Рождение неолиберальной политики

Сам Кейнс, однако, хорошо сознавал потенциальную и реальную опасность инфляции. В частности, во время войны он указывал, что если государство увеличит расходы, но не примет меры для ограничения индивидуального потребления, инфляция неизбежна. В работе «Как оплачивать войну»[507]и в проекте бюджета 1941 г., составлением которого он руководил, Кейнс искал возможности финансировать военные действия Англии неинфляционными способами. Чтобы сохранить стабильный уровень заработной платы и цен, в теоретической работе он, в частности, предлагал повысить налоги для богатых и отсрочить платежи для бедных. Фридмен оценил оба рецепта и посвятил этим идеям «значительное внимание в двух его первых статьях об инфляции (1942, 1943)»[508]. По словам Джорджа Педена, Кейнс считал бюджет 1941 г. революционным для государственных финансов. Более того, этот бюджет «стал образцом для последующих бюджетов», и Кейнс полагал, что «его логическая структура и ограниченное принятие принципа послевоенных кредитов [они должны сохраняться для использования после победы в войне]» были теми вещами, на которые он повлиял больше всего. Бюджет 1941 г. «ознаменовал принятие кейнсианской макроэкономики в плане сдерживания инфляции, но политическое признание его рецептов по обеспечению полной занятости пришло в последующие военные годы [«белая книга» 1944 г. по занятости]»[509]. Если принять во внимание направленность усилий Кейнса во время войны, полагает Педен, то нет никаких оснований считать его сторонником дефицитного финансирования. Перед лицом новых обстоятельств он проявлял несомненную гибкость в подходах. Это позволяет понять всю сложность проблемы, которую создало следующее поколение экономистов, считавших себя приверженцами теорий Кейнса, но старавшихся подавать их под своим собственным соусом.

Монетаристские идеи начали просачиваться позже, когда заявили о себе экономические проблемы, ассоциировавшиеся с кейнсианской тонкой настройкой, которую понимали как политику «стоп-вперёд», т.е. как политику попеременного стимулирования и торможения экономики. Но в 1950–1960-х годах эти идеи циркулировали преимущественно на периферии. В частности, Рой Харрод, доверенный экономический консультант консервативного премьера Гарольда Макмиллана и официальный биограф Кейнса, в 1957 г. писал Макмиллану о монетаризме следующее: «Идея снижения цен с помощью ограничения количества денег возникла до Кейнса. Кейнс приложил добрую половину своих усилий для опровержения именно этой идеи. Едва ли какой экономист моложе пятидесяти под ней подпишется. Если бы появился повод считать, что консерваторы разделяют подобную идею, многие умеренные экономисты перешли бы в ряды лейбористов, и, более того, [Хью] Гейтскелл [лидер лейбористов], возможно, смог бы направить их усилия на критику и осмеяние такой политики. Я искренне надеюсь, что ни один представитель правительства никогда не скажет ничего такого, из чего можно было бы заключить, что правительство поддерживает столь архаичную доктрину»[510].

Такова в то время была типичная позиция экономистов господствующего направления и позиция политиков, которых они консультировали. Эта позиция была порождена в том числе и практической необходимостью, поскольку кейнсианские идеи, как представлялось, давали стоявшим у власти надежду, что у них в запасе есть много способов справиться с экономическими проблемами. Мнение Харрода отражало также общую позицию просвещённой общественности в Англии и США, т.е. убеждение, что необходимо поддерживать полную занятость, даже если это вызывает инфляцию. Считавшиеся тогда предельно допустимыми уровни безработицы, 1–4%, сегодня кажутся микроскопическим[511]. В Англии презумпция полной занятости как высшего приоритета впервые подверглась критике на политической уровне во время дебатов по бюджету 1958 г.; против неё выступили министр финансов Питер Торникрофт и его команда.

«Небольшое затруднение местного порядка»: монетаризм, Эноха Пауэлла

Первой проверкой кейнсианского консенсуса на прочность стал кризис, который привёл к тому, что консервативный кабинет покинули министр финансов Питер Торникрофт и его заместители, финансовый секретарь Энох Пауэлл и экономический секретарь Найджел Бёрч. Они предлагали заменить политику сдерживания безработицы на уровне менее 3% снижением государственных расходов и контролем за денежной массой. Торникрофт кратко изложил свои доводы в пользу монетаризма (в правильности которого его убедил Энох Пауэлл) в записке, направленной кабинету в конце 1957 г.: «Я пришёл к выводу, что постоянное повышение заработной платы и цен в конечном счёте основано на царящей в стране уверенности, что правительство всегда даст достаточно денег на поддержание полной, а на самом деле чрезмерной занятости, как бы ни росли заработная плата и цены. И до тех пор, пока мы не покажем, что на это нельзя рассчитывать, мы не сдвинемся с места. Политика призывов к работодателям и профсоюзам соблюдать взаимную сдержанность, проводившаяся нашими предшественниками и нами самими в течение 10 лет, доказала свою неэффективность при существующем состоянии спроса»[512].

Макмиллан, со своей стороны, предпочитал традиционную кейнсианскую дефляцию. Он приводил в пример две теории инфляции: одна принадлежала Рою Хэрроду, а другая Лайонелу Роббинсу (некоторое время он был другом Хайека, но потом их теоретические позиции разошлись, поскольку Роббинс не принимал предложенную Хайеком интерпретацию Великой депрессии; личные их отношения тоже расстроились после развода Хайека с первой женой)[513]. В своём меморандуме об инфляции Макмиллан, в частности, писал: «Сторонники противоположной точки зрения склонны считать, что нам нужно пойти на конфликт с профсоюзами». Но это, добавил он, «было бы борьбой с симптомами, а не с самой болезнью». Поэтому заключил он, «единственный практический выход — это снижение спроса» в типичной кейнсианской манере[514].

В январе 1958 г. Торникрофт, Пауэлл и Бёрч подали в отставку, поскольку считали, что государственные расходы нужно сократить ещё на 50 млн ф. ст. против того, на что соглашался кабинет. 10 января 1958 г. журнал «Spectator» в передовой статье с издёвкой отозвался о происшедшем: «Дело представили так, будто мистер Торникрофт и его заместители оставили свои посты совершенно неожиданно, всего из-за каких-то 50 миллионов, ибо из-за своей приверженности финансовому формализму желали сократить расходы на социальные услуги. Но такое объяснение их ухода внутренне противоречиво и ложно. Потому что, несмотря на все громкие заявления мистера Батлера [министра внутренних дел Рэба Батлера] и других, трудно не согласиться с мистером Бёрчем, который сказал о «битве с инфляцией»: «Мы старались её победить, а они нет»»[515]. Для правительства Макмиллана борьба с инфляцией отступала на второй план по сравнению сохранением полной занятости. Макмиллан был типичным представителем того поколения тори, которое пережило кошмары Великой депрессии и войны, а потому было убеждено, что каждый по праву должен иметь экономическую безопасность. Его политическое кредо состояло в преданности «среднему пути», который подразумевал смешанную экономику и социальное государство[516].

Примечательно, что Торникрофт, Пауэлл и Бёрч предприняли свой демарш в то время, когда инфляция составляла около 3%, т.е. была низкой по последующим меркам 1970-х годов. Однако они, и в особенности Пауэлл, были убеждены в необходимости другой стратегии. Правда, тогда даже журнал «Economist» предполагал, что отставка объяснялась взыгравшим административным «самолюбием», а вовсе не принципиальным стремлением снизить «долю национального дохода, поглощаемую государственными расходами»[517]. «Самолюбие» заключалось в желании справиться с инфляцией, а оно шло вразрез с господствовавшим интеллектуальным и политическим умонастроением, при котором царило убеждение, что безработица не должна превышать 2–3%.

Непосредственные последствия отставки были незначительными. Правительство продолжало работать, как работало, — Макмиллан объявил отставку «небольшим затруднением местного порядка», — хотя после выборов 1959 г. ему пришлось заморозить заработную плату, что отразилось на его популярности[518]. После первого монетаристского демарша лейбористские и консервативные правительства ещё почти 20 лет продолжали кейнсианскую политику. Вопрос стоял так: нужно ли идти на риск ускорения темпов безработицы, сопряжённый с сокращением денежной массы и государственных расходов. Правительства обеих партий отвечали на него одинаково: нет. Сам Пауэлл в письме к своему бывшему начальнику Торникроффту (после того как они ушли из правительства) представлял общую картину так: «Сегодня Консервативная партия пребывает в почти маниакальной тревоге о безработице не выше 2,8% — хотя в данный период такая цифра вряд ли достижима, — а уровень государственных расходов её абсолютно не волнует. Она почему-то уверена, что при любом уровне государственных расходов можно рассчитывать на существенное снижение налогов, и единственное, что её заботит в плане госрасходов, это достаточно ли тратит правительство. Что касается инфляции, то даже фондовая биржа и банки перестали о ней беспокоиться — во всяком случае, на данный момент»[519].

Твёрдое намерение правительства держать безработицу на низком уровне свидетельствовало, что ведущие политики были убеждены в возможности тонкой настройки экономики. Общее настроение политической элиты в те годы хорошо передаёт история, которую рассказал мне Питер Джей: «Где-то в 1962 г., когда я был младшим сотрудником Казначейства, меня назначили секретарём небольшого комитета, который занимался программой повышения квалификации для старших помощников; это были молодые и амбициозные чиновники Казначейства, только начинавшие карьеру. В результате возникло учреждение под названием Центр административного обучения, располагавшееся в Риджент-парке. Меня тоже послали туда на первый курс в порядке эксперимента. В общем, у нас там была отличная компания энергичных молодых ребят и девушек (правда, не сказал бы, что девушек было слишком много, но всё-таки…). И вот однажды к нам пришёл главный составитель прогнозов и гуру Казначейства Уинн Годли и предложил поговорить на тему «что такое полная занятость». (Мы тогда, естественно, все выступали за полную занятость, каждое правительство со времён «Белой книги по политике трудоустройства» 1944 г. и закона о занятости 1946 г. в США.) Так вот, что же это такое? Поскольку ясно, что 0% тут быть не может, то чем ещё, кроме чисто интуитивного представления о высокой безработице, можно руководствоваться, когда нужно принять бюджетные решения и установить, сколько денег необходимо потратить для достижения намеченной цели? Он назвал нам уровень. И я отчётливо, как сейчас, помню, все мы, восходящие звёзды будущего, включая будущих министров кабинета всех сортов и мастей, набросились на него в гневе и ярости и кричали, что он предлагает вещь чудовищную и безнравственную, отвратительную и реакционную, подлую и жестокую и что у нас нет слов, чтобы выразить своё негодование. Для него желательным или целевым уровнем было 1¾%. Мы, со своей стороны, установили 1¼%. Мы считали это глубоким идеологическим расхождением, да и большинство тоже. Был такой профессор Фрэнк Пейш; так вот он предложил 24/₂%, и за это его объявили ни много ни мало нацистом!»[520] Таковы были общее умонастроение и идеологический климат, которым бросил вызов Пауэлл во время монетаристского демарша 1958 г. Именно эти установки Фридмен полностью развенчает в глазах многих в 1970-х годах, когда инфляция станет явно малоуправляемой.

В течение всех 1960-х годов Пауэлл оставался законодателем мод для правого крыла Консервативной партии. Он твёрдо выступал на рыночную политику в решении социальных проблем и озвучивал мнение тех, кто не был согласен с широким консенсусом двух партий по вопросам социального государства и управления спросом. Кроме того, он был скандально известен своими предупреждениями о последствиях иммиграции из стран бывшей Британской империи и стран Содружества и приобрёл репутацию союзника радикальных расистов. Вместе с тем Пауэлл состоял в Обществе Мон-Пелерен, и Милтон Фридмен высоко ценил его деятельность на этом поприще. Фридмену импонировала приверженность Пауэлла идеям монетаризма и свободного рынка. Например, в письме Уильяму Бакли Фридмен заметил: «Однако главный повод для написания этого письма был другим [перед этим Фридмен поздравил Бакли с прекрасным полемическим выступлением против Дж. К. Гэлбрейта на телепередаче «Линия огня»]. Я хотел высказаться по поводу вашей статьи «Энох Пауэлл». Думаю, вас ввели в заблуждение английские интеллектуалы. Их представления о Пауэлле столь же далеки от реальности, как представления американских интеллектуалов о Никсоне и Агню. Я много раз встречался с Пауэллом, беседовал с ним и участвовал вместе с ним в разных мероприятиях. Он обладает более правильным и глубоким пониманием экономических принципов и яснее сознаёт связь между экономической и индивидуальной свободой, чем любой другой крупный политик из тех, с кем я знаком. Но, пожалуй, и этого будет мало. Если взять более общую перспективу, такую как у вас, я скажу, что редко встречал людей, которые разбираются в этих вещах столь же блестяще, как Пауэлл. Именно его умственные качества в сочетании с его непопулярными взглядами и настроили интеллектуалов против него. Я не разделяю его взгляды на иммиграцию, но я читал его речи по этому вопросу, и ни одна из них не оставила у меня впечатления расистской — в каком бы широком значении ни брать этот термин»[521]. Заключительную речь Пауэлла во время избирательной кампании 1970 г., писал Фридмен, «я считаю одной из самых выдающихся политических речей, какие я только слышал»[522].

Пауэлл пользовался огромным авторитетом среди английских консерваторов-тэтчеристов, и многие из них признавали, что его речи 1960-х годов (Пауэлл много ездил по стране и выступал перед избирателями со своей программой) сформировали их позицию. По словам бывшего министра финансов Джеффри Хоу, который в 1950-х годах возглавлял Группу Бау, Пауэлл «часто выступал на тех собраниях, куда мы ходили, например на собраниях местного совета Консервативной партии. Выражался он довольно сложно, и мы иногда слушали его с изумлением, не понимая, о чём он говорит, но это непонимание ничуть не мешало восхищаться его академическим стилем»[523]. Пауэлл был убеждённым сторонником свободного рынка, что шло вразрез с настроениями, господствовавшими в Консервативной партии. Норманн Ламонт, считавший, что в 1960-е годы он был «левоцентристским консерватором», вспоминал, как в Кембридже слушал Пауэлла, который «критиковал французское планирование. Помню, он критиковал и политику регулирования доходов, а ещё помощь зарубежным странам». Тогда эти рассуждения показались Ламонту «несколько заумными и идущими против здравого смысла. Но, вы знаете, лет через десять я уже стал соглашаться с большинством из них»[524]. По словам руководителя группы экономических консультантов Маргарет Тэтчер Джона Хоскинса, Пауэлл, конечно, отличался «эксцентричностью», но был «человеком блестящим», «по-настоящему оригинально мыслящим»[525]. И тут, заключил Хоскинс, «начинаешь понимать, что он гадал на кофейной гуще лет на тридцать раньше любого другого»[526].

Как и Фридмен, Пауэлл громогласно критиковал Бреттон-Вудскую систему. Более того, он поднимал на смех саму идею денежной системы: «Звучит это величественно и внушительно. Ведь всё, что именуется «системой», тут же начинает восприниматься как нечто систематичное, т.е. логичное и рациональное. Поэтому самые непочтительные иконоборцы обязаны благоговейно склониться перед так называемой мировой денежной системой. Но не говоря уже об имени идола, международное священство — это все люди в высшей степени достойные почтения, носители того, что у римлян называлось gravitas[527]. Когда они съезжаются со всех концов света, чтобы принести умилостивительную жертву своему божеству, во всём мире люди трепещут»[528].

Пауэлл выступал против фиксированных валютных курсов и валютного контроля, которые, по его словам, превращали золото в «опасный наркотик». «Система, требующая абсурдных действий, сама абсурдна», — утверждал он[529]. В докладе на заседании Общества Мон-Пелерен Пауэлл объяснил, как он представляет последствия этой системы: «Таким образом, фиксированный внешний паритет фунта стерлингов [к доллару] стал мощным средством расширения государственного контроля над людьми. Механизм работает так. При фиксированном валютном паритете платёжный баланс уходит в дефицит, хотя правительство уже подорвало собственную валюту и намерено заниматься этим и впредь [печатать слишком много денег]. Но вина возлагается на поведение граждан, а не на действия правительства. Поэтому «кризис» платёжного баланса приводит к усилению контроля над гражданами. Однако через какое-то время платёжный баланс опять оказывается дефицитным, — скорее всего (хотя и необязательно) потому, что правительство продолжает портить валюту. Отсюда делается вывод, что граждан контролировали недостаточно и контроль нужно усилить. Этот порочный круг — отнюдь не плод фантазии, не игра воображения. Это то, что англичане реально пережили шесть или семь раз с тех пор, как в 1955 г. было похоронено предложение отпустить фунт стерлингов в свободное плавание»[530]. Система фиксированных курсов, утверждал Пауэлл, подчинила Англию американской власти, власти доллара. «Сбои международного ценового механизма под влиянием фиксированных обменных курсов, — заключил он, — это самая серьёзная угроза сохранению или восстановлению свободных институтов»[531]. В начале 1970-х годов Институт экономических дел старался поддержать Пауэлла в политическом плане, поскольку считал его наилучшим кандидатом в премьер-министры при условии, что он сменит Эдварда Хита во главе Консервативной партии. Директор института Ральф Харрис считал, что Хит ведёт страну к «краху», и предложил Пауэллу встретиться, чтобы обсудить «приоритеты политики, когда для неё наступит время»[532].

Пауэлл не очень жаловал США и побывал там только в 1968 г., когда ему было 56 лет. К Фридмену душа у него лежала явно меньше, чем у того к нему. В 1974 г. на предложение Фридмена встретиться Пауэлл ответил: «Весьма сожалею, но наступающие здесь всеобщие выборы делают перспективу встречи с Вами в Брюсселе или Лондоне крайне неопределённой»[533]. Возможно, Пауэлл действительно считал эту причину существенной, но в тех обстоятельствах — когда слава Фридмена достигла зенита, а до выборов оставалось ещё два с половиной месяца — прохладный тон письма, видимо, действительно свидетельствовал о некотором равнодушии со стороны Пауэлла. Выступая перед представителями Торговой палаты США в 1965 г., Пауэлл говорил об Америке как о некоей абстракции и с ироническим подтекстом: «Хочу начать с одного признания. Я никогда не пересекал Атлантику. Поэтому для меня существование обитаемых земель по ту сторону океана всегда было информацией из вторых рук, знанием с чужих слов. Но поспешу добавить, что эти сведения я считаю вполне надёжными, обстоятельными и для практических надобностей совершенно достаточными»[534]. Затем он посетовал на влияние Джона Кеннета Гэлбрейта, кейнсианского экономиста из Гарварда, советника Кеннеди и Джонсона, а также на саму американскую идею. По его словам, Гэлбрейт поставлял аргументы для настроенных против капитализма англичан, которые могли сказать, что «вот ведь, даже американец» убеждён в необходимости укрощать рынок: «Однако для некоторых из нас это означает, что если однажды нам и удастся развенчать миф об Америке как о безупречном образце свободного капиталистического общества, мы всё равно сможем получать помощь и поддержку от её примера и рассчитывать на солидарность и мужество её граждан»[535]. С конца 1960-х годов отношение Пауэлла к Америке начало смягчаться, поскольку он обнаружил, что может прилично зарабатывать на презентациях своих экономических идей, теперь вошедших в моду[536]. Впрочем, его принципиальный антиамериканский настрой оставался неизменным до конца жизни. Тем не менее Пауэлл был важным членом трансатлантического сообщества, которое продуцировало и продвигало неолиберальные идеи через его каналы связи с Институтом экономических дел и Обществом Мон-Пелерен.

Пауэлл и его коллеги по кабинету выступили с монетаристскими предложениями в 1957–1958 гг., когда английская политическая элита ещё не желала прислушиваться к их доводам. Макмиллан и большинство его министров были аристократами-тори, преданными идее социал-демократического устройства; смешанную экономику и всеобщее социальное государство они рассматривали как гарантию того, что бедствия 1930-х годов больше не повторятся. Тогда ещё не пришло время для монетаристского и, соответственно, неолиберального прорыва.

Американская экономическая политика в 1960-е годы

В 1960-е годы американскую экономическую политику направляло декларированное кейнсианство президентов Кеннеди и Джонсона и их экономических советников — Уолтера Хеллера, Джеймса Тобина, Гарднера Акли, Артура Окуна и Джона Кеннета Гэлбрейта. Их стратегия состояла в том, чтобы держать безработицу на уровне не более 4%, — т.е. чуть выше планки, установленной английскими консерваторами, — с помощью стимулирования или дефлирования экономики путём снижения налогов и регулирования денежной массы. 4% — знаменитое фискальное правило, выдвинутое Американским комитетом по экономическому развитию в авторитетном заявлении 1947 г.[537] Против этого подхода выступил Барри Голдуотер во время президентской кампании 1964 г., — но безуспешно. Как и в Англии, в США это было время наивысшего подъёма кейнсианской экономической политики. Поэтому фискальный консерватизм Голдуотера и его органическая неприязнь к расходам на социальное обеспечение и увеличению государственных расходов резко контрастировали с господствующим американским умонастроением. В 1960-е годы американская экономика находилась на подъёме; программы Великого общества и Войны с бедностью вкупе с эскалацией Вьетнамской войны привели к резкому росту государственных расходов и потребления.

В центре экономических планов администрации Кеннеди было значительное снижение налогов ради стимулирования спроса. Несмотря на стабильный экономический рост (если не считать непродолжительного спада в самом конце президентства Эйзенхауэра) и сбалансированные бюджеты при Трумэне и Эйзенхауэре в 1950-х годах, советников Кеннеди беспокоила перспектива возвращения рецессии или даже чего-то ещё худшего. Повторения депрессии боялись с самых 1930-х годов. В качестве профилактики этой предполагаемой опасности они избрали мощный стимул, основанный на снижении налогов для частных лиц и компаний в сочетании с повышением государственных расходов. Важен был сам объём стимулирования, разъясняет Томас Кейриер: кейнсианская теория позволяла рассчитать «точный размер необходимого фискального стимула» с помощью «так называемых мультипликаторов, описанных к книге Кейнса [«Общая теория»]. Если мультипликатор равен двум, дополнительный 1 млрд долл, государственных расходов должен принести 2 млрд долл, в виде дополнительного национального продукта»[538]. Таким образом, экономисты Кеннеди считали, что могут оценить уровень увеличения государственных расходов, необходимый для предотвращения любого возможного спада. Кейриер хорошо описывает этот метод: «Кейнсианцы считали, что денежно-кредитная политика должна подкреплять налогово-бюджетную политику, — когда, например, требуется подстегнуть экономику в период рецессии. Федеральному резерву нужно просто увеличить объём денежной массы в обращении, и процентные ставки упадут. А низкие ставки, в свою очередь, вызовут рост инвестирования и потребительских расходов. Если же необходимо притормозить экономику, чтобы сбить инфляцию, правительство должно сократить объём денежной массы, повысить процентные ставки и придержать государственные расходы. По их мнению, залогом успешной денежно-кредитной политики является такая её координация с налогово-бюджетной (фискальной) политикой, чтобы та и другая либо совместно активизировали экономическую активность, либо совместно её замедляли»[539]. Политика Кеннеди-Джонсона — это тонкая настройка в действии. Она была привязана и к работе международной денежной системы, поскольку США, как и Англия, должны были предотвращать угрозу кризисов платёжного баланса. Например, в начале 1960-х годов золото утекало из США в таких пугающих масштабах, что Федеральному резерву пришлось искусственно поддерживать сокращавшийся спрос на доллары[540].

Фридмен ознакомил Голдуотера со своим альтернативным вариантом, который позволил бы избежать этих перманентных проблем платёжного баланса. Голдуотер занимал позицию непреклонного фискального «ястреба», и его кампанию можно рассматривать как момент зарождения консервативного движения в США. Конференция республиканцев в Сан-Франциско в 1964 г. стала началом политической карьеры Рональда Рейгана, который произнёс восторженно встреченную речь в поддержку кандидатуры Голдуотера. Фридмен был хорошо знаком с главным советником Голдуотера, Уильямом Бэруди-старшим; Бэруди возглавлял Американский институт предпринимательства, поддерживал постоянные контакты с Голдуотером и консультировал его по экономическим вопросам в годы, предшествовавшие номинации Голдуотера. Это был один из многих каналов, связывавших Фридмена с высшим руководством республиканцев.

Из советов, данных Голдуотеру, становится ясно, что Фридмена, как и Пауэлла, особенно тревожило негативное воздействие валютного контроля на индивидуальную свободу. В частности, в 1960 г. Фридмен высказался по поводу заигрываний Голдуотера с идеей ограничить продажу золота и количество долларов, которое туристы могут вывозить из США. Замечания Фридмена стоит привести целиком, поскольку они дают наглядное представление о его убеждённости в том, что такой контроль — это первый шаг к тоталитарной и коммунистической практике (в этом плане он разделял страх перед тоталитаризмом австрийских неолибералов Мизеса и Хайека): «Такая мера [валютный контроль] — это прямое ограничение индивидуальной свободы, и ограничение ничуть не менее серьёзное, даже если вводится ради спасения доллара, чем в том случае, если вводится, как это делают русские, чтобы лишить граждан связи с остальным миром. Это первый шаг к абсолютному валютному контролю, одному из немногих действительно новых средств, изобретённых для того, чтобы государство могло контролировать своих граждан. Насколько мне известно, полный контроль за сделками с иностранной валютой измыслил Шахт, и он был впервые введён в Германии в 1934 г. Почти в каждом случае такой контроль, где бы он ни вводился, был только первой стадией широкого комплекса ограничений, налагаемых на личные и деловые операции. Мало какой вид регулирования так коварно порождает столь же уродливое потомство. Такой вид лечения — если его вообще можно назвать лечением — гораздо хуже самой мнимой болезни. Предлагая его, Вы — невольно, я понимаю — льёте воду на мельницу врагов всего того, что нам с Вами особенно дорого»[541].

После этого увещевания Фридмен пояснил, что, с его точки зрения, приемлемы только такие варианты, которые совместимы с индивидуальной свободой в свободном демократическом обществе: «Для решения проблемы оттока золота есть лишь два способа, совместимых с принципами свободного общества. Первый — это полноценный золотой стандарт; тогда нашу внутреннюю денежную политику нужно будет подчинить его требованиям, включая даже запуск внутренней дефляции в случае необходимости. Это было бы идеальное решение, если бы ему последовали все крупные страны Запада. Но если принять во внимание политический интервенционизм, распространённый сейчас в остальном западном мире, США нежелательно идти на это в одиночестве.

Поэтому единственное подходящее решение — это применить к обменному курсу принципы свободного рынка, а именно отменить фиксированную цену на золото и перейти к плавающему курсу, т.е. к системе, при которой цена доллара в других валютах определяется на рынке совокупным результатом частных сделок и может изменяться каждый день (такую систему десять лет успешно применяет Канада). Наши проблемы с золотом и долларом — это проблемы того же сорта, какие раньше у нас были в связи с регулированием арендной платы и до сих пор существуют с пшеницей. Если правительство фиксирует цену, неизбежно возникает либо нехватка (как при регулировании арендной платы, а сейчас с золотом), либо излишек (возникший после фиксирования цены на пшеницу или цены на золото в 1934 г.). Чтобы решить проблему с пшеницей, да и с золотом, нужно перестать фиксировать цены»[542]. (Применимость золотого стандарта — полной конвертируемости валюты в золото — к международной денежной системе была одним из принципиальных вопросов, по которым Фридмен расходился с Хайеком и австрийской школой.) Против валютного контроля Фридмен выступил и в книге «Капитализм и свобода» (1962), в которой отстаивал свободный рынок как противовес советскому коммунизму в холодной войне[543].

Столь же энергично Фридмен отстаивал перед Голдуотером свободу торговли. Тарифы и квоты он считал совершенно неоправданными: «Стратегической целью для нас, либертарианцев, является свободная международная торговля [за исключением, возможно, торговли с СССР]. Ссылки на так называемые практические препятствия и в первую очередь на то, что в других странах заработные платы ниже, — это, главным образом, результат непонимания того, как работает система цен. Их нельзя считать вескими доводами против свободной торговли ни в принципиальном, ни в практическом плане»[544]. Фридмен считал, что США следует в одностороннем порядке отменить ограничения во внешней торговле, — как эта сделала Англия в лучшую свою пору в XIX в., когда её процветание, по мнению Фридмена, было результатом политики свободной торговли и laissez faire при Гладстоне и Дизраэли. Когда Голдуотер спросил, что лучше, если придётся выбирать между таможенными пошлинами и квотами, Фридмен высказался за пошлины, поскольку они безличны и точно определены, а потому не требуют бюрократического вмешательства. Такое предпочтение твёрдых правил произвольным решениям отражает влияние идей Генри Саймонса и представляет собой ещё один пример экономической политики, которой впоследствии придерживались такие политические технократы, как Пол Волкер в США и Джеффри Хоу и Найджел Лоусон в Англии[545].

К общей политике Кеннеди-Джонсона последний добавил две свои программы — Великое общество и Войну с бедностью. Поражение Голдуотера сохранило широкие возможности для широкомасштабных государственных экспериментов при решении главных общественных проблем. Им сопутствовала поначалу незаметная, а потом уже явная эскалация конфликта во Вьетнаме. Когда десятилетие подошло к концу, ткань кейнсианской политики начала расползаться. Важной вехой в общественной критике приоритетов Демократической партии стало появление на сцене Милтона Фридмена как влиятельного политического интеллектуала.

Монетаризм Милтона Фридмена

Монетаризм Милтона Фридмена был наиболее последовательной, систематичной и значительной экономической стратегией, выдвинутой в качестве альтернативы кейнсианской доктрине управления спросом и тонкой настройки[546]. Фридмен предлагал обманчиво простой и безболезненный рецепт: если управлять денежным джойстиком твёрдой рукой, можно сгладить наиболее болезненные крайности экономических колебаний. О рыночной неолиберальной теории Фридмена мы уже говорили. Но сам Фридмен всегда проводил различие между своей общей приверженностью индивидуальной свободе и рынку, с одной стороны, и своей научной работой по экономическим процессам — с другой. Именно этот второй аспект — технические разработки, которые предлагал Фридмен в своём анализе управления спросом и его провалов, — как раз и позволяет объяснить авторитет, которым он пользовался у людей, отвечавших за социально-экономическую политику в 1970-е годы.

У большинства экономистов мнение Фридмена встретило неоднозначный приём, но зато поначалу привлекло внимание представителей всего политического спектра, не только правых. Фридмен считал, что главной ошибкой кейнсианской политики была недооценка важности стабильной денежной массы. Если Кейнс делал упор на налогово-бюджетную (фискальную) политику и наращивание денежной массы как средство выхода из экономических спадов, то Фридмен и его последователи приводили впечатляющие доказательства того, что причиной длительных экономических спадов, в том числе и Великой депрессии, в большинстве случаев было именно ошибочное управление деньгами. Опираясь на свою концепцию естественного уровня безработицы, Фридмен, как и австрийцы, выступал за политику «невмешательства» в управление экономикой со стороны государства и его чиновников. И хотя большинство профессиональных экономистов приняли рамки кейнсианского консенсуса, именно Фридмен пользовался наибольшим авторитетом среди влиятельных политиков и чиновников, разрабатывавших экономическую политику, — в том числе и потому, что в 1967 г. правильно предсказал наступление стагфляции в своём выступлении в Американской экономической ассоциации.

Развёрнутое доказательство важности стабильной денежной политики Фридмен предпринял в книге «Монетарная история США», которую написал в соавторстве с Анной Шварц[547]. В этой известной книге Фридмен и Шварц привели большое количество фактического материала, свидетельствующего, что именно превратности денежной политики стали первопричиной бумов и крахов в новейшей истории США. Авторы утверждали, что Великая депрессия 1930-х годов была вызвана политикой Федерального резерва, который слишком резко сократил объём денежной массы после краха Уолл-стрит в 1929 г. Ситуацию обострило ещё и то, что начиная с 1932 г. Рузвельт в стремлении смягчить самые тяжёлые последствия кризиса ввёл много видов экономического регулирования и регулирования цен. Эта концепция прямо противоречила доктрине Кейнса в «Общей теории» (хотя Кейнс изложил похожую концепцию в «Трактате о деньгах») и объясняла Великую депрессию не проявлением разрушительных сил капитализма, а ошибками правительства и политики регулирования.

Своё отношение к взглядам Кейнса, изложенным в «Общей теории», Фридмен обобщил в ярком и вызвавшем большой резонанс выступлении в Американской экономической ассоциации в 1967 г.: «Кейнс предложил несколько вещей одновременно: объяснение предполагаемой неспособности денежно-кредитной политики сдерживать депрессию, немонетарное объяснение депрессии и альтернативу денежно-кредитной политики для борьбы с депрессией. Все его рецепты были с готовностью приняты. Если предпочтение ликвидности абсолютно или близко к таковому — что, как полагал Кейнс, характерно для периодов высокой безработицы, — процентные ставки невозможно снизить монетарными мерами. Если инвестиции и потребление мало зависят от процентных ставок — на чём настаивали Хансен и многие другие американские ученики Кейнса, — то низкие ставки, даже если их можно добиться, пользы не принесут. Монетарная политика осуждена дважды. С этой точки зрения сжатие экономики, запущенное коллапсом инвестиций, нехваткой инвестиционных возможностей или просто упрямым желанием экономить, невозможно остановить монетарными мерами. Но есть другой выход — налогово-бюджетная (фискальная) политика. Недостаток частных инвестиций можно восполнить государственными расходами, а упрямую бережливость побороть снижением налогов. Широкое распространение этих взглядов среди профессиональных экономистов привело к тому, что примерно лет двадцать почти все, кроме горстки реакционеров, считали денежно-кредитную политику архаизмом с точки зрения новой экономической науки»[548].

Фридмен считал, что повсеместное признание идей Кейнса заставило экономистов забыть о принципиально важной роли денежно-кредитной политики. Эта политика, отметил он, пользовалась большим вниманием в 1920-е годы, а в послевоенный период ею стали пренебрегать. Однако в своём выступлении Фридмен предостерёг: «Возможно, сейчас маятник качнулся уже слишком далеко в противоположную сторону, и мы, как было когда-то, рискуем приписать монетарной политике ту роль, которую она не способна выполнять, а тем самым рискуем отнять у неё возможность приносить ту пользу, которую она действительно способна принести»[549].

Так на что же реально способны деньги? Как и Пауэлл, Фридмен разделял «количественную теорию денег» Ирвинга Фишера. Теория эта на самом деле имеет длинную историю, ибо от польского эрудита Николая Коперника восходит к французскому теоретику политики XVI в. Жану Бодену, далее к философу эпохи Просвещения Давиду Юму и, наконец, к английскому теоретику либерализма и политическому экономисту Джону Стюарту Миллю. Несколько модернизируя теорию Фишера, Фридмен считал, что денежная масса — самый важный инструмент экономической политики в плане установления и поддержания стабильности на рынках. Но это достижимо лишь при условии, что будут правильно поняты пределы возможностей денежно-кредитной политики, на которые указывали прежде всего экономисты-кейнсианцы: «Из безбрежного моря ограничителей денежно-кредитной политики я выбрал для обсуждения следующие два: 1) она может фиксировать процентные ставки лишь на очень ограниченные периоды времени; 2) она может фиксировать уровень безработицы тоже лишь на очень ограниченные периоды времени. Я выбрал их потому, что было и даже сейчас широко распространено противоположное мнение, потому, что они относятся к самым невыполнимым задачам, какие только возлагаются на эту политику, и, наконец, потому, что, по сути, для обоих релевантен один и тот же теоретический подход»[550].

С точки зрения Фридмена, недоразумения объясняются неверным пониманием соотношения краткосрочных и долгосрочных эффектов, которые приносит политика денежно-кредитного расширения или сдерживания в плане как процентных ставок, так и безработицы. Например, «начальное воздействие увеличения количества денег более быстрыми темпами, чем до этого, на некоторое время опускает процентные ставки ниже уровня, на котором они были бы в противном случае. Но это только начало процесса, а не конец»[551]. Увеличение денежной массы приносит три результата: рост расходов, увеличение доходов и повышение цен. Совокупное воздействие этих трёх последствий изменяет тенденцию к снижению процентных ставок на противоположную и разгоняет инфляцию. Наконец, «когда вступает в силу четвёртое последствие (если оно вообще проявляется), процесс идёт ещё дальше, и возникает ситуация, когда более высокому уровню денежной экспансии сопутствует не понижение, а повышение процентных ставок против уровня, который сложился бы в противном случае. Допустим, что высокие темпы роста денежной массы приводят к росту цен, а публика укрепляется в уверенности, что цены и дальше будут расти. В этом случае заёмщики будут готовы платить, а кредиторы будут требовать более высокий процент, как это показал Фишер несколько десятилетий назад. Эффект ценовых ожиданий набирает силу медленно и столь же медленно исчезает. По оценке Фишера, для полного сглаживания нужно несколько десятилетий, и последние исследования разделяют его оценку»[552]. «Чисто эмпирически, — продолжает Фридмен, — низкие процентные ставки служат признаком того, что денежно-кредитная политика является жёсткой, — в том смысле, что количество денег растёт медленно. Высокие процентные ставки служат признаком того, что денежно-кредитная политика является мягкой, — в том смысле, что количество денег растёт быстро. Многочисленные эмпирические данные приводят к совершенно противоположным выводам, чем те, которые финансовое сообщество и учёные-экономисты принимают как нечто само собой разумеющееся»[553]. (Кейнсианец сказал бы, что низкие процентные ставки указывают на слишком низкий спрос, а слишком высокие — на противоположную ситуацию.) В силу того что воздействие этих факторов проявляется с определённым лагом, процентные ставки, говорил Фридмен, предсказать особенно трудно, какая бы политика ни проводилась, — жёсткая или мягкая: «Гораздо лучше отслеживать темпы изменения количества денег»[554].

Фридмен отметил, что точно то же самое относится и к уровню безработицы, и это, с его точки зрения, ставит под сомнение правильность кривой Филлипса и политики полной занятости в Англии и США. Согласно Фридмену, «увеличение количества денег, как принято считать, способствует росту занятости, а денежное сжатие сдерживает рост занятости. Но почему же тогда монетарные власти не могут наметить целевые уровни уровни занятости или безработицы?» Причина тут та же самая, что и в случае с процентными ставками, — различие между краткосрочными и долгосрочными последствиями такой политики: «Благодаря [шведскому экономисту Кнуту] Викселлю всем нам известно понятие «естественной» процентной ставки, а также то, что «естественная» ставка может расходиться с «рыночной». То, что я говорил о процентных ставках, можно совершенно свободно сформулировать и в терминах Викселля. Денежные власти могут сделать рыночную ставку ниже естественной только путём инфляции, а выше естественной только путём дефляции. К схеме Викселля мы добавили только одну деталь — предложенное Ирвингом Фишером различение между номинальной и реальной процентной ставкой. Допустим, что монетарные власти с помощью инфляции некоторое время держат номинальную рыночную ставку ниже естественной. Это, в свою очередь, будет поднимать саму номинальную естественную ставку по мере распространения инфляционных ожиданий и потребует дальнейшего ускорения инфляции для понижения рыночной ставки. Равным образом, в силу эффекта Фишера, поддержание рыночной ставки выше начальной «естественной» потребует не просто дефляции, а дефляции все более и более быстрой»[555].

Таким образом, Фридмен, в отличие от австрийцев, отталкивался от кейнсианской основы и вводил в свою макроэкономическую систему параметр ожиданий, а именно инфляционных[556]. Точно так же как и в процентных ставках, в безработице тоже существует «естественный» уровень. Это обстоятельство, полагал Фридмен, искусственно замалчивалось из-за неверного понимания долгосрочных последствий денежно-кредитной политики: «Во избежание недоразумения позвольте мне сделать одно уточнение: когда я говорю о «естественном» уровне безработицы, я вовсе не имею в виду, что это есть нечто неизменное и неизменяемое. Напротив, многие рыночные параметры, которыми определяется этот уровень, сами имеют рукотворную природу, обусловленную проводимой политикой. Скажем, в США такие факторы, как минимальная заработная плата, законы Уолша — Хили и Дэвиса — Бейкона[557] и мощь профсоюзов, привели к тому, что естественный уровень безработицы стал выше, чем был бы в их отсутствие. Улучшение работы биржи труда, повышение доступности информации о рабочих вакансиях, о предложении труда и т.д., — всё это снижает естественный уровень безработицы. Сам же термин «естественный» я использую по той же причине, что и Викселль: чтобы принять во внимание и отделить друг от друга реальные рыночные процессы и денежно-кредитную политику». Главное затруднение с естественным уровнем безработицы состояло в том, чтобы выяснить его действительную величину. ««Рыночный» уровень будет отличаться от естественного по многим разным причинам, которые не относятся к денежно-кредитной политике». Поэтому если денежные власти решат реагировать на отдельные изменения, это будет случайное блуждание[558]: «Можно сформулировать этот вывод иначе: компромисс между инфляцией и безработицей всегда есть нечто временное; постоянным он быть не может. Временный компромисс создаёт не инфляция как таковая, а инфляция непредвиденная, т.е., как правило, резкий её скачок. Широко распространённое убеждение в существовании постоянного компромисса — это несколько усложнённый вариант смешения понятий «высокий» и «растущий», которое в простейших его формах мы легко распознаем. Растущий уровень инфляции может снизить безработицу, а стабильно высокий — нет»[559]. Вместо того, считал Фридмен, чтобы с убеждённостью Панглосса верить в способность правительства и чиновников регулировать экономику с точностью компьютерного программиста, экономистам и должностным лицам нужно ставить перед денежно-кредитной политикой гораздо более скромные задачи и считать её в первую очередь гарантом стабильной рыночной экономики, а не средством обеспечения полной занятости.

Монетарный рост задаёт условия для всего остального в экономике. Самая важная и трудная экономическая задача, указывал Фридмен, это не достижение полной занятости, а победа над инфляцией, в которой он видел своего рода скрытое налогообложение, порождаемое бесконтрольным желанием правительства печатать больше денег. По его словам, «деньги обладают свойством, которого нет у других механизмов [обеспечивающих эффективное промышленное и сельскохозяйственное производство]. Деньги столь вездесущи, что, когда с ними происходят неполадки, они нарушают работу всех остальных механизмов. Великая депрессия — самый драматический тому пример, но далеко не единственный. В нашей стране все значительные экономические спады были либо вызваны беспорядком в денежно-кредитной сфере, либо сильно усугублялись таковым. Все сильные всплески инфляции были вызваны денежно-кредитной экспансией, особенно значительной, когда для удовлетворения неотложных военных нужд требовалось создать дополнительные деньги помимо поступлений от явного налогообложения»[560]. (Здесь мы имеем прозрачный намёк на Вьетнамскую войну.) Фридмен считал, что правительства и центральные банки должны обеспечить стабильный и предсказуемый уровень роста денежной массы и тем самым «создать прочную основу для развития экономики»[561]: «Наша экономическая система будет работать наилучшим образом тогда, когда производители и потребители, наниматели и работники смогут заниматься своими делами в полной уверенности, что средний уровень цен и дальше будет вести себя предсказуемо и, желательно, будет сохранять высокую стабильность»[562]. В частности, Фридмен подчёркивал, что надежда поддерживать полную занятость ценой ограниченной инфляции, — это опасная химера. Напротив, утверждал он, такая политика снизит инфляцию лишь в краткосрочной перспективе, но потом вызовет высокую и длительную инфляцию, которая пагубно скажется на занятости, заработной плате и экономической стабильности.

Выступление Фридмена в Американской экономической ассоциации вызвало фурор и стало одним из самых важных экономических заявлений XX в. На него тут же обратили внимание по другую сторону Атлантики такие известные английские обозреватели и экономисты, как Питер Джей, Сэмюел Бриттен и Алан Уолтерс. Все они играли первостепенную роль в распространении монетаристских идей в Англии. В частности Норман Ламонт говорил, что ознакомился с идеями Фридмена благодаря статье Уолтерса «Денежный бум и спад» (публикация Института экономических дел, 1970), в которой идеи Фридмена примерялись к английскому экономическому опыту[563].

Выступление в Американской экономической ассоциации содержало острую критику ошибок кейнсианского управления спросом и собственный рецепт Фридмена, казавшийся простым и заманчиво безболезненным. «Монетарная история Соединённых Штатов» выполняла другую, хотя и параллельную задачу. В ней были собраны эмпирические данные, которые показывали значение денежной массы и её регулирования монетарными властями в истории США. Книгу критиковали за то, что Фридмен и Шварц приводили данные выборочно, и за то, что Фридмен не ссылался на Кейнса. В частности, Гарри Джонсон, канадский теоретик денежного обращения и коллега Фридмена по Чикагскому университету (кроме того, он, работал в Лондонской школе экономики) полагал, что Фридмен принял многие элементы кейнсианской революции, но не признал этого открыто.

Как показывает нижеследующая переписка, Фридмен в своё оправдание постарался объяснить, какие идеи Кейнса он воспринял, а какие нет, и в чём между ними разница: «Из сказанного выше следует, что ваше утверждение, будто «введение процентных ставок в функцию рыночного спроса на деньги означает признание кейнсианской революции и критики Кейнсом количественной теории» представляется мне просто ошибочным. Ведь очевидно, что Ирвинг Фишер прекрасно сознавал влияние процентных ставок на скорость обращения, и большинство экономистов классической школы тоже это понимали. В моей теоретической работе «Количественная теория денег: новая формулировка» я безусловно признаю роль процентных ставок в функции рыночного спроса на деньги, но при этом совершенно не принимаю ни кейнсианскую революцию, ни выпады Кейнса против количественной теории. Думаю, вы смешиваете две вещи: признание роли процентных ставок и признание особой ловушкой ликвидности, с помощью которой Кейнс описывал функцию спроса в период глубокой депрессии. Признать последнее действительно означает принять кейнсианскую критику количественной теории. Признать первое ничего подобного не означает»[564].

В ответ Джонсон представил список своих возражений и высказал мнение, что Фридмен просто не хочет признать важность и значимость Кейнса для своей работы по макроэкономической истории и теории: «b) Это [введение процентных ставок в функцию спроса на деньги] как раз и можно считать основополагающим воздействием кейнсианской революции. Напротив, связывать имя Кейнса с ловушкой ликвидности, я думаю, просто безосновательно, потому что, насколько я помню, он говорил о ней только как о возможности. Насколько мне известно, все дискуссии об этой ловушке — это чисто американское явление 1930-х годов, и они были своего рода теоретическим полигоном или основным пунктом, на котором пробовали свои силы сторонники налогово-бюджетной (фискальной) политики и сторонники денежно-кредитной политики, или, если называть вещи своими именами, полемизировавшие друг с другом «либерально»-кейнсианские демократы и радикально-антикейнсианские республиканцы. А главное достижение Кейнса, на мой взгляд, — это введение понятия простой макроэкономической системы общего равновесия, в которой денежная и реальная переменные взаимодействуют, а не разведены в классической дихотомии[565]. Я считаю, что эта модель особенно подходит для анализа краткосрочных процессов, и знаю, что при правильных посылках она даёт безукоризненные результаты. Тем не менее денежная теория, как она сейчас обычно понимается и преподаётся, формулируется в терминах подобного рода системы, хотя после Патинкина и других мы формулируем её не так, как Кейнс, а в терминах товаров, денег, облигаций и рынков труда»[566]. Далее Джонсон писал: «d) Я не нуждаюсь в ваших наставлениях по поводу Ирвинга Фишера и других классических авторов; ваша новая формулировка количественной теории сделана так искусно, что в ней нет ни слова о вкладе Кейнса в теорию спроса на деньги и (насколько я помню) даже ни единого намёка на то, что Кейнс вообще существовал. Но это равносильно избавлению количественной теории от ответственности за объяснение цен, что сами же сторонники количественной теории и дезавуировали, когда заявили, что она могла это делать в прошлом»[567].

Предметом разногласий был ракурс, в котором Фридмен интерпретировал Кейнса, т.е. важность различия между тем, что мог бы сказать сам Кейнс в обстановке 1960–1970-х годов, и огрубленной версией его идей, распространяемой кейнсианцами в США и в Англии. Именно эту версию и атаковал Фридмен. Концепция тонкой настройки была вольной экстраполяцией идей Кейнса, а отнюдь не его собственным предложением. Как мы видели, Кейнс скептически относился к адекватности экономической и финансовой информации и, соответственно, к возможности точных расчётов в экономической политике. Спор этот касался многих вопросов, и, пожалуй, можно предположить, что Кейнс — если принять во внимание бюджетные выкладки 1941 г., а также соображения Кейнса по поводу важности проблемы инфляции и его способность реагировать на новые реалии, — вполне вероятно, согласился бы с некоторыми положениями концепции Фридмена, но вряд ли согласился бы с его рецептами.

Кроме того, Джонсон раскритиковал методы Фридмена и Шварц и сформулировал общий упрёк в адрес неолиберальных теоретиков, которые обычно строят свои рассуждения исключительно на презумпции рационального эгоистического интереса, словно у людей нет никаких иных важных источников мотивации: «Такой узконаправленный подход раздражает всех известных мне людей, которые привыкли считать, что модель должна быть настоящей моделью, т.е. что нужно учитывать и вносить в неё главные действующие отношения и нельзя строить её на основе одного доминирующего или якобы доминирующего отношения, дополненного ситуативными деталями. <…> Во всём этом нам неприятна ваша привычка настаивать, что наипростейшие модели каждого типа нужно сопоставлять друг с другом именно в такой манере. Со своей стороны, мы (особенно люди с эмпирическим уклоном) придерживаемся того взгляда, что если уж для более полного объяснения реальности нужно выстраивать более сложную схему отношений, то этим и следует заниматься»[568]. Фридмен (как и другие, например Джеймс Бьюкенен, Гордон Таллок и Джордж Стиглер) испытывали искушение преуменьшать или игнорировать то, что не вписывалось в их объяснительные модели. Питер Бауэр, английский экономист, член Общества Мон-Пелерен и сотрудник Института экономических дел, тоже задавался вопросом о том, насколько чикагские и виргинские модели можно применить к политике и государственной сфере (на чём, как мы помним, настаивали Стиглер, Бьюкенен и особенно Гэри Беккер в рамках их теории общественного выбора): «Ещё один вопрос, по которому я очень хотел бы получить от вас пояснения, это использование экономических способов мышления для объяснения политического поведения. Я не ставлю под сомнение полезность этого метода в определённых контекстах политического поведения. Однако я думаю, что возможности его более скромны, чем считаете вы, Гэри Беккер и др.»[569]

Как талантливый публицист Фридмен был мастером хлёсткой фразы; так, например, он провозгласил, что инфляция всегда и везде была денежным феноменом. Имонн Батлер из Института Адама Смита считает, что трансатлантический прорыв неолиберальной политики во многом был плодом усилий Фридмена. По словам Батлера и его коллеги Мэдсена Пири (оба они были рьяными почитателями Фридмена):

«…в США были, к счастью, такие люди, как Эд Фелнер в «Наследии», и ещё кое-кто, Американский институт предпринимательства, а у нас Институт экономических дел, и сами мы здесь [в Институте Адама Смита], которые упорно работали и продумывали свою политику в те времена, когда социализм был на подъёме. И знаете, некоторые наши идеи, а пожалуй, и большинство из них тогда воспринимались как чистая несуразица, а сейчас они самый мейнстрим…

[Мэдсен Пири:] Но альтернатива уже тогда была готова…

[Батлер продолжает:] Да, альтернатива была готова, это верно…

[Пири:] Мы, в отличие от других, не говорили: «Слушайте, а ведь либеральный консенсус распался, и что же нам теперь делать?» Нет, мы уже точно знали, что собираемся делать…

[Батлер:] Да, и я думаю, большая заслуга в этом деле по справедливости принадлежит Фридмену, потому что он работал не покладая рук, он был просто фантастическим лектором, всё время выступал на всех этих собраниях и всевозможных мероприятиях, и именно ему мы многим обязаны [за перемены в интеллектуальном и политическом климате].

[Пири:] Да, он выступал в интеллектуальном плане просто и убедительно и в эмоциональном здорово»[570].

Фридмен неутомимо распространял свои идеи с помощью трансатлантического, действительно международного сообщества неолиберальных аналитических центров, в первую очередь таких, как Институт экономических дел в Англии, Американский институт предпринимательства, Фонд «Наследие», Институт Гувера и Институт Катона в США. Кроме того, его идеи транслировались ведущими средствами массовой информации; в частности, он выступал в телепередачах «Встреча с прессой» в США и «Денежная программа» в Англии (об этом речь пойдёт в следующей главе). Обманчивая лёгкость, с которой усваивались его идеи и изречения, отчасти объясняется их политической привлекательностью. Но подобное упрощение таило в себе и риск превратного их понимания.

Умение Фридмена доступно излагать сложные экономические темы даёт повод затронуть весьма интересный вопрос о соотношении экономической теории с политикой. Когда политик прибегает к теории, он делает это с оглядкой на необходимость быстро предлагать простые решения и учитывать пожелания своего электората. Теоретики, со своей стороны, убеждены, что их идеи будут работать лишь при условии, что их применяют в полном объёме и надлежащим образом. Неолиберализм был особенно убедительной теорией, почти предметом веры, для тех, кто искренне полагался на свободный рынок и его возможности. Когда экономика начала проседать под гнётом стагфляции, денежная теория и рыночные рецепты, которые предлагал Фридмен, охотно воспринимались как готовая к применению и убедительная альтернативная стратегия. Конечно, не один Фридмен считал первоочередной задачей экономической политики перенос внимания с полной занятости на подавление инфляции. Но поскольку кейнсианская экономическая элита к тому времени утратила доверие публики и политиков, было неважно, осознают или нет эту задачу экономисты-немонетаристы или даже бывшие кейнсианцы. А Фридмен предлагал целый набор предписаний для экономической политики, которые тут же можно было начинать внедрять. Эти технические рекомендации пробили дамбу кейнсианского доминирования, и чикагская неолиберальная философия хлынула сквозь неё. Монетаристская макроэкономика Фридмена и другие концепции, например теория захвата регуляторов, выдвинутая Джорджем Стиглером, проложили путь и для случившегося в конце концов прорыва неолиберальной политики. Как в Англии, так и в США с 1980-х годов и далее происходил вброс рыночных идей во все сферы социально-экономической политики. Но почему долгому буму пришёл конец?

Надвигающаяся гроза

Питер Джей объяснял это так: «После войны, во всяком случае в англосаксонском мире, шёл реальный интеллектуальный процесс, складывалось самосознание этакого кейнсианского консенсуса, гораздо более оптимистичного и уверенного в себе, чем сам Кейнс когда-либо считал возможным (хотя сам он был достаточно самоуверенным человеком). Кейнс никогда не повторил бы сделанных от его имени заявлений о том, на что способно управление спросом. Я думаю, события 1960–1970-х годов окончательно подорвали эту уверенность»[571]. Стратегия Кеннеди-Джонсона забуксовала после 1968 г.[572] По мнению Томаса Кейриера, этот год положил конец кейнсианскому эксперименту с экспансионистским стимулированием. Вину за внешний дефицит конца 1960-х годов «возлагали на растущие расходы на Вьетнамскую войну», но хотя это и сыграло важную роль, подверглась критике и внутренняя фискальная безответственность: не было ни сокращения государственных расходов, ни повышения налогов. «К 1968 г. влияние кейнсианских советников настолько упало, что их рекомендации в сфере экономической политики попросту игнорировались. Несмотря на несомненный успех их эксперимента, политика возвращала себе контроль над федеральным бюджетом»[573]. Кейриер считает, что кейсианские методы в значительной мере обеспечили стабильный рост американской экономики в 1960-е годы. Однако, отмечает он, приход к власти Никсона ознаменовал начало постепенного отказа от них.

В заключение уместно будет предоставить слово биографу Кейнса, Роберту Скидельски, который оценивает результаты кейнсианского эксперимента несколько иначе. Размышляя о закате золотого века 1950–1960-х годов, он видит его причину в «крахе кейнсианской стратегии управляемого бума, крахе, который оказался неизбежным»[574]. США, полагает Скидельский, ответственны за то, что, пользуясь положением доллара как наиболее устойчивой валюты, задавали темпы инфляции всем остальным членам системы фиксированных курсов: «Поколение кейнсианцев, пришедшее во власть в 1960-х годах, называло фискальный консерватизм времён Трумэна — Эйзенхауэра некейнсианским. Но это было неверным толкованием кейнсианской революции. Собственный рецепт Кейнса состоял в том, чтобы устанавливать ставки налогов, обеспечивающие такой уровень безработицы, который совместим с низким уровнем инфляции. Он решительно отошёл от докейнсианской фискальной ортодоксии, которая не обращала внимания на «состояние торговли». Следует отметить, что реальный вклад кейнсианской политики в золотой век состоял отнюдь не в стимулировании совокупного спроса. Он состоял в сдерживании инфляции такими методами, которые не приводят к прекращению вечного бума»[575].

Но по мере того как в 1960-х годах бюджетная дисциплина слабела, экономисты-кейнсианцы, консультировавшие президента Кеннеди, стали приходить к убеждению о приближении рецессии. Они считали, что нужны дополнительные стимулы, ибо страшились экономической и политической мощи Советского Союза. Сложились благоприятные условия для снижения налогов при Кеннеди и Джонсоне, для программ Войны с бедностью и Великого общества середины и конца 1960-х годов: «Американский экономист Роберт Триффин сформулировал известный «парадокс Триффина»: мир нуждается в создании валютных резервов, основой которых может быть только доллар; вместе с тем правительство США, насыщая всю систему конвертируемыми долларами, не только провоцирует мировую инфляцию, но и подрывает доверие к собственной валюте. Развитие этой «парадоксальной» ситуации можно было бы оттягивать, если бы Америка не втянулась во Вьетнамскую войну. Но содержание крупного военного контингента, наложившееся на программы «Великого общества», в конце 1960-х годов вызвало отток золота из Форт-Нокса». И как только, продолжает Скидельски, «инфляционные ожидания были встроены в глобальную систему, налогово-бюджетная политика стала бессильной. Для борьбы с инфляцией уже нельзя было использовать повышение налогов, поскольку профсоюзы потребуют повышения заработной платы для компенсации уменьшения оплаты труда за вычетом налогов; снижение налогов ради стимулирования экономики приведёт только к росту цен. Когда в 1971 г. краткосрочный долг США превысил золотые запасы, правительство приостановило конвертируемость доллара в золото и отпустило доллар в свободное плавание. Бреттон-Вудская система рухнула, инфляция вырвалась на свободу, и долгий бум закончился»[576]. В плане экономической стратегии в Англии и США главным последствием этого медленного процесса была дискредитация кейнсианских экономистов и советников. Сложилось стойкое впечатление, что их идеи продемонстрировали полную неспособность справиться с изъянами системы. В результате была подорвана репутация кейнсианской политической элиты. Этот процесс медленно развивался в 1970-х годах, и в то время его итоги невозможно было предсказать.

Глава 6. Экономическая стратегия: неолиберальный прорыв, 1971–1984 гг.

Те мнимые глубокие различия между правительствами и партиями, которые так любят изобретать политические обозреватели из школы «спортивных «комментаторов», не имеют практически никакого отношения к реальности и сущностной преемственности политики и действий разных правительств. Следует отметить, что все добродетели финансового «реализма» и финансовой дисциплины, которые с некоторых пор стали ассоциироваться — либо как добродетели, либо как пороки — с [английским] правительством после 1979 г., на самом деле решительно, авторитетно и официально провозглашались ключевыми приоритетами прежних правительств.

Питер Джей «Кризис западной политической экономии»

В 1970-е годы экономический кризис предопределил грандиозный успех трансатлантической неолиберальной политики. В то время как Англия и США переживали стагфляцию — сочетание высокой безработицы, высокой инфляции и низкого или нулевого экономического роста, — политические лидеры и лица, отвечавшие за социально-экономическую политику, впервые после Второй мировой войны задумались об экономической политике, способной составить реальную конкуренцию кейнсианскому управлению спросом. Плачевный конец Бреттон-Вудской международной денежной системы, два скачка нефтяных цен в 1973 г. и в 1979 г., Вьетнамская война, Уотергейский скандал с прослушиванием штаб-квартиры Демократической партии в Вашингтоне по распоряжению руководства администрации Никсона и с санкции самого президента, заём, запрошенный Англией у МВФ в 1976 г., фактический крах трудовых отношений в Англии, провал политики регулирования цен и доходов, на которую Англия и США сделали ставку в борьбе с инфляцией, — всё это привело к возникновению политического вакуума, и его начали заполнять неолиберальные идеи. В предыдущих главах я рассказал о том, как трансатлантическое сообщество людей, организаций и бизнеса насыщалось альтернативной системой диагнозов и рецептов, способной удовлетворить потребность политических лидеров в новом подходе. Подобно тому как это было в 1932 и 1945 г., в 1970-е годы возник тот редкий момент, когда фрагменты политического и экономического пазла были беспорядочно разбросаны, и требовалась кропотливая работа, чтобы возвратить каждый на своё место.

Успех монетаризма Милтона Фридмена и практическое использование его вариантов в экономической политике Англии и США, начиная со второй половины 1970-х годов, выходили далеко за пределы технических нюансов денежной и фискальной политики[577]. Монетаристские идеи, как казалось, открывали альтернативный способ управления развитой экономикой — способ, основанный на возвращении к чистым принципам свободного рынка. Однако эта надежда основывалась на слиянии монетаризма с теоретически самостоятельной системой доводов в пользу превосходства рынка над государственным вмешательством в экономику. Теоретическую программу освобождения рынков — посредством либерализации, снижения налогов, дерегулирования и приватизации — стали называть реформой стороны предложения, чтобы противопоставить её кейнсианскому управлению спросом. Одним из первых примеров использования рыночных решений на макроэкономическом уровне стал переход (после 1971 г.) от фиксированных курсов к плавающим, за что Фридмен агитировал с 1950-х годов. Другим примером, тоже на макроэкономическом уровне, стало растущее признание (вторившее идеям Джорджа Стиглера, изложенным в главе 3) провалов государственного регулирования. Равным образом, политики искали способы увеличить долю частного сектора и частной собственности в ключевых сферах социальной политики, прежде всего жилищной и городской политики. Это, как предполагалось в теории, открыло бы дополнительные рыночные возможности для бедных и неимущих групп населения как в плане предоставления услуг, так и в плане создания рабочих мест (об этом речь пойдёт ниже). Рыночные механизмы должны были создать альтернативу государственному социальному обеспечению, государственным пособиям и субсидиям. Обозреватели, оценивавшие программы консервативного правительства Тэтчер и республиканской администрации Рейгана, задним числом объединили эту политику активизации предложения с монетаристским анализом провалов управления спросом. Но на самом деле это были разные вещи.

В конце 1970-х годов склонность к новой макроэкономической стратегии в равной мере проявляли все партии. Лейбористская партия при премьер-министре Джеймсе Каллагэне и министре финансов Денисе Хили (и, по всей видимости, даже ещё раньше, в конце 1960-х годов, в период кратковременного замещения должности министра финансов Роем Дженкинсом), пусть и неохотно, но перешла в 1976 г. к финансовой дисциплине, которую можно назвать монетаристской[578]. Точно также поступил и президент-демократ Джимми Картер: будучи по натуре фискальным ястребом, он отказался от политики бюджетной экспансии и в 1979 г. назначил главой Федерального резерва экономического технократа Демократической партии Пола Волкера вместо Уильяма Миллера, придерживавшегося более или менее кейнсианских убеждений (в 1983 г. Рональд Рейган назначил Волкера вторично). Волкер реформировал денежную политику Федерального резерва: ввёл целевые ориентиры по денежной массе и в течение трёх лет поддерживал высокие процентные ставки, чтобы победить «Великую инфляцию», свирепствовавшую в конце 1970-х годов. Кроме того, Джимми Картер предпринял первые значительные шаги по дерегулированию воздушного и наземного транспорта и частично финансового сектора. Первые ручейки дерегулирования позже превратятся в мощную волну, которая в последние два десятилетия XX в. сметёт регулирование с крупных сегментов экономики. Но часто забывают, что начало было положено при Картере.

В 1970-е годы перемены в экономической политике были постепенными в силу сложившихся тогда особых условий. Окончательное доминирование рыночных принципов в социальной и экономической политике сложилось только после избрания Рейгана и Тэтчер, а в конце 1970-х годов эта тенденция ещё не приобрела устойчивого характера. В то время руководство Лейбористской и Демократической партий уже признало справедливость технических экономических доводов против кейнсианского управления спросом и тонкой настройки — по крайней мере в том виде этих последних, в каком их практиковали английские и американские политики. Лейбористская партия в 1969 г. даже попробовала (но неудачно) реформировать профсоюзы. Но то, что произошло после 1979 и 1980 гг., ни в коем случае не было неизбежным. Конец 1960-х — начало 1970-х годов принесли с собой целый ряд экономических потрясений, которые подорвали послевоенную международную денежную систему и вытолкнули мировую экономику в бурные воды. В силу этих обстоятельств и началась финальная стадия фундаментально сдвига экономической стратегии в Англии и США, и именно по этой причине неолиберальные идеи нашли радушный приём.

Медленный крах послевоенного бума, 1964–1971 гг.

В Англии лейбористы Гарольда Вильсона обошли консерваторов Алека Дугласа-Хьюма (в 1963 г. Хьюм сменил Макмиллана на посту премьер-министра) и в 1964 г. с небольшим отрывом победили на выборах. Лейбористское правительство пошло дальше в направлении индикативного планирования по модели французского «дирижизма», к которой впервые обратился министр финансов — консерватор Реджинальд Модлинг[579]. В 1961 г. консерваторы учредили плановые органы — Национальный совет по экономическому развитию (NEDC, в просторечии «Недди») и его региональные подобия (маленькие «недди»). Вдохновлённый образом французского Экономического и социального совета, Вильсон в 1964 г. создал Министерство экономики во главе со своим заместителем Джорджем Брауном; этому второму плановому органу предстояло бросить вызов власти казначейства. Согласно общему замыслу, правительство, промышленность и профсоюзы должны были общими усилиями решать экономические проблемы и планировать долгосрочный экономический рост[580].

В письме английскому экономисту и члену Общества Мон-Пелерен Питеру Бауэру Милтон Фридмен выразил глубокое сожаление по поводу направленности английской политики и особенно по поводу тяги Модлинга и Вильсона к усилению государственного планирования: «Происходящее в Англии просто удручает. У меня была надежда, что Англия как завела нас в тупик нынешней политики, так и возглавит выход из него, но сейчас для этой надежды, по-видимому, мало оснований»[581]. Бауэр ответил, что «результаты консерваторов [на выборах 1964 г.] были плачевными», что, по его мнению, партия, видимо, «полностью потеряла связь с миром идей» и что при встрече он охотно поделится своими соображениями о выборах и их последствиях[582]. Встреча произошла на очередном заседании Общества Мон-Пелерен. Этот обмен мнениями свидетельствует, что корреспонденты прекрасно знали мысли друг друга и положение в их странах; они ощущали идейную общность и причастность к совместной борьбе. Джордж Шульц прекрасно рассказал о том, как собрания Общества Мон-Пелерен укрепляли связи между его членами из разных стран и давали возможность проверить, «что работает, а что нет»[583]. Трансатлантическое сообщество работало почти как своего рода Неолиберальный интернационал.

Подобно тому как убедительная победа Линдона Джонсона в 1964 г. укрепила американский «либерализм» Нового курса, победа лейбористов на выборах 1966 г., обеспечившая им дополнительные 96 мест в парламенте, ознаменовала собой продолжение успеха английской социал-демократии. Однако в 1967 г., как и в 1924 г., 1931 г. и 1949 г., лейбористское правительство столкнулось с экономическими неурядицами из-за финансового кризиса — на сей раз по той причине, что ему не удалось предотвратить девальвацию фунта стерлингов. Министр финансов Джейми Каллагэн не видел иного выхода, кроме девальвации, после атаки на фунт стерлингов на валютных рынках. Это был очередной из множества кризисов платёжного баланса, которыми наполнены послевоенные годы[584]. И так уже сильно подмоченная экономическая репутация лейбористов пострадала ещё сильнее, когда затрещало вообще все здание правительственной политики. Словно репетируя то, что произойдёт в 1976 г., новый министр финансов Рой Дженкинс (Каллагэн подал в отставку, но его уговорили перейти в Министерство внутренних дел) после получения займа от МВФ в 1968 г. все три последние года лейбористского правительства поневоле проводил жёсткую налогово-бюджетную политику. Жёсткая финансовая и фискальная дисциплина Дженкинса позволила ненадолго добиться активного торгового баланса. Правда, небольшой дефицит вернулся к выборам 1970 г., которые неожиданно выиграли консерваторы Эдварда Хита.

Пожалуй, самой важной экономической проблемой конца 1960-х годов и в США, и в Англии была неустойчивость международной денежной системы. Среди членов Общества Мон-Пелерен не было полного единодушия относительно того, какая международная денежная политика наиболее целесообразна. Хайек выступал за золотой стандарт, считая его наилучшим внешним гарантом финансовой дисциплины, необходимой для поддержания бюджетной и денежно-кредитной умеренности (правда, позже в брошюре, написанной в 1976 г. для Института экономических дел, он предложил некую разновидность свободной банковской деятельности, основанной на конкуренции валют)[585]. Фридмен считал, что в принципе это хорошая идея, но практически реализовать её можно только в том случае, если все крупные западные страны придут к согласию, что, по его мнению, было крайне маловероятно[586]. А Лайонел Роббинс не имел определённого решения. Он не возражал против ситуативной корректировки валютных курсов, заметив в письме к Фридмену: «В чём наши позиции явно расходятся — это в отношении к дилемме: полная свобода или фиксированные курсы». Роббинс сомневался, что плавающие курсы будут, как утверждал Фридмен, «истинно либеральным решением»: «Я, со своей стороны, не считаю, что принудительное внешнее вмешательство в частную свободу договора необходимо антилиберально. Моё понимание либерализма исходит из того, что судить об этих вещах нужно по их достоинству. Я только хочу сказать, что аргументы в пользу свободных обменных курсов нужно оценивать сами по себе, не подпирая их допущениями о благотворности свободного рынка»[587]. Фридмен ответил, что аргументы в пользу плавающих курсов как раз и основаны на достоинствах, а не на либеральной идеологии.

Бреттон-Вудская система рухнула под бременем расходов на Вьетнамскую войну, сокращения американского золотого запаса и роста затрат на программы Линдона Джонсона по борьбе с бедностью. В 1971 г. президент Никсон вынужденно отпустил доллар в свободное плавание и приостановил размен доллара на золото. Так начался эксперимент с регулированием заработной платы и цен, крайне непопулярный среди неолиберальных экономистов и обозревателей. Формально регулирование было введено ради борьбы с ускорением темпов инфляции; но он давал Никсону электоральные выгоды, поскольку помогал формировать публичный образ президента, который крепко держит бразды правления в разгар международного экономического кризиса[588]. В 1972 г. Англия последовала примеру США и отпустила фунт стерлингов[589]. Система фиксированных курсов, скреплявшая международную экономику с 1945 г., почила в бозе.

Таким образом, в итоге было принято предложенное Фридменом для денежной системы рыночное решение, но не столько потому, что его предложил Фридмен, сколько в силу действия глобальных экономических факторов. Как сказал сам Фридмен, «более двадцати пяти лет я и мои единомышленники убеждали всех в преимуществах плавающих курсов. Но это решительно ни на кого не действовало — до тех пор, пока грубая сила событий не привела к валютному кризису. Бреттон-Вудская система фиксированных курсов очевидно устарела, поддерживать её было невозможно. Но людям вообще свойственно цепляться за старое. Никто не любит перемен, все хотят жить по заведённому порядку и решаются поменять что-то только тогда, когда жизнь заставляет. Но когда приходит время перемен, когда старая система фиксированных курсов рушится, что мы видим? Мы видим, что уже давно есть готовая альтернатива, которой можно воспользоваться, а есть она потому, что мы постоянно твердили о плавающих курсах, обсуждали их преимущества, анализировали проблемы, которые это может принести, и как это будет работать. То же самое относится к росту налогового бремени, к негативной реакции на усиление регулирования, которые уже дают о себе знать. Здесь тоже нашлись теоретики, которые уже наметили рыночные альтернативы, и это значит, что эти альтернативы перешли сейчас в разряд реально возможного. Они готовы к использованию. Вот именно в этой подготовительной работе, а не в произведении фундаментальных перемен, по-моему, и заключается настоящая роль теоретика»[590]. Фридмен признавал, что менять политику заставляют события и кризисы. Но он считал обстоятельством принципиально важным, что альтернативные варианты экономической политики разрабатываются, пропагандируются и находятся наготове, чтобы политические лидеры могли воспользоваться ими под давлением обстоятельств.

Второй крупной проблемой конца 1960-х годов стала инфляция. В США Ричард Никсон, вступивший в должность президента в январе 1969 г., применил эфемерную антиинфляционную стратегию, основанную на кейнсианской тонкой настройке[591]. Но борьба с инфляцией явно оставалась вторичной целью по сравнению с полной занятостью. Собственно, то же самое было и при английских консервативных правительствах 1950–1960-х годов, и при кратковременном премьерстве Эдварда Хита в начале 1970-х годов. Кеннет Коул, заместитель помощника президента по внутренним делам, писал Никсону в ноябре 1969 г: «Наша стратегия должна быть сосредоточена на достижении полной занятости и стабильного экономического роста; мы должны без резких движений в экономической политике стремиться к сбалансированному бюджету или небольшому профициту при полной занятости. Базовая экономическая цель, полная занятость, не должна отступать на второй план перед задачей иметь умеренный профицит бюджета. Также важно решить, согласуется ли текущая денежно-кредитная политика с долгосрочным планом экономической политики. Текущий курс денежно-кредитной политики, как представляется, в высшей степени напоминает тот, который проводится по «старой» стратегии; он может создать такого рода нестабильность, которой мы стремимся избежать. Проще говоря, меморандум д-ра МакКракена [председателя совета экономических консультантов при Никсоне] предлагает более стабильную долгосрочную налогово-бюджетную и денежно-кредитную политику, тогда как наша денежно-кредитная политика всё ещё подвержена сильным колебаниям, характерным для политики последних нескольких лет. Поэтому очень важно хорошо продумать процесс, с помощью которого мы рассчитываем завершить переход от текущей политики к более сдержанной долгосрочной политике»[592]. При Никсона Белый дом жил по кейнсианским рецептам (президент как-то раз во всеуслышание заметил: «Все мы сейчас кейнсианцы»), хотя Милтон Фридмен и другие монетаристы настоятельно советовали избрать другую стратегию[593]. После неутешительных итогов промежуточных выборов 1970 г. Никсона беспокоили президентские выборы 1972 г., что побудило его проводить инфляционную политику, которая, подобно «Барбер-буму» в Англии (когда министр финансов Хита Энтони Барбер в 1972–1974 гг. проводил непомерно щедрую денежно-кредитную политику) имела далеко идущие последствия для будущего умеренной политики в США, особенно в Республиканской партии. Как полагает историк Аллен Мейтьюсоу, Никсон отворачивался от проблемы инфляции и продолжал все больше тратить на Вьетнам и социальные программы Нового курса, Великого общества и Войны с бедностью, упустив возможность подстроиться к кардинальным изменениям экономического климата[594]. Поэтому в 1969 г. началась рецессия, а за ней последовало расширение денежной экспансии, подготовившее почву для стагфляции 1970-х годов.

Фридмен иногда консультировал Никсона. Например, в июне 1971 г. он и Джордж Стиглер приехали в Белый дом, чтобы обсудить экономическую ситуацию[595]. Также они вместе с Уильямом Бэруди из Американского института предпринимательства были приглашены на официальный обед в Белом доме, устроенный по случаю визита английского премьера Эдварда Хита в декабре 1970 г.[596] Но Фридмен, конечно, не мог оказать никакого заметного влияния на экономическую стратегию президентской администрации. Главными экономическими экспертами для Никсона были председатель совета экономических консультантов Пол Маккракен, Джордж Шульц, последовательно занимавший посты министра труда, директора Административно-бюджетного управления и министра финансов, и Герберт Стейн, в 1972 г. сменивший Маккракена (ещё одной важной фигурой был председатель Федерального резерва Артур Бёрнс). Переписка Фридмена с сотрудниками Никсона оставляет впечатление, что Фридмен выступал в роли наблюдателя, к которому почти не прислушивались. Тем не менее в 1970-е годы он регулярно писал заметки об экономической ситуации и посылал их в аппарат Никсона, а затем Форда.

В 1970 г. Фридмен предупреждал Никсона об опасных последствиях непредсказуемой и непостоянной денежно-кредитной и бюджетной политики. Хотя Фридмен не имел влияния и был не согласен с инфляционной политикой президента, он, несомненно, считал своим долгом поддержать действующую администрацию: «Углубление рецессии очевидным образом неблагоприятно скажется на наших электоральных шансах на предстоящих осенних выборах. И чем это будет становиться очевиднее, тем сильнее будет (несомненно, уже ощущаемое) давление с целью устранить все препятствия в плане государственных расходов, значительно увеличить бюджетный дефицит и убедить Федеральный резерв быстрее наращивать денежную массу»[597]. Но именно в этом направлении и пошли после выборов Никсон и его советники: к этому их подталкивали циничный оппортунизм и теоретическая путаница. При обсуждении экономической политики Фридмена рассматривали как рядового участника, но отнюдь не как носителя уникального авторитета. Соответственно, скромным был и его вклад. В частности, вот что писал Пол Маккракен Никсону по вопросу жёсткой денежно-кредитной политики администрации в 1969 г.: «Милтон Фридмен опасается, что такой уровень жёсткости чреват рецессией. С другой стороны, в деловых и финансовых кругах распространено мнение, что «Вашингтон» не будет упорствовать в подавлении инфляции и можно принимать решения исходя из того, что инфляция не ослабеет. Таким образом, любое открытое послабление в денежно-кредитной политике многими будет расценено как сигнал к тому, что мы опять вступаем в игру»[598]. Эти слова свидетельствуют о двух вещах: с одной стороны, администрация в первые годы достаточно серьёзно относилась к инфляции, а с другой — придерживалась кейнсианских взглядов на дефляцию, противоположных идеям Фридмена о важности объёма денежной массы. Как мы видели, Фридмен пропагандировал простую и оптимистичную мысль: стабильная денежная политика и контроль над ростом денежной массы излечат все болезни. А администрация Никсона практиковала кейнсианское сдерживание денежно-кредитной и бюджетной политики в зависимости от конкретных ситуаций и прогнозов. Но сами кейнсианцы пессимистически оценивали перспективы такой политики в плане безработицы; отсюда и возник «альтернативный вариант» в виде регулирования заработной платы и цен.

Фридмен писал Никсону, что «резкое ослабление [денежно-кредитной политики] приведёт к катастрофе». По его мнению, «долгосрочные экономические последствия сделают 70-е годы ещё более инфляционным десятилетием, чем были 60-е, с более высокими процентными ставками и почти неизбежным расширением и закреплением всевозможных мер государственного регулирования». «В политическом же плане, — считал Фридмен, — мы получим чуть более высокие шансы в 1970 г., но заплатим за это резким ухудшением шансов в 1972 г. [кто-то, возможно сам Никсон, подчеркнул эту фразу и написал «правильно»]»[599]. Предсказание Фридмена оказалось замечательно точным: 1970-е годы стали гораздо более инфляционным десятилетием, а Никсон предпринял те меры, которых опасался Фридмен. Сам же Фридмен советовал «придерживаться текущей политики умеренной денежно-кредитной экспансии, сосредоточить усилия на сдерживании инфляции и принять рецессию как неизбежную плату за прежние ошибки — инфляционную ошибку 1964–1968 гг. и дефляционную ошибку второй половины 1969 г.»[600]

Фридмен выступал за жёсткую денежно-кредитную политику, суть которой состоит в постепенном и предсказуемом наращивании денежной массы с целью взять инфляцию под контроль. Он признавал, что при таком курсе рост безработицы неизбежен, но считал свой подход принципиально правильным. Президенту он рекомендовал следующее: «Нужно заложить основу уже сейчас, нужно избегать заявлений, подобных тому, о котором сообщил сегодня «Wall Street Journal»: «Представители Белого дома твёрдо заявили, что администрация не допустит значительного или продолжительного повышения уровня безработицы». Ведь это обещание всё равно выполнить невозможно. Упор нужно делать на решимости обуздать инфляцию даже высокой ценой, за счёт роста безработицы, и на мерах, которые Вы уже предложили для смягчения положения безработных. Страна в большом долгу перед Вами за политическое мужество, которое Вы проявили в борьбе с инфляцией и особенно в противодействии лёгкому, но ошибочному решению — введению прямого регулирования цен и заработной платы. Успех не за горами, но чтобы пожать плоды проводимой до сих пор политики, потребуются неизменная решимость и политическое мужество»[601]. Если отвлечься от экономических достоинств подобных советов, выслушивать их было неприятно любому политику, и в первую очередь Никсону.

Алан Гринспен, руководивший тогда собственной консалтинговой фирмой Townshend— Greenspan, был согласен с прогнозами Фридмена. Он тоже считал, что контролирование цен и заработной платы — а именно в нём политики и экономисты-кейнсианцы все больше видели решение проблемы инфляции — «не окажет никакого сдерживающего воздействия на инфляцию». «Кроме того, — продолжал Гриспен, — в той мере, в какой подобные меры приведут к временному сдерживанию цен и заработной платы», они «лишь создадут потенциал искусственного занижения ставок заработной платы и цен, который когда-нибудь неизбежно заявит о себе, усугубив и без того сложную проблему»[602]. Фридмен твёрдо стоял за строгую перезагрузку денежно-кредитной политики, даже если она повлечёт за собой рецессию, тем самым снижая свои шансы оказывать влияние на экономическую политику администрации. Проект ответа Никсона, составленный Маккракеном, ясно показывает, что в администрации советов Фридмена сторонились: «Полагаю, вы понимаете, что допустимые отклонения, в пределах которых должна удерживаться наша экономическая политика, очень незначительны. Мы должны стремиться к несколько более экспансионистской комбинации мер, которая позволит нам сделать дальнейшие шаги к подавлению инфляции, но при этом не ослабит экономику настолько, что ответственная экономическая политика будет скомпрометирована политически»[603]. Маккракен по-прежнему исходил из того, что администрация способна с помощью небольших и частых корректировок получать желаемые результаты в плане инфляции и экономического роста, т.е. управлять спросом, — что, с точки зрения Фридмена, было невозможно и опасно.

Стагфляция и политика в области заработной платы и цен

Между позициями администрации Никсона и правительств Гарольда Вильсона и Эдварда Хита в Англии было немало общего, — особенно после краха Бреттон-Вудской системы. И там и тут главной экономической целью считалась полная занятость. И там и тут применялось в той или иной форме регулирование заработной платы и цен (в Англии это называлось политикой регулирования цен и доходов). Наконец, повсеместно использовались кейнсианские инструменты фискального и денежного расширения и сжатия. Тем не менее те, кто в Белом доме наблюдал за английской политикой, без особого энтузиазма, а порой даже откровенно критически относились к опыту английских экспериментов по регулированию цен и доходов, предпринятых при министре финансов Джеймсе Каллагэне во второй половине 1960-х годов[604].

В меморандуме Белого дома от 1970 г. отмечалось, что английская политика регулирования доходов «в целом оценивается как ошибочная в тот период, когда она носила произвольный характер», и хотя она была частично успешной в 1966–1967 гг., когда носила нормативный характер, эту политику «не удалось продолжить, и все достижения от замораживания доходов оказались кратковременными»[605]. Помощник президента по иностранным делам Питер Питерсон в июне 1971 г. писал министру финансов Джону Коннэлли, что «Английская антиинфляционная стратегия… заслуживает изучения как пример неудачного решения»[606]. Конвергенционист и «новый правый» журналист Уильям Бакли отзывался об экономической ситуации в Англии столь же неодобрительно: «Англия платит высокую цену за экономическую иллюзию, на которой зиждется химерический социализм. Мы в Америке не очень любим национализацию — прежде всего потому, что избежали индоктринации европейским социализмом. Но мы непонятно почему даём увлечь нас в том же направлении и как-то по-своему идем к кризису, похожему на английский»[607]. Но после 1971 г. администрация вынуждена был пойти на такие же шаги. 15 августа 1971 г. типичный приспособленец Никсон, объявив о прекращении размена доллара на золото, перечислил целый ряд временных экономических ограничений, в том числе 90-дневное замораживание зарплат и цен, а также валютный контроль. При Кеннеди регулирование цен и заработной платы вводилось на добровольной основе, а Никсон впервые подвёл под него законодательную базу.

Фридмен полностью поддерживал решение отпустить доллар в свободное плавание и оставался непреклонным перед лицом слухов, что администрация не будет особенно считаться со «свободой» валюты. В письме Коннэлли в конце 1971 г. он объяснил, в чём видит опасности частичного или полного возвращения к фиксированному курсу. Это, по его мнению, всё равно, что «упустить победу, когда она уже в руках». По мнению Фридмена, «европейские центральные банки, их «попутчики» в нью-йоркских финансовых кругах и симпатизирующие восточноевропейским социалистам журналисты пугают нас страшными картинами кризиса, мировой рецессии, торговой войны и всех прочих бедствий, якобы неизбежных, если в ближайшее время не будет достигнуто соглашение о новой структуре фиксированных курсов». Это, считал Фридмен, просто такая «тактика запугивания, чтобы одурачить нас и вынудить на неразумные обещания, которые дадут иностранным государствам ничем не оправданное влияние на нас». Он безоговорочно поддержал то, «что США должны были сделать много лет назад: поставить иностранцев в то же положение по отношению к доллару, в каком находятся граждане США». Реакция валютных рынков, считал Фридмен, была «превосходной», поскольку «на смену жёсткости пришла гибкость». И, заключил он, «нам не нужно и не следует требовать от других стран никаких конкретных обязательств по валютным курсам», а со своей стороны «мы тоже не должны брать на себя никаких подобных обязательств»[608].

Как и Энох Пауэлл в Англии, Фридмен давно утверждал, что Бреттон-Вудская система не давала правильно работать свободному валютному рынку и вызывала мощный и пагубный эффект домино во всей экономике. По его мнению, система фиксированных курсов неизбежно влекла за собой неприемлемое и ненужное усиление контроля над человеческой свободой и оказывала негативное влияние на деятельность рынка. К экономическому регулированию ставок заработной платы и цен Фридмен относился иначе. Сначала он поддержал политику Никсона как целесообразный в краткосрочной перспективе метод, способный развеять инфляционные ожидания и улучшить политические перспективы президента. Подобно Фридмену, Джордж Шульц в целом выступал против регулирования, но в выступлении в Национальном пресс-клубе признал, что в политике администрации есть рациональное зерно. По его словам, «мы прибегли к регулированию в то время, когда оно скорее всего может принести пользу». «Сейчас, — утверждал Шульц, — налицо все основные предпосылки для того, чтобы сбить уровень инфляции и ускорить её снижение»[609].

Меры Никсона предназначались для временной чрезвычайной ситуации, вызванной крахом международной денежной системы и, как следствие, дестабилизацией валютного рынка. В таком виде Фридмен неохотно их признал, хотя и полагал, что сопутствующее экономическое регулирование не окажет существенного влияния на инфляцию. Он продолжал предупреждать об опасности инфляционной спирали, которую может спровоцировать чрезмерная денежно-кредитная экспансия. Он писал Коннэлли: «Существование такого количества обозревателей, дружно сетующих на то, что для стимулирования экономики не прилагаются достаточные усилия, просто немыслимо». Фридмен предостерегал, что любая попытка администрации проводить более экспансионистскую политику «вызовет в 1972 г. инфляционную ситуацию, которая будет сильно мешать переизбранию Никсона и продолжению начатой нами политики»[610].

Но к его предостережениям не прислушались. Сэмюел Бриттен, авторитетный английский экономический обозреватель и журналист «Financial Times», писал Фридмену по поводу введённого Никсоном контроля за импортом: «Вы толкуете введённые Никсоном дополнительные сборы как тактический шаг назад с целью сделать два шага вперёд. Возможно, так оно и есть. Но я присутствовал на заседании МВФ и должен сказать, что со стороны других стран наблюдается кризис доверия. Некоторые представители допускают, что дополнительные сборы — это переговорное оружие, но другие убеждены, что эти сборы и тому подобное пользуются внутренней популярностью и сомневаются в искренности заявлений Коннэлли. Я лично считаю правильным верить, что человек говорит то, что он действительно думает»[611]. Однако вера Бриттена подверглась испытанию, когда администрация начала раз за разом продлевать регулирование заработной платы и цен и поощрять экспансионистскую денежно-кредитную политику Федерального резерва. В результате временные меры — замораживание ставок заработной платы и цен, — рассчитанные только на три месяца, растянулись с 1971 по 1974 г. Весной 1973 г. Фридмен окончательно убедился, что регулирование будет продолжаться, и призвал Шульца подать в отставку[612].

В 1975 г. он изложил Бриттену свои возражения против регулирования заработной платы и цен, комментируя английскую «дилемму»: «У меня нет сомнений, что в конечном счёте регулирование гораздо опаснее инфляции. И я всегда утверждал, что открытая инфляция куда менее опасна, чем загнанная вглубь. Но сейчас я хочу сказать о другом. Я не уверен, что у вас есть альтернатива. Пока темпы инфляции быстро растут, отменить регулирование, боюсь, будет невозможно. Общественное давление с требованием восстановить его будет огромным. Поэтому, боюсь, единственно эффективной политикой может быть только сочетание мер по укрощению инфляции с мерами, ведущими к отмене регулирования. Как вы, вероятно, знаете, я не разделяю взглядов тех, кто рассматривает регулирование заработной платы и цен как эффективную шоковую тактику подавления инфляции. Поэтому если бы существовал реальный выбор, я, безусловно, высказался бы за отмену регулирования даже при ускорении инфляции»[613]. С точки зрения Фридмена, регулирование было принципиально неподходящим средством для борьбы с инфляцией, поскольку подразумевал неверную оценку краткосрочного и долгосрочного воздействия такой политики на макроэкономические факторы инфляции и занятости. Отвергая административное «фиксирование цен», он всегда считал, что только стабильная денежная политика способна подавить инфляцию при приемлемом уровне безработицы.

В 1974 г. президент Никсон подал в отставку после расследования (которое он пытался затормозить) незаконного проникновения в штаб-квартиру Демократической партии в вашингтонском отеле «Уотергейт». Его сменил Джеральд Форд, чьё недолгое междуцарствие закончилось поражением от Джимми Картера на выборах 1976 г. Отставка Никсона наложилась на пик инфляции, отставку его вице-президента Спиро Агню (обвинённого в финансовых злоупотреблениях), первый нефтяной кризис 1973 г., а также крах Бреттон-Вудской системы. Летом 1973 г., незадолго до первого нефтяного кризиса, председатель Федерального резерва Артур Бёрнс так описал Никсону общее нездоровое положение: «Что беспокоит людей? Очевидно, что в первую очередь резкое ускорение инфляции. Большинство — американцы и иностранцы, бизнесмены и потребители, инвесторы и работники — не находит для себя ничего в III фазе [экономической политики Никсона после 1971 г.]. Насколько можно судить, они считают её ошибкой, а некоторые даже настоящим бедствием. Мысли и чувства людей никогда не существуют по отдельности. Когда людям тревожно, одна тревога влечёт за собой другую — вне зависимости от того, понимают ли и сознают ли они, что именно их беспокоит. Поэтому многих помимо инфляции заботят девальвация доллара, падение фондового рынка, рост процентных ставок, махинации на фондовых биржах, взлетающие до небес прибыли, недостаток прямоты и откровенности со стороны правительства, Уотергейтское дело и т.д. В последнее время в прессе все чаще звучат вопросы о вашем стиле управления, о том, действительно ли вы занимаетесь проблемами, которые волнуют людей, не слишком ли вы увлечены внешней политикой, какое внимание уделяете внутренним проблемам и т.д. Всё это негативно сказывается на доверии. Более того, с моей точки зрения, стране угрожает настоящий кризис доверия. Это проблема такого свойства, что для её решения требуется чёткий политический подход. Вы должны продемонстрировать твёрдое руководство. Американский народ должен получить зримое доказательство того, что вы заботитесь о его нуждах, делаете что-то реальное в его интересах, что вы намерены делать больше по мере необходимости и что если одна мера не сработает, вы перейдёте к другой в непрестанном стремлении защищать и повышать благосостояние людей»[614]. В письме точно передана нездоровая атмосфера, сложившаяся вокруг президента и его политики к концу его неудачного пребывания у власти. Такой взгляд на события и политику тем более примечателен, если принять во внимание, что позже республиканцы обвиняли Джимми Картера в кризисе доверия и отсутствии чёткого руководства страной.

После промежуточных[615] выборов в ноябре 1974 г. Фридмен высказал своё отношение к Уотергейтскому делу, а также к событиям вокруг администрации в письме к конгрессмену-республиканцу Филипу Крейну: «Что там говорить, я искренне рад, что вы пережили недавний холокост, и, как и вы, опечален тем, что многие наши друзья его не пережили. Даже такому закоренелому оптимисту, как я, трудно найти повод для хорошего настроения в нынешней ситуации. Мне остаётся лишь уповать на то, что слишком самоуверенная власть, как и гордыня, до добра не доведёт»[616]. В то самое время, как вскрывались тягостные подробности участия Никсона в попытках замять Уотергейтское дело, в 1973 г. разразился первый нефтяной кризис. Во время Войны Судного дня ОПЕК решила повысить цены и наложить эмбарго на поставки нефти союзникам Израиля, прежде всего США. Кризис породил повсеместные опасения в энергетической зависимости Запада от стран Ближнего Востока. Он вызвал скачок инфляции из-за всплеска цен в тех секторах экономики, которые в наибольшей мере зависели от нефти. Решение ОПЕК было прямым результатом краха Бреттон-Вудской системы. Большинство валют перешло на плавающий курс и стабилизировались на новом, более высоком уровне по отношению к ослабевшему доллару. Это означало, что страны — производители нефти стали получать меньше, поскольку нефть котировалась в долларах. Последствия нефтяных кризисов (второй был в 1979 г.) до сих пор служат предметом обширной дискуссии, но ясно, что они усилили экономический спад и ускорение инфляции[617].

Междуцарствие Хита и неолиберальная альтернатива

В 1970 г. на выборах победила Консервативная партия Эдварда Хита. Хит был консерватором старой закалки и верил в эффективность государства. Как вспоминал личный парламентский секретарь Хита Дуглас Херд (при Маргарет Тэтчер и Джоне Мейджоре он занимал посты министра внутренних дел и министра иностранных дел), Хит верил, что «эффективное, хорошо руководимое государство может сделать много важного в Англии»: «В 1970 г. он отверг принудительную политику доходов, а чуть позже, так сказать, влип в неё, что, однако, не шло вразрез с его базовыми принципами. Напротив, он со всей определённостью считал, что правильно проинструктированные, хорошо подготовленные государственные служащие могут правильно принимать решения даже за пределами своей формальной компетенции; поэтому, например, такой человек, как Джеффри Хоу, решал, сколько должна стоить зубная паста. То есть я хочу сказать, это было смеху подобно. Но при этом он всё-таки был убеждён, что… при опоре на свободное предпринимательство государство добивается хороших результатов… Ведь добивалось же оно их во Франции, и он не видел, по каким причинам такого не могло быть в Англии»[618]. В позиции Хита слышны отголоски кейнсианства. Он считал, что просвещённая технократическая элита проводит наилучшую политику в широких общественных интересах. В то же время Хит заигрывал с более радикальной рыночной программой, и правые обвиняли его в целом ряде политических кульбитов — по вопросам регулирования цен и доходов, по приватизации (или «денационализации», как это тогда называли), по профсоюзам, по управлению финансами с целью борьбы с инфляцией, — которые были явным отступлением от программы, намеченной, как считается, на конференции теневого кабинета в Селедон-парке в 1970 г. По мнению историка политики Энтони Селдона, «правительство Хита любопытно тем, что продвигало элементы старого и нового миров, становясь в тупик всякий раз, как одна парадигма начинала сдавать позиции, а другой модели ещё только предстояло заручиться интеллектуальным доверием или массовой поддержкой»[619].

При Хите мнение элиты по экономической политике начало меняться. По свидетельству Селдона, «Дуглас Аллен [бывший секретарь кабинета министров и постоянный секретарь казначейства] сказал, что примерно до 1972 г. господствующие настроения в казначействе были кейнсианскими. А с 1973 г. мы уже начали думать, что нужно уделять больше внимания денежной массе»[620]. Между тем в конце 1960-х — начале 1970-х годов Фридмена в Англии считали чудаком и оригиналом. Получив предложение от своего друга, вице-директора издательства Longman Publishers, Р. Аллена устроить встречу с Фридменом Хит написал по этому поводу: «Было бы очень интересно послушать, что он думает, но если бы стало известно, что он приехал сюда, разве люди не сочли бы, что мы проявили слабость?»[621] Попыткам Хита взять экономическую ситуацию под контроль препятствовали регулярные кризисы платёжного баланса, неспособность обуздать профсоюзы (несмотря на первую полноценную реформу трудового законодательства, Закон об отношениях в промышленности 1971 г.) и мощный инфляционный бум. Совокупное влияние этих факторов привело к циклу бум — спад, хрестоматийным проявлением которого стало намеренное ослабление денежной политики в преддверии выборов, устроенное министром финансов Энтони Барбером (так называемый «Барбер-бум»). По словам экономиста и бывшего сотрудника казначейства Алека Кэрнкросса, «именно… функционирование денежной системы в начале 1970-х годов обратило многих в монетаризм»[622]. Одновременно, несмотря на все старания Хита реформировать профсоюзы, воинственный настрой рабочих практически парализовал страну. По словам Херда, Хит хотел сделать профсоюзы уважаемыми и ответственными «со-участниками» английского общества[623]. Но вместо этого ему пришлось ввести трёхдневную рабочую неделю, поскольку экономика по всем признакам пикировала, и экономию электричества по причине шахтёрских забастовок в 1973 г. Наконец, Хит объявил выборы в феврале 1974 г. и обратился к стране с вопросом: кто правит?

В 1974 г. Хит дважды потерпел поражение — на первых выборах в феврале и на следующих в октябре, назначенных уже Гарольдом Вильсоном, который в конце концов вторично стал премьер-министром с микроскопическим перевесом в три места. Политика, которую проводили в отношении цен и доходов и Хит, и Вильсон (чья Лейбористская партия победила за счёт обещания, что лучше сможет заключить «общественный договор» между профсоюзами и правительством), демонстрировала все признаки банкротства. В письме Хайеку в начале 1973 г. Фридмен изложил своё видение накопившихся экономических проблем стагфляции в Англии и США: «Ещё раз перечитав то, что вы написали, я вижу, что ваши предупреждения об ускорении инфляции были даже ещё более актуальными, чем показались мне, когда я выслушал их в Мон-Пелерен. В Англии ситуация просто пугающая; там правительство, судя по всему, просто отказывается от своих обещаний отменить экономическое регулирование и восстановить работу системы цен. Оно движется в прямо противоположном направлении даже решительнее, чем это когда-либо делало лейбористское правительство. В США при поверхностном взгляде кажется, что мы идём к отмене регулирования, но при более внимательном изучении положения я очень и очень сомневаюсь, что результат будет именно таким. Некомпетентная денежная политика, насколько можно судить, создала опасную перспективу ускорения инфляции, которое, боюсь, приведёт к восстановлению более широких и жёстких мер регулирования. Как бы мне хотелось, чтобы мои опасения не оправдались»[624].

У Англии не было шансов избежать экономического спада. В 1975 г. лидерству Хита в Консервативной партии был брошен вызов, и его неожиданно победила Маргарет Тэтчер, занимавшая в правительстве Хита пост министра образования и науки (1970–1974). Сразу после победы над Хитом Тэтчер и её ближайшие коллеги, Кит Джозеф и Джеффри Хоу, создали хайекианский Центр исследования социально-экономической политики, дав понять, что собираются разрабатывать новую программу экономической политики. Первоочередной их целью должна была стать «проблема» профсоюзов. А пока они находились не у дел и наблюдали за потугами правившей Лейбористской партии.

В 1974 г. инфляция и безработица росли как в Англии, так и в США. Обозреватели считали вполне возможным, что стагфляция приведёт к политическому кризису. События начала 1970-х годов создали экономический климат, который поставил под вопрос фундаментальные допущения и политиков, и теоретиков. Альтернативные варианты наконец-то начали восприниматься всерьёз после многих лет, в течение которых трансатлантическое неолиберальное сообщество, казалось, делало хорошую мину при плохой игре. Экономический кризис создал обстановку повышенной восприимчивости к новым идеям.

В Англии в 1960–1970-е годы главными проводниками монетаристских и рыночных идей трансатлантического сообщества были сочувствовавшие ему журналисты и политики. Благодаря их усилиям неолиберальная альтернатива стала известна широкой аудитории. Среди журналистов особенно выделялись Сэмюэл Бриттен и редактор «Times» по экономике Питер Джей; при Каллагэне (в 1976 г. он сменил Вильсона на посту премьер-министра) Джей в 1977–1979 гг. был послом в США. С середины 1960-х годов они шли против течения и пропагандировали экономические стратегии, предлагаемые Фридменом и чикагской школой.

В 1957 г. Сэмюэл Бриттен слушал лекции Фридмена, в Кембридже, когда Фридмен преподавал там в качестве приглашённого профессора. Фридмен запомнил Бриттена «очень хорошо» как «одного из тех немногочисленных кембриджских студентов, которых я смог разглядеть, так сказать, во всех подробностях»[625]. Питера Джея ознакомили с монетаристскими идеями американские друзья; он тоже читал работы Фридмена, в частности речь в Американской экономической ассоциации 1967 г., и «Монетарную историю Соединённых Штатов» (в соавторстве с Анной Шварц, 1963)[626]. К ним присоединились другие, например экономист Алан Уолтерс, который писал для Института экономических дел работу о значении денежной массы[627]. Бывший государственный служащий и член группы экономических консультантов Маргарет Тэтчер Эндрю Дагуид вспоминал об этом так: «Я совершенно убеждён, что оба они [Бриттен и Джей] сыграли очень важную роль. Питер Джей публиковал в «The Times» статьи, в которых заимствованные им в разных местах мысли и идеи излагались и разъяснялись другой аудитории. Он работал как канал связи, и Сэм тоже, потому что тогда он писал аналитические обзоры и все в правительстве их читали. Знаете, за обедом все только и говорили о том, что такого сегодня написал Сэм… Так что он пользовался большим вниманием. Они оба были самыми важными каналами передачи идей в Англию [из США]»[628]. В беседах со мной Найджел Лоусон, Джеффри Хоу и Норманн Ламонт тоже отметили важный вклад обоих журналистов в процесс изменения настроений в Англии и последующего отхода от традиционных кейнсианских рецептов[629].

Бриттен и Джей пришли к убеждению, что монетаризм способен решить проблему стагфляции и того, что тогда называлось «английской болезнью» «больного человека Европы»[630]. Ни того ни другого нельзя отнести к политическим консерваторам. Они были заняты поисками экономической альтернативы управлению спросом. Джей, например, считал вредным и ошибочным руководствоваться распространённой кейнсианской идеей, что «нужно положить в карманы людей больше покупательной способности — за счёт снижения налогов, увеличения государственных расходов или удешевления кредита с помощью денежной политики»[631]. «К сожалению, — писал он, — экономические реалии этого совершенно не подтверждают. Убеждение, что вне узких пределов кривой Филлипса регулирование покупательной способности (так называемое «управление спросом») воздействует только на уровень цен или только на уровень занятости, — в зависимости от того, находится ли давление спроса выше или ниже зоны полной занятости, — оказалось ошибочным в долгосрочной перспективе и опасно обманчивым в краткосрочной»[632]. «На самом же деле, — продолжал он, — в краткосрочном периоде, первые год-два, управление спросом воздействует, главным образом, на реальный объём расходов, на выпуск и, следовательно на занятость, тогда как в более длительной перспективе оно воздействует только на уровень цен. Проистекающее из распространённой интерпретации Кейнса убеждение в том, что мощности экономики будут сильнейшим образом недогружены из-за низкого спроса, если в конце концов цены не будут сильно и принудительно снижены с целью расчистки рынков, включая рынок труда, — было опасным ошибочным истолкованием печального опыта 1930-х годов»[633]. Тем самым Джей сформулировал основные доводы Фридмена против тонкой настройки.

В докладе, написанном для только что учреждённого Центра исследования социально-экономической политики, Бриттен тоже ратовал за монетаристскую политику, видя в ней ответ на провалы кейнсианского управления спросом. В то время он, наряду с Джеем и его коллегой по «Times» Уильямом Рис-Моггом, стал ведущим проповедником монетаристских идей как наилучшего решения для всех экономических бед Англии. Директор Центра исследований социально-экономической политики Альфред Шерман заказал Бриттену материал по проблеме управления спросом. Хотя Бриттен и писал для центра (главной задачей которого была разработка новой политики для Консервативной партии), сам он не был тори[634]. Брошюра Бриттена «Дополнительные соображения по поводу политики полной занятости» вполне удовлетворила Шермана, который был явно доволен тем, что привлёк к освещению проблемы столь авторитетного независимого автора.

В предисловии к брошюре Бриттена сам Шерман подчеркнул аполитичный и технический характер доводов против политики полной занятости: «Любое правительство, какова бы ни была его партийная принадлежность, должно сдерживать инфляцию в интересах национальной экономики и всех классов. Ввиду очевидности того обстоятельства, что дефицитное финансирование <бюджетных расходов> ради расширения спроса было главной причиной ускорения инфляции и, соответственно, в долгосрочной перспективе ослабляло экономику и ещё дальше уводило от полной занятости, всякий, кому дороги высокий уровень занятости, процветание и экономический прогресс, должен разоблачать эту политику. В желании иметь связную и последовательную социально-экономическую политику нет ничего специфически «правого». Вернее будет сказать, что в силу исторической случайности «левые» в этой стране оказались крепко спаянными с настроениями и методами, характерными для 1930-х годов. Их консерватизм, несомненно, зашёл слишком далеко. Но рано или поздно они неминуемо освободятся от своих навязчивых идей и восстановят контакты с реальностью»[635]. Если вернуться к самой брошюре, то, по словам Бриттена, Милтон Фридмен «раскрыл мне глаза — не только своей специальной теорией денег, но и анализом влияния управления спросом не безработицу». Бриттен остановился на выступлении Фридмена в Американской экономической ассоциации, а затем продолжил: «Но и без помощи Фридмена я понял, что связывает капитализм и свободу и почему истинные либертарианцы, решительные и независимо мыслящие люди, должны быть на стороне капитализма, — хотя и не обязательно на стороне капиталистов»[636].

Главное внимание Бриттен уделил последствиям попыток добиться главной цели Кейнса, полной занятости, и его убеждению, что это можно сделать с низкими инфляционными издержками. Взаимосвязь между международной денежной ситуацией, инфляцией и безработицей он описал так: «Один из факторов, сильнее всего влияющих на реальную покупательную способность номинальной заработной платы, — это «равновесные» условия торговли, т.е. условия торговли, преобладающие тогда, когда валюта не переоценена и не недооценена, а зарубежные платежи сбалансированы и не требуют расходования резервов или государственных займов за границей. Самый наглядный пример — существенное (и даже ещё более значительное в плане равновесности) ухудшение условий торговли после бума на рынках биржевых товаров в 1972–1974 гг. и взрывного роста цен на нефть. Это привело к снижению реальной заработной платы, при которой можно поддерживать наличный уровень безработицы. Сопротивление необходимому снижению реальной заработной платы неизбежно влекло за собой рост безработицы, как бы ни старались английские правительства отсрочить решение с помощью иностранных займов и перераспределения доходов от других групп в пользу работников физического труда. И практически невозможно отрицать, что позиция профсоюзов усилила это сопротивление и, следовательно, способствовала росту безработицы»[637]. Но главное внимание Бриттен посвятил не международному контексту, а порождающему многочисленные проблемы воздействию управления спросом на английский рынок труда.

И Джей, и Бриттен ясно видели связь между управлением спросом и позицией профсоюзов, влияние которых после ухода правительства Хита они считали главным экономическим фактором в проблеме инфляции. В 1973 г. Бриттен писал Фридмену, что «ультракейнсианский» интеллектуальный климат Англии даёт профсоюзам «прекрасную отговорку, чтобы не заботиться об интересах безработных, поскольку высокий уровень безработицы всегда можно свалить на неправильную политику правительства»[638]. Иными словами, профсоюзы, выдвигая все более высокие требования по заработной плате, безответственно раздували инфляцию и только закрепляли те самые условия, которые создавали для их членов повышенный риск остаться без работы[639].

Профсоюзная проблема была одной из самых важных для Фридриха Хайека и не в последнюю очередь потому, что его, как английского гражданина, заботило происходившее в экономической и политической жизни страны. Норманн Ламонт, министр финансов при Джоне Мейджоре в начале 1990-х годов и член парламента с 1972 г., рассказывал, что именно Хайек в начале 1970-х годов сфокусировал внимание консерваторов на влиянии профсоюзов. До этого Ламонт думал главным образом о том, что делать с инфляцией. В беседе со мной он описал, как происходил сдвиг в экономическом мышлении Консервативной партии в начале 1970-х годов, и этот рассказ стоит привести полностью:

«Ламонт: Главная проблема была в том, как контролировать инфляцию, и, я думаю, сейчас её тоже часто недооценивают. Тогда у нас и в Америке тоже (хотя и в меньшей степени) были убеждены, что для удержания контроля над инфляцией нужно регулировать цену на хлеб, вообще регулировать цены и заработную плату, а идея о том, что инфляцию можно контролировать с помощью процентных ставок и денежной массы, многим казалась просто невероятной, и, думаю, это была первая крупная схватка. Первая схватка, в которой я участвовал, была в начале 70-х, когда я был членом парламента и работал в финансовой службе. Сам я был совершенно убеждён, что действительной причиной инфляции стал наш отказ использовать средства денежно-кредитной политики. <…> Я постепенно усваивал идеи Фридмена. <…> Революция экономики предложения, приватизация, отмена валютного контроля и т.д., — об этом я тогда не думал, это всё пришло позже. А то было первым, что я усвоил.

Джонс: А как Вы пришли к этому убеждению?

Ламонт: Я пришёл к нему прежде всего потому, что с большой тревогой следил за очень высокой инфляцией; ведь при правительстве Хита она у нас взлетела чуть ли не до 20%, и мы отчаянно нуждались в активном управлении денежной массой. Но Консервативная партия, парламент резко выступали против, да и сам тогдашний премьер Эдвард Хит отказывался признавать, что это важная вещь, денежная масса. Нам твердили: да ведь она быстро оборачивается, за ней не уследишь и т.д., и т.п., не будьте наивными. Это была первая схватка в правительстве Хита, а позже, когда Хит проиграл выборы, Кит Джозеф поставил эту проблему принципиально. Он сделал это в Престонской речи [«Инфляция вызывается действиями правительств», выступление в Престоне 5 сентября 1974 г.], речи выдающейся, поистине эпохальной, опиравшейся на Хайека и Фридмена. И Хайек, конечно, много сделал по проблеме профсоюзов. Назревшая профсоюзная реформа — это была вторая крупная задача, к которой мы пришли. Хайек убеждал нас, что одного монетаризма недостаточно. Нужно принять меры, чтобы сбалансировать рынок труда, получить нормально работающий рынок труда. Это был второй главный вопрос»[640]. Речь Джозефа основывалась на идеях Хайека и Фридмена. Но именно Хайек, а не Фридмен, особенно остро поставил проблему рынка труда в Англии; ей специально посвящены две его работы, опубликованные Институтом экономических дел, — «Держать тигра за хвост» (1972, переиздана в США Институтом Катона) и «Полная занятость: любой ценой?» (1975).

Бриттен полемизировал с Фридменом по вопросу о возможных причинах инфляции в Англии в середине 1970-х годов. Фридмен считал инфляцию чисто монетарным явлением. Бриттен же полагал, что в Англии инфляция вызвана, по крайней мере отчасти, действиями профсоюзов и их влиянием. Фридмен писал Бриттену: «Я никогда не отрицал гипотетическую возможность того, что рост влияния профсоюзов приведёт к такому уровню безработицы, который — если правительство верно политике полной занятости, — в свою очередь, заставит обратиться к инфляционной денежной и фискальной политике в стремлении справиться с безработицей. Но это всегда представлялось мне именно гипотетической возможностью. Я думал о другом: как узнать, когда она становится реальной возможностью и становится ли вообще. Единственный известный мне случай, который я указал, это конец 1930-х годов США. Если не считать этот единичный случай, я полагаю, что при анализе политики в отношении общей инфляции и общего уровня занятости мы спокойно можем вывести профсоюзы за скобки. А вот при анализе эффективного использования ресурсов этого делать нельзя. Полагаю, вы понимаете, что профсоюзы приносят огромный вред тем, что лишают работников возможности найти работу, искажают относительные цены и ограничивают возможности потребителей. Но это, конечно, уже другой вопрос»[641].

Бриттен в своём ответе настаивал на том, что профсоюзы могут быть такой же причиной инфляции, как и роста безработицы, поскольку «в Соединённом Королевстве отношение к этим вещам определяется ультракейнсианским интеллектуальным климатом»: «По крайней мере до самого недавнего времени общепринятое здесь, даже среди большинства профессиональных экономистов, мнение состояло в том, что правительство способно устанавливать общий уровень безработицы и загрузки мощностей, — правда, вероятно, за счёт определённого уровня инфляции. Это даёт профсоюзному руководству прекрасную отговорку, чтобы не заботиться об интересах безработных, поскольку высокий уровень безработицы всегда можно свалить на неправильную политику правительства. А правительство обычно считает себя обязанным напечатать ещё больше денег и ещё больше увеличить бюджетный дефицит»[642]. По мнению Бриттена, к началу 1970-х годов влияние профсоюзов выросло до такой степени, что правительства и премьеры убедились: профсоюзным боссам вполне по силам полностью парализовать экономическую жизнь страны. И этого, считал Бриттен, пока не происходило только потому, что профсоюзные лидеры лишь недавно полностью осознали свои возможности.

Фридмен усомнился в научной корректности такого рассуждения. С его точки зрения, утверждение, что могущество профсоюзов пока не проявилось, нефальсифицируемо (в попперовском смысле), поскольку оно равнозначно утверждению «в любое время может случиться всё что угодно»[643]. Поэтому оно лишено всякого конкретного содержания и по сути является бессмысленным предположением. Пересказав это возражение, но нисколько им не смутившись, Бриттен ответил на него: «Но ведь и вообще, и, во всяком случае, в нашей английской ситуации всегда присутствует значительная сфера неопределённости, в рамках которой «может случиться всё что угодно», и это во многом зависит от случайных личных качеств и особенностей политического маневрирования. И то, что тогда происходит, подкрепляется денежной экспансией как раз таким путём, который вы сами описали»[644]. Затем он высказался по поводу силы профсоюзов: «Самый интересный теоретический вопрос, видимо, в том, можно ли использовать понятие «неиспользованное, но потенциально наличное могущество». Допустимо предположить, что понятие могущества всегда будет определяться через само себя, как скажем, в примере с монополистом [английского экономиста Джона] Хикса: монополист использует своё могущество для того, чтобы вести «спокойную жизнь», а не для того, чтобы повышать уровень доходности. Правда, я сомневаюсь, что Вы, будучи эмпириком, захотите смотреть на вещи таким образом. Но ведь если монопольная сила всегда используется множеством способов, мы сможем дать ей научно значимое определение лишь при условии, что установим обстоятельства, при которых она будет использоваться именно таким, а не иным образом»[645]. Бриттен и Хайек вступили в уже развернувшуюся дискуссию по отношениям в производстве и инфляции с намерением подчеркнуть связь между провалами управления спросом и влиянием профсоюзов в Англии. Фридмен был не столь убеждён в наличии такой связи, хотя и сам всегда утверждал, что профсоюзы обладают своего рода монопольной властью, которая коверкает рынок труда тем, что устанавливает искусственно завышенный уровень заработной платы и повышает безработицу.

В порочном круге инфляции и безработицы в Англии 1970-х годов Джей, Бриттен и Фридмен видели реальную перспективу политического кризиса. Джей пришёл «к печальному выводу, что функционирование свободной демократической системы, по-видимому, и заставляет правительства ставить перед собой такие задачи (обязательство добиваться полной занятости), которые не позволяют им принять меры (налогово-бюджетная и денежно-кредитная умеренность), необходимые для нейтрализации опасности (ускорение инфляции), угрожающей подорвать условие (стабильное процветание), на котором основана политическая стабильность и, следовательно, сама либеральная демократия. Иными словами, демократия сама себя загоняет в безвыходное положение и сама себя быстро губит»[646]. Сразу после избрания Тэтчер лидером Консервативной партии в 1975 г. Фридмен в письме Бриттену выразил озабоченность тем, сможет ли Англия избежать участи Чили, где Аугусто Пиночет в 1973 г. сверг демократию и установил военную диктатуру. Правда, он предположил, что «разрушение демократического общества», если таковое случится в Англии, будет инициативой «левых», а не авторитарных правых[647]. Также Фридмен думал о том, не идёт ли Англия в направлении новой формы диктатуры в силу того, что государство поглощает значительный объём национального дохода: «Поэтому я не знаю, не может ли даже в вашем нынешнем положении случиться так, что шоковые меры в настоящем или в скором будущем станут единственным эффективным решением вашей проблемы инфляции. Но, разумеется, даже если бы за проблему инфляции взялись как следует, даже если бы удалось вернуться к 2–3% в годовом исчислении и с приемлемым уровнем безработицы, основная проблема всё равно останется: это доля дохода, изымаемая государством, и склонность этого государства вести вас в направлении тоталитаризма. Если вы дошли до того, что почти 60% национального дохода тратится правительством, можно ли вернуться назад? Вот основной вопрос будущего»[648]. В 1975 г. вопрос о том, в каком направлении пойдёт Англия и каков будет результат, для Фридмена, по всей видимости, оставался открытым.

Левые обращаются к монетаризму. 1: Каллагэн, Хили и кризис МВФ

Задним числом стало понятно, что опасения Фридмена по поводу нового тоталитаризма слева были преувеличены, но политический кризис в Англии, как и предполагалось, не заставил себя ждать; причиной его послужило принятое в декабре 1976 г. лейбористским правительством решение попросить займ у МВФ. Два года второго премьерства Гарольда Вильсона (февраль 1974 г. — апрель 1976 г., когда он подал в отставку) были отмечены быстрым ростом инфляции и требованиями профсоюзов ещё больше повысить заработную плату. К этому присоединились щедрые социальные обещания лейбористов, выданные на фоне роста прожиточного минимума и требований профсоюзов. Лейбористская партия была даже ещё более уязвима перед лицом профсоюзной «проблемы», поскольку с трудом победила в феврале и октябре 1974 г. отчасти благодаря своим уверениям, что сможет лучше организовать социальный контракт между правительством и профсоюзами, чем Консервативная партия[649]. Кроме того, партия, находясь в оппозиции, приняла так называемую Альтернативную экономическую стратегию (АЭС). АЭС представляла собой амбициозную программу, предусматривавшую расширение полномочий рабочих советов социалистического типа, квоты и пошлины на импорт и усиление национализации в промышленности[650]. Хотя на партийной конференции, где доминировало левое крыло, эта программа была принята в качестве официальной политики Лейбористской партии, правительством она никогда не принималась к исполнению. Но нежелание Вильсона и сменившего его в мае 1976 г. Каллагэна предпринять сколько-нибудь серьёзные усилия для введения АЭС было постоянным источником трений между руководством партии и её левым крылом во главе с министром энергетики Тони Бенном.