Помоги проекту - поделись книгой:
Свой неформальный научный союз с Англией он объясняет не столько внешними обстоятельствами, сколько внутренним совпадением, “рифмой” личности – и культуры:
“Англия – особая страна, потому что ты не можешь стать англичанином, но ты и не должен становиться англичанином, чтобы хорошо себя чувствовать в Англии. …В Англии есть поведенческие характеристики, которые делают жизнь иностранцев, которые хорошо относятся к Англии и стараются быстро ее понять, необыкновенно легкой с точки зрения включения в английское общество. Но включение в английское общество не как англичанина, а как иностранца, который живет в Англии. Тебе будет там хорошо, если ты не пробуешь лезть на стенку, а даешь вещам развиваться нормально. Англичане вежливы, они держат дистанцию, что очень помогает. …Не знаю, как другие, но я просто создан для такой страны, как Англия. Я по характеру для нее очень подхожу. …Я по своему характеру люблю дистанцию между людьми, не люблю вешаться на шею. Мне претит во всех странах мира тенденция слишком быстро эмоционально сближаться. <…> Я люблю базовую вежливость между людьми. А Англия – это страна огромной базовой вежливости, при которой никто не требует от тебя какой-то платы за вежливость, потому что само собой понятно, что это правильно. Здесь не надо будет даже благодарить за это. <…> …Это мне и нравится – вежливость и правильное поведение.
…И ирония, конечно. Но это уже знак определенной меры близости, которую себе позволяют люди, и это особенно принято среди профессиональных коллег. Два адвоката или два академика друг с другом будут говорить именно таким образом – иронически.
Когда я получил английское подданство, я по английским законам должен был поклясться в преданности королеве. Это делается так: ты идешь к адвокату-нотариусу и клянешься перед ним. Он представляет государство, монархию. Я пришел к такому. Он был очень такой толстый и серьезный господин. Он сказал: «Вы должны поклясться. Встаньте, поднимите правую руку вверх, повторяйте за мной».
Я встал, поднял правую руку вверх:
«Я, такой-то, клянусь в верности». Он меня еще спросил, как я хочу клясться: честным словом или богом.
Я сказал, что хочу клясться честным словом. Хорошо. Рука вверх, «клянусь честным словом, что буду верным королеве и ее легальным детям»… – каждый, кто знает историю Англии, помнит, что у многих королев были незаконные дети…
Я клятву произнес, он посмотрел на меня и решил: что-то не в порядке, не так, как нужно. И он очень по-английски решил, что ситуация слишком напряженная, слишком формальная. …Слишком торжественно и поэтому невежливо, быть может, по отношению ко мне. И он с ходу разрешил эту проблему для себя и для меня шуткой. Он сказал: «Ну что ж, теперь мы, во всяком случае, можем вас осудить за предательство…» – и: «ха-ха-ха» – сухо рассмеялся. Ну и я рассмеялся вместе с ним. <…>
На том мы и простились с большим обоюдным удовольствием. Я ему заплатил пять шиллингов, и все”[9].
Но в 1963-м, когда Теодор отправился в аспирантуру Бирмингемского университета, до принятия гражданства было еще далеко. И жизненные стратегии у него были совсем другие. О смене подданства он не думал. А думал, во-первых, о докторате и опыте академических занятий, столь непохожих на опыт практика социальной работы. Во-вторых, о том, что нужно впитать университетскую культуру, укорененную в иной традиции. Причем одна из этих
С чем Шанин столкнется очень скоро, в 1968-м, когда после работы в Шеффилдском университете и недолгого возвращения в Израиль вновь станет работать в Бирмингеме, где сегодня учится около 30 000 студентов; это своего рода университетская республика, расположившаяся на 330 гектарах.
Напомним, что 1968-й[10] начался убийством американского борца против расизма, чернокожего проповедника Мартина Лютера Кинга, продолжился массовыми протестами против войны во Вьетнаме, “красным маем” в Париже, где восстали студенты университетов Нантер и Сорбонны, волнениями после ввода советских танков в Прагу и повсеместными университетскими акциями, от Берлина и Чикаго до Лондона и Бирмингема.
В Бирмингеме все началось 27 ноября с сидячей забастовки: студенты требовали поменять систему управления всех комитетов университета, предоставить право напрямую обращаться к руководству университета и участвовать в заседаниях Сената (правления), чтобы обсуждать программы и курсы. Это был опыт разрушения и одновременно опыт созидания.
Вот как Шанин говорил об этом на встрече со студентами Высшей школы экономики в 2008 году – мне как раз довелось эту встречу организовывать и вести[11].
“В 1968 году революционные настроения распространились по всей Западной Европе и не только. В США много чего происходило. Разные группы участвовали в этом, ставя перед собой разные цели и решая разные проблемы. Они знали друг друга, думали друг о друге, обменивались разными теориями. Но когда события грянули, стало ясно, что это совсем не то, чего ждали теоретики революции.
Я думаю, что часть из них уповала на восстание рабов, которые накинутся на своих хозяев, отринут всю несправедливость современного мира. такие анархисты. И другая часть, марксистская, надеялась на то, что после буржуазных революций XIX века должна случиться всемирная пролетарская. Пролетариат возьмет власть и изменит характер общества, продвинув его от капитализма к социализму.
Но революция 1968-го оказалась революцией академической молодежи. Никто этого не ожидал. Единственной теоретической группой, которая что-то думала на сей счет, была так называемая Франкфуртская школа, а самый важный среди них был Герберт Маркузе. Не случайно его книга «Одномерный человек» стала библией движения. Студенты, которые маршировали по улицам Парижа, Лондона и всех других столиц Европы, часто несли ее с собой, как знамя. Собираясь по вечерам, постоянно ее цитировали. А второй неожиданностью стало то, что движение прокатилось волной по всему миру, отозвалось далеко за пределами Западной Европы и Америки. Чехословакия в тот год бунтовала не против капитализма, а против советской версии социализма; отчаянная война во Вьетнаме была крестьянским восстанием против иностранного нашествия, и ее главный, центральный момент, который окончательно решил исход дела, пришелся на начало 1968-го.
Я могу долго об этом рассказывать. Но главное заключается не в деталях, не в каких-то конкретных эпизодах, даже не в идеях, провозглашаемых студенчеством; самое дорогое, что мне и всем дал опыт 1968 года, – теплота человеческих отношений. Чувство, что к победе может вести отказ от употребления физической силы. Ну, насколько это возможно; мы отбивались, когда не было другого выхода.
В течение первого полугодия 1968 года по улицам Лондона каждое воскресенье проходила не очень многочисленная демонстрация пацифистов. Люди несли плакаты, на которых было написано «Мир Вьетнаму». И так до дня, когда во Вьетнаме сожгли десяток деревень вместе с людьми. На следующее воскресенье на улицах было тридцать тысяч человек. Полиции было слишком мало, чтобы справиться с ситуацией. Возле американского посольства началась схватка. На нас двинулась конная полиция. Мы ее оттеснили и облили красными чернилами американское посольство. Никто не пострадал в этой ситуации, но моральный удар по власти был серьезнейшим, потому что именно тогда рассматривался вопрос, послать или не послать английские войска во Вьетнам. Правительство решило не посылать.
Я думаю, здесь самое время попробовать ответить на вопрос: «Ну хорошо, побузили студенты, посмеялись, пошутили, доставили себе удовольствие, а что дальше?» Хороший ответ можно дать с помощью еще одной «картинки». Спустя годы после революции 1968-го мой учитель, профессор Айзенштадт выступал перед моими английскими студентами.
А лекцию он прочел о том, какие бывают революции.
Две самые важные, опорные структуры любого общества, сказал профессор Айзенштадт, – сеть социальных отношений и сеть культурных отношений. Революционные изменения могут происходить внутри каждой из них. Во второй – без перемен в первой. И в первой – без перемен во второй. Иллюстрируя свою мысль, он привел примеры стран, в которых социальная революция не произошла, но культурная система изменилась. Это индустриальные страны после 1968-го. Главные классы те же: власть устроена по-прежнему, даже королева остается королевой; в то же время сместились общепризнанные ценности, переменилось поведение, люди стали ближе, проще, классовые ограничения во многом утратили смысл. Не говорю про стиль. Когда-то меня легко было опознать в профессорском клубе; секретарша говорила тем, кто меня искал: «Он там единственный без галстука». Посмотрите на этот президиум: вот сидят академические коллеги[12].
В качестве зеркально противоположного примера Айзенштадт привел СССР. Здесь случились кардинальные социальные изменения, которые не сопровождались переменами культурными. Господствующие классы исчезли, формы хозяйства принципиально другие, земля национализирована. Но культурная модель несвободного общества осталась. В итоге вернулось все худшее, против чего революция была направлена, от насилия до неравенства.
Смыслом революции 1968 года стала перемена культурных сетей, культурных ориентиров. И эти перемены гораздо более долгосрочны, гораздо более глубоки, чем внешняя перестройка государства. А еще эта моральная революция дала людям, которые нашли себя в ней, чувство очищения. Очищения от цинизма и убежденности в том, что ничего нельзя поделать с устоявшимся миром. Я думаю, что одно из главных орудий контроля над обществом – короткое предложение «Ничего нельзя поделать». С помощью этой формулы проще удерживать власть. А после 1968-го никто из участников студенческой революции не сможет сказать, что ничего нельзя изменить, даже не стоит пытаться. Поэтому надеюсь, что шестьдесят восьмой год будет возвращаться каждые двадцать лет”.
Характерно это шанинское желание и готовность видеть прежде всего человеческое измерение истории, а лишь потом – собственно политическое, хотя никакомыслящим его не назовешь.
Он убежденный левый либерал. Но человеческое, гуманитарное выдвигается для него на первый план всегда.
Мысленно вернемся на десятилетие назад и приведем отрывок из большого интервью, которое Шанин дал порталу “Гефтер”:
“Я вначале верил в то, что Сталин был честным революционером или тем, что я считал «быть честным революционером». Что он старался, что он делал что мог. Он делал ошибки, несомненно, но это были ошибки, это не было преступление, которое ты сам понимаешь прекрасно, что это преступление. Со временем, чем дальше я углублялся в это дело, тем больше я терял Сталина как честного человека, а для меня вопрос честности очень централен всегда был, но становился все более, потому что касался моральных устоев марксизма. Если хотите, это вышло в самые крайние формы. У меня есть рассказ про Домба (Лейб Домб, наст. имя Леопольд Треппер, в советском паспорте Лев Захарович Трепер. –
Между прочим, если бы вы его увидели, вы бы были потрясены еще больше: маленький, ноги кривые, длинный нос – ну совершенно как изображались евреи в антисемитских журналах. И, несмотря на это, он как-то сумел создать такую мощную организацию и остаться в живых. Его рассказ где-то важен, поэтому расскажу. Он был из левых «Поалей Цион» в сионистском движении. Была социалистическая организация… и на каком-то этапе многие из «Поалей Цион» ушли оттуда и перешли в коммунистическую партию; он был одним из них. Он попал в Палестину, и в Палестине он как добрый сионист разочаровался, решил, что то, что они делают, антимарксистское, антисоциалистическое и так далее. И примерно в то же время его изгнали из Палестины. Изгоняли всегда в страну, откуда ты приехал, то есть его изгнали во Францию, и во Франции ГРУ его нашло, и он начал работать на ГРУ. Вождем ГРУ был Берзин, который был позже расстрелян, когда начались расстрелы 1937 года. Но он оценил этого молодого человека и посадил его во Франции как малодействующего до минуты, когда надо будет действовать.
И когда любовь между Советским Союзом и нацистами вдруг прервалась, его активизировали. И в этой активизации он показал себя необыкновенно эффективно, создал очень мощную организацию, в которую входили, между прочим, немецкие офицеры и всякое такое – и впрямь интернационалистическая организация. И он командовал ею до минуты, когда его поймали, а когда поймали, начали с ним играть, то есть хотели его перевербовать. И он объяснил им, что его надо показывать, иначе узнают, что он в лапах нацистов. Человек, который с ним работал, вывозил его показывать, так сказать, населению, и ему удалось удрать. Когда он удрал, он вспомнил свои связи с подпольной компартией Франции, которая была совершенно отдельно от ГРУ, он перепрыгнул туда, и они его спрятали. И он там оставался, в их рядах, до минуты, когда в этот район вошли западные войска. После этого прилетел самолет из Москвы, который привез Мориса Тореза, чтобы принять руководство компартией, а Домб тем же самолетом полетел обратно в Москву. Его арестовали на аэродроме. И он с того времени сидел в тюрьме на Лубянке. На него наседали-наседали, чтобы сказал, что он шпионил, что он не удрал, а его отпустили, и всякое такое прочее. Он упрямо отвечал, что он не виноват, и в определенный день его вызвали, и человек за столом был не тот же самый, который его жал, но другой, он сказал ему: «Садитесь, товарищ Домб». Когда он услышал «товарищ Домб», он чуть ли не сел на пол! Человек сказал, что Берия арестован и под судом, а его освободят, но он должен понимать, что это займет время. И его отпустили и заявили: «Возвращайся в ранг полковника» и всякое такое прочее.
…Ему сказали, что он свободен, дали адрес его семьи, и он пошел в семью. И там сидел молодой паренек, его сын, и он спросил этого парня: «Кто ваш отец?» Тот сказал: «Моего отца расстреляли». – «А откуда вы знаете?» – «Это мама сказала». – «А где мама?» – «Мама теперь работает как фотограф, переезжает с места на место на Кавказе где-то, но она вернется, она зарабатывает на нас обоих этой работой фотографа».
Я встретился с Домбом вот как: я был членом коммунистической партии Израиля тогда, и в коммунистической партии шла буча огромная, шла схватка, связанная с ХХ съездом. Те, кто требовал изменения характера партии как ответ на ХХ съезд, были в меньшинстве, но их было все же немало, особенно в Тель-Авивском отделении. Мы стояли на страже в центральном комитете, потому что его постоянно атаковали фашистские группы, били стекла и так далее.
И вдруг у меня дома появился мой сосед и товарищ по партии Милек с каким-то чужим человеком, который спросил: «Вы партиец? Я понимаю из разговора с товарищами, что есть партийная оппозиция. Я бы хотел поговорить с кем-нибудь из вождей оппозиции». Домб начал с того, что рассказал, что происходит в Польской рабочей партии, как там идет борьба сталинистов и антисталинистов, и только после этого спросил: «Вы готовы теперь рассказать про вашу партию?» Я сказал: «Да, я теперь готов рассказать про нашу партию». Рассказал. И, когда он прощался, он вдруг сказал: «Я должен попрощаться, потому что через два дня я уже должен быть в Польше, меня вызвали». Я не понял в точности, что значит «меня вызвали», но, когда через четыре дня нашел в газете, что собрался Центральный комитет Польской рабочей партии, мне стало ясно, зачем его вызвали. И это заседание Центрального комитета избрало Гомулку генеральным секретарем прямо «из тюремной камеры». И еще, уходя, он добавил: «Мы, по-видимому, не встретимся далее, потому что меня вызвали, я возвращаюсь в Польшу спешно, хотели бы вы задать какие-нибудь вопросы?» Я сказал: «Да, у меня есть один вопрос. Я новый партиец, для меня все ново. Вы, из того, что понял из вашего рассказа, не менее тридцати лет были членом партии». Он улыбнулся, сказал: «Больше». Я, между прочим, еще не понял, каким членом партии он был. То, что он руководил «Красной капеллой», я только позже узнал. Я сказал: «Да, у меня есть один вопрос. Вы были членом партии много лет, я – человек новый. Как вы оцениваете то, что произошло? То, что вы прочли в материалах ХХ съезда, теперь я понимаю из нашего разговора, для вас не было ново. Что это все значит для вас?» И он мне ответил: «То, что я понял, можно суммировать в одном предложении: нельзя лгать во имя революции, ложь контрреволюционна». С этим ушел. Это, так сказать, повисло в воздухе и осталось для меня очень важным.
…Это фундаментальная идея, что где-то в центре всего должен быть вопрос этики: нельзя лгать во имя революции. Это этическое что-то, что совершенно неполитично в узком смысле этого слова”[13].
Человеческое было выше политического и в занятиях историей русского крестьянства, которой он посвятил свой бирмингемский докторат (“Циклическая мобильность и политическое сознание русского крестьянства: 1910–1925 гг.”). Не случайно в его научном становлении такую роль сыграло знакомство с книгами великого аграрника Чаянова, предложившего парадоксальный термин “моральная экономика”[14]. Это как с проблемой государственных границ: принадлежность городу была важней, чем принадлежность государству, а принадлежность к человечеству стала важнее принадлежности классу, сословию, кругу.
Вернувшись еще раз в Израиль и на три года став доцентом Хайфского университета (1971–1973), Шанин всё-таки не смог вписаться в политический расклад и, как положено несогласному, уехал. В Англию. Казалось, что навсегда. Сначала он стал научным сотрудником оксфордского Колледжа св. Антония, с 1974-го – профессором и завкафедрой социологии Манчестерского университета, а с 1976 по 1987-й возглавлял социологический факультет. Размеренная, подчиненная академическим задачам жизнь, поездки, в том числе в СССР, важные знакомства с советской интеллектуальной элитой, не предполагавшие серьезных последствий, – все это Шанина устраивало до поры до времени, но было как-то мало.
И тут началась перестройка; открылась возможность действовать на новом поле.
В интервью ресурсу “Постнаука” Шанин вспоминает: “Я посоветовался с несколькими ведущими учеными России… также с Юрием Левадой, с которым был дружен, и написал письмо министру образования в России, которым был тогда Ягодин. Времена были горбачевские, позднегорбачевские. …Мы начали переговоры. Посередине переговоров Ягодин исчез как министр, так как изменилось правительство, Горбачев ушел. И я работал уже с новыми министрами образования – тогда были отдельные министры, советский и российский, так что пришлось работать с обоими. Все создавало какие-то добавочные трудности, но не слишком много.
Когда я начал работу над этой проблемой, я решил, что для начала нужно будет довольно много денег. Нужна подготовка преподавателей за границей. И поэтому пошел с шапкой по кругу собирать деньги в Англии. Время было особое тем, что в Англии тогда сильно интересовались Россией. В университетах было очень позитивное отношение к России. …Я собрал 70 тысяч фунтов на первый год. Вначале я проговаривал с Заславской проблему возможного бюджета. Мы посчитали, что нужно будет примерно 100 тысяч фунтов того времени, то есть это куда больше денег, чем сегодня 100 тысяч фунтов. И мне удалось собрать 70 тысяч. Я позвонил ей и сказал, что мне удалось собрать 70 тысяч фунтов, но нам еще не хватает 30 тысяч. На что она ответила: «Если так, я поговорю с Соросом на эту тему». Я спросил, кто такой Сорос, потому что этого имени не слышал. Она объяснила, и я тогда в первый раз встретил Сороса, и он доложил эту нехватающую сумму в 30 тысяч фунтов”[15].
Оставаясь формально в Манчестере, Шанин все чаще наезжал в СССР и все глубже погружался в проблемы российского университетского образования. После ряда злоключений, о которых он рассказывает в нашей книге, в 1995-м он основал первый российско-британский университет “Московская высшая школа социальных и экономических наук”, на базе созданного совместно с академиком Татьяной Заславской междисциплинарного исследовательского “Интерцентра”. Поддержанная Манчестерским университетом, который валидировал ее программы, шанинская Школа стала прорывным проектом, перенесла на русскую почву западную традицию, не ломая, но меняя культурную колею.
В 2007-м Шанин по доброй воле перестал быть ректором и занял пост президента Школы. В соответствии со старой доброй традицией наказывать энтузиастов, Рособрнадзор лишил “Шанинку” государственной аккредитации, то есть отрезал путь к поступлению для мальчиков, которым перестали выдавать отсрочку от армии, и студентам, нуждающимся в государственных стипендиях. Случилось это 20 июня 2018 года, на фоне конфликта силовых контролеров с другим учебным заведением, Европейским университетом в Санкт-Петербурге. То есть было демонстративной попыткой подмять под государство все нестандартное, не встраивающееся в систему.
В интервью изданию “Медуза” Шанин рассказывает об этом так:
“Созданная нами школа, на удивление и не в первый раз, проходит через кризис [из-за] сил, которые пробуют ее уничтожить. Такое уже бывало, и поэтому мои коллеги принимают это куда лучше, чем я мог ожидать. Сама идея, что кто-то нам говорит, что мы не выходим на уровень, нужный для образования людей, – это глупость, потому что любой специалист в высшем образовании скажет обратное, присмотревшись к тому, как мы работаем. Нам удалось создать хороший постдипломный университет. <…> …После двадцати пяти лет работы здесь мне говорят, что то, что мы делаем, недостаточно хорошо? Это несомненно удар по моему самолюбию, но еще и по моей преданности идее создания первоклассных университетов и помощи России в период, когда реформа университетов обязательна.
Я думаю, есть два элемента, которые глубоко внедрились в российское образование за последние пятьдесят или семьдесят лет. Один – это бюрократизм. Когда я в первый раз увидел русские университеты, моя реакция была: «Что за черт?! Это выглядит как немецкая гимназия 1910 года». В какой-то мере эта тенденция пошла на спад за последнее время, но она все равно сильна. Есть такая лесенка: чем лучше российский университет, тем он менее бюрократичен.
Вторая вещь, которая мешает развитию, – национализм. Идея «Мы сами с усами» в сфере образования особенно идиотская. В университете это не смешно, это горько. Мысль, что не надо учиться у других, – особенно идиотская, потому что в российском правительстве есть много людей, которые так не думают. Среди них президент этой страны. Но в педагогической сфере осталось со времен оных и сейчас еще добавляется большое количество людей, которых иначе чем националистами нельзя назвать. А националист – это человек, который не понимает культуру других стран и не умеет ее употребить во благо своей собственной. Вот где я вижу причину того, что произошло с нами. Несомненно, так будет происходить и с другими, пока не выкорчуешь этот способ мышления.
Бывали периоды высокого напряжения, а бывали периоды, когда, наоборот, к нам относились с таким дружелюбным удивлением: откуда вы взялись такие? Этого было довольно много за двадцать пять лет существования Школы. <…>
Мы не занимаемся вопросами правительства, и не наше дело лезть в политику. Каждый студент свободен думать, что он хочет, каждый преподаватель свободен думать, что он хочет. Но конфронтации, чтобы мы встали и заявили что-то против правительства, – этого не будет. Мы верим в правительство законов”[16].
Насколько эта вера оправданна, судить не нам. Но факт остается фактом: в конце августа 2019 года “Шанинке” вернули аккредитацию и предоставили новое здание в Газетном переулке. Заново выстроили библиотеку, которой так гордится Теодор. Да, скорее помогли отдельные люди, чем сработали институты. Но главное, что шанинский путь поверх границ и государств продолжен. Его российское детище, создание которого было бы немыслимо без опыта довоенного Вильно, Лодзи, Израиля, Англии, – оказалось сильнее, чем обстоятельства места и времени.
Поделиться книгой: