-го последние оставшиеся в живых обитатели гетто были вывезены в Аушвиц/Освенцим. И, в-третьих, что сионистское движение, видным деятелем которого был отец “несогласного Теодора”, в то время продолжало действовать (подпольно) в Советском Союзе и (полулегально) на территории Польской народной республики. И это несмотря на массовый антисемитизм: из 3 миллионов 300 тысяч довоенных польских евреев оккупацию пережили меньше 15 процентов, причем большая часть из них – только потому что успели бежать за пределы страны.
Главной задачей на первом шаге стала помощь детям, пережившим Холокост; значительную роль в этом играли молодежные фракции движения, членом одной из которых был Теодор. Но в июле 1946 года в городке Кельце, куда вернулось около 200 евреев (остальных, около 20 тысяч, уничтожили во время войны), произошел чудовищный погром. Распространился слух о том, что евреи похитили польского ребенка, чтобы ритуально использовать его кровь в приготовлении мацы. В результате более 40 человек были убиты, многие ранены. В ответ сионистские организации создали общий Координационный комитет по алие, который организовал массовый выезд польских евреев. Прежде всего в Палестину, но также в Европу. В ноябре 1948 года коммунистическое правительство Польши объявило сионизм вне закона, отменило регистрации всех сионистских движений.
Но к этому моменту “трансграничная” семья Теодора была уже в Париже и ждала исполнения главной мечты сионистов, одушевлявшей их с момента выхода книги Теодора Герцля “Еврейское государство” (1896). 29 ноября 1947 года Генеральная ассамблея ООН приняла решение о разделении Палестины на два государства, еврейское и арабское, и о прекращении к 1 августа 1948-го действия британского мандата на управление палестинской территорией, полученного от Лиги Наций в 1922 году. Меньше чем через год, в ночь с 14 на 15 мая 1948-го, была обнародована Декларация о независимости и провозглашено образование Израиля. В ту же ночь, как и предсказывал юный Теодор, началась война: египетские самолеты бомбили Тель-Авив, армии арабских государств начали боевые действия, разразилась первая арабо-израильская война. Та самая война за независимость, солдатом которой стал Теодор.
Главной военной силой молодого Израиля была организация Хагана, созданная еще 1920-е годы для защиты поселений. Она включала в себя ударные батальоны Пальмах и несколько пехотных бригад. Отдельно от нее действовали боевые подразделения подпольных организаций Иргун и ЛЕХИ. Первый израильский премьер-министр Бен-Гурион собрал все эти вооруженные отряды в единую Армию обороны Израиля, сокращенно ЦАХАЛ, и настоял на том, чтобы ЦАХАЛ был вне партийной борьбы, то есть не подчинялся бы никаким конкурирующим политическим силам. Именно поэтому 7 ноября 1948 года штаб Пальмах был распущен: он слишком тесно был связан с той самой левосоциалистической партией МАПАМ, которой сочувствовал молодой Теодор.
Отношения в только что созданной армии ЦАХАЛ были неформальные. Это было скорее хорошо организованное партизанское братство, со всем безоглядным героизмом и всеми неизбежными разногласиями и даже внутренними столкновениями. Теодору пришлось стать свидетелем и косвенным участником “маленькой гражданской войны”, которая чуть было не вспыхнула спустя пять недель после оглашения Декларации о независимости.
Одно из вооруженных формирований, интегрированных в ЦАХАЛ, “Эцель”, возглавлял легендарный подпольщик Менахем Бегин. Еще до того как Бегин подписал соглашение о вхождении в ЦАХАЛ, его люди за границей закупили оружие и направили его на корабле “Альталена” в сторону Тель-Авива. Бегин считал, что часть оружия должна достаться “Эцелю”, Бен-Гурион требовал сдать все на общий склад, чтобы потом централизованно распределить. Бегин не подчинился; “Альталена” была расстреляна из артиллерийских орудий и пошла ко дну. Жертвами “маленькой гражданской войны” стали девятнадцать человек.
Но регулярная армия все же сложилась. Иначе никакой победы в Войне за независимость, которая фактически окончилась к середине 1949-го, не было бы.
В интервью “Медузе” Шанин рассказывал: “Первым командиром армии Израиля был Ицхак Саде. Мы его звали Старик, потому что он был с бородой, единственный среди нас. Он когда-то написал такую короткую заметку под названием «Слушай меня, молодежь»: «Когда придет минута трудности, брось себя на чашу весов всем телом. Это повлияет, весы начнут двигаться». Я прочел это в первый раз, когда мне было семнадцать. Для меня это правильный и ясный этический посыл, и я с ним шел”[7].
Война за независимость[8] привела к перемирию, но не к миру. В 1956-м началась вторая война, которую называют Синайской кампанией, и Теодор также принял в ней участие, хотя его государствостроительный энтузиазм пошел на спад; прирожденный виленчанин, гражданин города, но не государства, он вновь был лоялен мечте о справедливом Израиле, но не реальной политической системе. Следующая война, Шестидневная, произошла в 1967-м. В ней Шанин участия уже не принимал.
К этому моменту он политически все дальше расходился с большинством израильтян; он был хорошим солдатом, готовым погибнуть за независимость страны, но отношения с границами и государствами у него не складывались. И он стал постепенно готовиться к очередной смене прописки, начал выстраивать отношения с Великобританией, которая когда-то была врагом, но постепенно становилась другом.
Поделиться книгой: