Рождение неолиберальной политики

В 1950-е годы в американском консерватизме выделились три чётко очерченные группы. Первая — «новые консерваторы» и традиционалисты, представленные такими фигурами, как Ричард Уивер, Рассел Кирк, Питер Вирек и Роберт Нисбет. «Шокированные тоталитаризмом, — пишет Нэш, — тотальной войной, и ростом атеистического, лишённого корней массового общества в 1930–1940-х годах, «новые консерваторы» испытывали потребность вернуться к традиционным религиозным и этическим ориентирам и решительного отвергали «релятивизм», который, по их мнению, уже разрушил западные ценности и породил нетерпимую пустоту, тут же заполненную демоническими идеологиями». Ко второй группе принадлежали убеждённые антикоммунисты, такие, как Уиттакер Чамберс, Джеймс Барием и Фрэнк Мейер, «бывшие левые», которые, по словам Нэша, «привнесли в ряды послевоенных правых глубокое убеждение в том, что Запад вовлечён в титаническую борьбу с непримиримым врагом, коммунизмом, и этому врагу нужно не что иное, как завоевание всего мира»[367]. Третью группу составляли сами неолибералы (в Америке они предпочитали называть себя либертарианцами), испытавшие наибольшее влияние Хайека, Фридмена и их коллег. В частности, в послевоенный период своего рода библией американских консерваторов стала «Дорога к рабству» Хайека (не без помощи его презентационного турне).

В 1950-х — начале 1960-х годов эти три притока вливались в реку интеллектуальной жизни правых и формировали основу для роста консервативного истеблишмента, призванного одержать верх на «либеральными» оппонентами. В те же годы появился целый ряд организаций, периодических изданий и журналов, распространявших консервативные идеи в более широких кругах. Например, Фрэнк Ходоров в 1953 г. создал Межуниверситетское общество индивидуалистов (ISI); оно занималось тем, что предлагало студентам в кампусах по всей Америке дополнительное образование в таких областях, как свободный рынок и иудео-христианская традиция. Первый президент общества и большой друг Фридмена Уильям Бакли-мл. в 1955 г. основал журнал «National Review». Его книга «Бог и человек в Йеле» (1951), одно из самых плодотворных консервативных сочинений того периода, порицала «либеральный» академический истеблишмент (в частности, ставший хрестоматийным примером экономический факультет Йельского университета) за утрату веры в индивидуализм. По словам Бакли, эта книга написана для того «чтобы выставить на всеобщее обозрение то, что я считаю крайне безответственным подходом к образованию. Под прикрытием удобного лозунга «академической свободы» сложилась, пожалуй, самая нетерпимая ситуация нашего времени: учебное заведение [Йельский университет] получает моральную и финансовую поддержку от христианских индивидуалистов, а потом добивается того, чтобы сыновья этих благодетелей стали атеистическими социалистами»[368].

Целый ряд других важных книг опубликовали «новые консерваторы» и эмигранты из Европы — «отец неоконсерватизма» Лео Штраусс, философ Эрик Фёгелин, либертарианский критик и теоретик образования Альберт Нок[369]. Американский критик и писатель Рассел Кирк предпринял в своей книге (написанной на основе его докторской диссертации «Консервативный разум» и вышедшей в свет в 1953 г.) самую всестороннюю переформулировку консервативных принципов. Рассматривая художественную литературу, философию и историю, книга описывает религиозные основания западной цивилизации и вновь обращается к доводам Эдмунда Бёрка о ценности обычая и традиции. Общим фоном всех этих проявлений консервативной мысли служило вновь окрепшее убеждение в непреходящем, освящённом веками достоинстве иудео-христианской традиции — убеждение, которое в особенности разделял Хайек. На этом основании, утверждали консерваторы, выросли добродетели и истины, которые были необходимы для борьбы в холодной войне и тут же пали под ударами «либеральной» Америки. Консерваторы считали, что «либеральный» истеблишмент (политический и образовательный) не заинтересован в сохранении и распространении иудео-христианского наследия — первоисточника всех политических и экономических свобод, которые являются отличительным свойством Запада. Однако всей этой критике не хватало одной очень важной вещи: она не предлагала никакого способа слить отдельные выступления воедино, в некое целостное «движение», объединяющее традиционалистских, экономических и культурных консерваторов. Эту задачу предстояло решить Уильяму Бакли-мл.

Бытует мнение, что конвергенция культурной и экономической политики правых наметилась ещё в довоенный период. Однако появление специфически новых форм консерватизма, безусловно, относится к 1950-м годам[370]. Одновременно складывался новый политический климат, отличавшийся резкой антикоммунистической направленностью; этому способствовали начало холодной войны и параноидальная истерия, инициированная и подогревавшаяся Джозефом Маккарти в начале 1950-х годов. Маккартизм был предельно широким выражением цели, способной объединить консерваторов самого разного толка. Кроме того, антикоммунизм Маккарти представлял собой важную подготовительную стадию в формировании политической терминологии и риторики правых. Термины «коммунизм» и «коммунистическое влияние» стали прикрытием для любого недовольства. Насколько можно судить, такая это началось ещё в эпоху Нового курса, когда правые критики Рузвельта (часто называвшие себя подлинными либералами) клеймили многие политические решения как коммунистические или социалистические. В 1930-х годах обвинения с применением такой ассоциативной лексики стало излюбленной тактикой консервативных противников Нового курса, и эта тенденция получила пугающее развитие в первые послевоенные годы, когда главным жупелом вновь была объявлена «красная угроза»[371].

Подобная риторика умело использовалась в протестных кампаниях против десегрегации и движения за гражданские права, которое в конце 1950-х — начале 1960-х годов возглавляли Мартин Лютер Кинг и «Конференция руководства христиан Юга». Поначалу победы в риторических схватках одерживали борцы за гражданские права и их белые либеральные сторонники; они умело использовали лексику Конституции США и взывали к универсалистским понятиям свободы и всеобщего равенства перед законом. Но после таких законодательных побед, как Закон о гражданских правах (1964) и Закон об избирательных правах (1965), движение за гражданские права начало дробиться, и республиканцы получили возможность принять новую стратегию, чтобы использовать межрасовую напряжённость, особенно острую в бедных районах городов Севера. В 1968 г. на смену неприкрытому расизму сторонников господства белых пришла более тонкая «южная стратегия» Никсона, рассчитанная на предположительно богобоязненное «молчаливое большинство», которое не хотело насилия и нестабильности.

По мнению Мэтью Лэсситера, эксплуатация расовой проблемы была глубинным последствием того обстоятельства, что на Юге и на Западе сложился сильный слой зажиточных обитателей пригородов, который стал доминировать на политической арене[372]. Лидеры республиканцев нашли нужный язык, отвечавший умонастроению и заботам недовольных белых; отчасти он был наследием мятежных президентских кампаний Джорджа Уоллеса в 1960-е годы[373]. Но не менее важно и то, что преимущественно белые, зажиточные пригороды Ричмонда, Шарлотты и Атланты сами вернулись к риторике гражданских прав, ибо их решительно не устраивала политика перевозки школьников из одного района в другой с целью социальной и расовой десегрегации. Как полагает Лэсситер, молчаливое большинство сплотилось на позиции «расово-непредвзятой презумпции невиновности жителей пригородов; с их точки зрения, сегрегация по месту жительства была классовым последствием меритократического индивидуализма, а вовсе не антиконституционным продуктом сознательного расизма»[374]. Чтобы воспрепятствовать «интегрированию» своих школ, активисты антиавтобусного движения апеллировали к равным правам и Конституции, доказывали, что правительство должно оставить их в покое и не вмешиваться в жизнь местных сообществ. В результате границы расовой политики были переопределены таким образом, что язык гражданских прав стал средством, с помощью которого благополучные белые районы отстаивали воспроизводство сложившегося социального и расового неравенства.

Манипулирование языком обычно практиковали в своих нападках на Новый курс и Великое общество также и различные неолиберальные аналитические центры, в частности Институт экономических дел и Фонд экономического образования. Если говорить о мягком английском варианте такого использования терминологии, то политики-консерваторы обычно обзывали членов Лейбористской партии «социалистами», хотя в тот период Лейбористская партия по-прежнему считала себя социалистической, хотя и не марксистской. Многие из тех, кто финансировал аналитические центры, принадлежали к деловым кругам, настроенным против Нового курса. В их числе были, например, менеджер по рекламе Лоренс Фертиг и производитель рамок для фотографий Уильям Волкер. Эти люди и организации осуждали программу Рузвельта как социалистическую. Как показали Элизабет Фоунс-Вулф и Ким Филлипс-Фейн, после войны коалиция враждебных Новому курсу бизнесменов провела ответные активные прорыночные кампании[375]. Такие корпоративные руководители, как Джаспер Крейн из Du Pont Chemicals и Лемюэл Булвер из General Electric, приняли на вооружение новые стратегии для борьбы с рабочим движением и нападок на социальное государство. Финансовая помощь Крейна была жизненно важна для Общества Мон-Пелерен на начальном этапе его существования. В 1950-х годах это поколение оппозиционных Новому курсу бизнесменов-консерваторов стало одной из ветвей правого движения. Бизнесмены-консерваторы были наиболее близкими союзниками неолибералов, поскольку особенно хорошо осознавали важность свободной деятельности рынка и корпораций.

Маккартизм представлял собой самый крайний образец напряжённой атмосферы 1950-х годов, но антикоммунизм отнюдь не был достоянием одних лишь фанатиков. Многие демократы тоже считали себя бойцами холодной войны, желавшими уничтожить «зло» коммунизма не меньше, чем их республиканские оппоненты[376]. Это не значит, что не было никакого различия между позициями разных антикоммунистов, например между антикоммунизмом труменовской политики сдерживания и антикоммунизмом тех, кто призывал бомбить Китай или выжить из США «либералов» Нового курса как «коммунистических приспешников». Однако в данном случае для нас важно то, что антикоммунистическая патетика оказала сильное влияние на формирование американского консерватизма и привела к его подъёму. В данном случае общий термин «коммунистический» получил новое содержание, отличавшееся даже от его исходного значения в эпоху Нового курса.

Исследование Лайзы Макгирр, посвящённое калифорнийскому округу Ориндж, проясняет связь между эпохой Маккарти и проблемным десятилетием 1960-х годов. По её мнению, откровенный махровый антикоммунизм послужил тем средством, с помощью которого активисты-консерваторы атаковали позиции «либерализма» в целом: «В округе Ориндж этот вариант был общепринятой схемой, которая включала в себя не просто отрицание организации общества по советскому типу, но и отрицание коллективизма в любых его формах, включая федеральные регулирующие органы, социальное государство и «либеральную» политическую культуру»[377]. Макгирр рассматривает обыденную жизнь небольшого поселения на американском Западе в 1950–1960-х годах и показывает, как на неё влияла деятельность таких организаций, как Общество Джона Бёрча, Школа антикоммунизма и Молодые американцы за свободу. Ревностные активисты проводили кампании против «прогрессистского образования» Дьюи, Американского союза гражданских свобод и посягательств федеральных властей. В 1950–1960-е годы антикоммунизм служил респектабельным прикрытием страхов и недовольства консерваторов по поводу того, что американское общество становится все более «либеральным» и терпимым.

Макгирр проливает свет на некоторые противоречивые явления, самым непосредственным образом связанные с оживлением консерватизма после Второй мировой войны. Например, в среде консервативных активистов округа Ориндж отношения между традицией и современностью явно были весьма сложными: «Хотя многие активисты были выходцами из сельской местности или небольших городков Среднего Запада или пограничного Юга, неверно будет характеризовать их деятельность как арьергардные бои против «современности» (как часто утверждают современные обозреватели).<…> Эти люди не отвергали современность как таковую, но принимали её избирательно. Они отвергали определённые вещи, обычно отождествляемые с современностью, — а именно секуляризм, релятивизм и эгалитаризм — в убеждении, что настоящая современная жизнь может и должна обойтись без этого; вместе с тем они одобряли безусловно современный образ жизни»[378].

Та же самая проблема высвечена в исследовании Грегори Шнейдера, посвящённом истории организации Молодые американцы за свободу (YAF). Основание организации провозгласил Стэнтон Эванс в доме Уильяма Бакли в Шароне, шт. Коннектикут, в 1960 г. Она стала важным каналом мобилизации молодых правых и сыграла очень важную роль в захвате консерваторами Республиканской партии[379]. Шнейдер считает, что Молодые американцы — это первое проявление почвенного консерватизма, которое вплоть до последнего времени не привлекало внимания. Согласно Шнейдеру, «то, чего историки долго не признавали, но теперь начинают признавать, — это традиция консервативной политики в Америке: она, её ключевые принципы и политические приёмы в конечном счёте и позволили ей активизировать свою политическую деятельность и захватить крупную политическую партию»[380]. Эти научные работы показывают, что параллельно росту религиозных правых набирал силу низовой активизм, подпитывавший консервативное движение. Антикоммунизм и противодействие движению за гражданские права оставались самыми важными объединяющими мотивами консерватизма в США даже после всех эксцессов маккартизма в начале 1950-х годов.

Как показал журналист Э. Дж. Дионн в книге «Почему американцы ненавидят политику», основы будущих успехов консерваторов были заложены идеологическими дебатами, сформировавшими политику коалиций в 1950-х годах. По мнению Дионна, «первый политический прорыв консерватизма был именно интеллектуальным прорывом»; его подготовил успех Уильяма Бакли и его коллег, достигнутый «благодаря теоретическому компромиссу между теми консерваторами, кто почитал традицию и религию, и теми, кто превыше всего ценил свободную рыночную экономику»[381]. Этот теоретический компромисс 1950-х — начала 1960-х годов стал возможен благодаря холодной войне и объединительному потенциалу антикоммунизма, которому удалось сплотить правых и консерваторов всех направлений.

Конвергенция культурного и экономического течений консерватизма на основе антикоммунизма стала предвестием последующих электоральных успехов Рональда Рейгана и отступления более интернационалистского «либерального» республиканизма, самым недавним представителем которого был Джордж Буш-мл. Успешное слияние культурного и экономического течений консерватизма сопровождалось отходом Юга от Демократической партии после решения Верховного суда по делу «Браун против Совета по образованию Топики» (1954), подтвердившего незаконность сегрегации в государственных школах. Протестная политическая программа губернатора Алабамы и кандидата в президенты от сегрегационистов Джорджа Уоллеса вкупе с избранием Никсона привели к политической перегруппировке, выгодной для консервативного движения и Республиканской партии. Решение по «Делу Брауна», движение за гражданские права и реакция на него, как мы уже видели, способствовали «оюжнению» американской политики, опиравшемуся на позицию обитателей состоятельных пригородов Юга и Запада. Правда, консерваторы смогли получить стабильное большинство голосов только в конце 1960-х годов, когда достаточное количество отдельных групп объединилось в оппозиции к явным провалам «либеральной» Америки, которую возглавляли президенты Джон Кеннеди и Линдон Джонсон. Для того чтобы такое большинство, наконец, сформировалось, потребовалось полное слияние очень разных экономических, политических, культурных и особенно религиозных интересов. Кроме того, нужна была многообещающая политическая программа и список конкретных мер, которые можно было бы предложить американцам.

Неолибералы сделали свой вклад в эту альтернативную программу, а продвигавшее их идеи трансатлантическое сообщество варилось и кристаллизовалось в бульоне других оппозиционных направлений. Неолиберальная программа оказалась вполне совместимой со всеми активными группами консервативного спектра — антикоммунистами, традиционалистами, клерикалами и сторонниками широкой конвергенции, — которые на протяжении почти всего этого периода оставались вне господствующей политики. Радикальный индивидуализм, отличавший умонастроение Хайека, Фридмена и других неолибералов, служил своего рода выпускным клапаном обширного резервуара американских консервативных настроений. Выводы, вытекавшие из их критики государственного сектора, общественных интересов и государственного управления, были созвучны настроениям самых жёстких оппонентов прогрессизма, Нового курса и Великого общества. Это совпадение существенно помогало находить в США финансирование для неолиберальных аналитических центров и их проектов по изучению социально-экономической политики.

Английский консерватизм, в 1950-е годы

Британская Консервативная партия в 1950-е годы порой предпринимала похожие шаги, но общий социально-политический фон её деятельности был иным. В Англии не было ничего подобного маккартизму или междоусобной борьбе по поводу десегрегации. Если говорить о политике, то лидеры Консервативной партии 1951–1964 гг. по большинству вопросов достигли компромисса с программой Лейбористской партии 1945 г. Рэб Батлер, последовательно занимавший в 1950–1960-е годы посты министра финансов, министра внутренних дел и заместителя премьер-министра, суммировал эту позицию, оглядываясь на послевоенные политические заявления, следующим образом: «Мы выражали нашу глубокую веру в демократическую свободу и наше стремление правильно поддерживать баланс между личной независимостью и властью государства. Мы демонстрировали нашу решимость поддерживать и улучшать социальное обеспечение». Главную задачу Консервативной партии и страны в послевоенные годы он сформулировал так: «Самый насущный вопрос сегодня — это как отразить опаснейшую угрозу коммунистического империализма и как наилучшим образом сохранить то, чего мы уже достигли в плане благосостояния и социального обеспечения»[382]. Консерваторы, подобные Рэбу Батлеру, гордились тем, что добились повсеместного роста уровня жизни и создали надёжно финансируемую систему государственного обеспечения. Заявления Батлера отлично передают суть политической атмосферы «батскеллизма» — той по преимуществу социал-демократической политики, которой придерживались лидер лейбористов Хью Гейтскелл и сам Батлер, который в 1944 г. провёл закон о всеобщем государственном образовании, известный как Закон Батлера.

Однако в послевоенные десятилетия в Англии, как и в США, на фоне соглашений между политическими элитами происходили изменения в социальной и расовой структуре общества. Иммигранты из бывших колоний, из Азии и Вест-Индии, приезжали в Англию, создавая дополнительную нагрузку на систему социального обеспечения. Новое мятежное молодое поколение начало бросать вызов истеблишменту, менять массовую и политическую культуру. Эти процессы, конец империи, социальные и культурные революции 1950–1960-х годов вызывали у многих рядовых Консерваторов чувство глубокого разочарования в партийных лидерах, которые, как оказалось, не только не противодействовали происходившему, но порой даже способствовали ему. В это же время новая группа молодых членов парламента от партии тори и интеллектуалов — таких как Энох Пауэлл, Йэн Маклеод и Джеффри Хоу, — занялась пересмотром Консервативных установок, подвергнув сомнению вообще всю программу государства благосостояния и национализации, которую осуществляли лейбористские правительства 1945–1951 гг.

В начале 1950-х годов в Консервативной партии возникли сразу несколько групп, предлагавших сформулировать новую политическую повестку. Появление таких групп, как «Одна нация» (1950) и Группа Бау (1951), ознаменовало собой попытку заставить партийное руководство принять более энергичную и самостоятельную политику, чем политика соглашательства с лейбористами, которую проводили Черчилль, Макмиллан и Батлер. Как показал историк Ивен Грин, эти группы разделяли недовольство широких слоёв среднего класса, связанное с инфляцией, профсоюзами, налогами и компромиссом с лейбористами по вопросам социального обеспечения и социальной политики. По мнению Грина, это широкое недовольство приобрело отчётливую форму в 1956 г., когда появились такие протестные организации, как Альянс среднего класса (MCA) и Народная лига защиты свободы (PLDF): «Обе они в высшей степени критически относились к послевоенным экономическим и социальным реформам»[383]. На дополнительных выборах 1956 г. в Танбридж Уэллсе и 1957 г. в Торки, Эдинбурге и Ипсвиче Консерваторы получили меньше голосов. А выборы в Льюисхэм Норте в 1957 г. и Торрингтоне в 1958 г. они просто проиграли. Во всех этих избирательных округах была значительная прослойка среднего класса. И в Альянсе, и в Народной лиге состояли главным образом «естественные» Консервативные избиратели, которые выступали за более свободную рыночную политику и ограничение власти профсоюзов[384].

Группа «Одна нация», которую возглавляли Энох Пауэлл, Энгус Мод и Иэн Маклеод, стремилась внедрить рыночное мышление в самую сердцевину государственной политики тори. Основной настрой их пропагандистских брошюр с такими названиями, как «Одна нация» (1950), «Социальное обеспечение: нужды и средства» (1952), «Перемены — наш союзник» (1954) и «Ответственное общество» (1959), отражал требования Альянса и Народной лиги. Предложенные программы почти не соприкасались с неолиберализмом в версии Хайека и Фридмена. В частности, члены «Одной нации» весьма скептически оценивали применимость идей Хайека в условиях Англии 1950-х годов. Как пишет Грин, «в брошюре «Ответственное общество» «Одной нации» правильно отмечено, что Хайек был «вдохновителем» речи о «гестапо», которую Черчилль произнёс в 1945 г. [в ней он предположил, что приход лейбористов к власти может превратить Англию в полицейское государство], и вместе с тем сказано, что Хайек вдохновил «мало кого ещё в то время» или с тех пор, поскольку доводы в пользу самостоянья (self-help)[385] вышли из моды. Однако они чувствовали, что, по мере того как 1950-е годы подходили к концу, настроение менялось в более благожелательном к Хайеку направлении. В 1968 г. идеи Хайека вновь стали использоваться для либертарианской аргументации в рядах Консерваторов, и во многих отношениях показательным явлением стал возобновившийся рост уважения к Хайеку в Консервативных кругах»[386].

В отличие от Хайека, чья довольно фрагментарная социальная теория уделяла главное внимание значению экономических рыночных процессов, «Одна нация» приветствовала вклад Консервативной партии в построение английского государства благосостояния <т.е. системы социального обеспечения>. Вместе с тем она хотела дополнить этот социал-демократический элемент более радикальной экономической программой, основанной на рыночных принципах.

Основанная в 1951 г. Группа Бау была своего рода аналитическим центром внутри Консервативной партии; предусматривалось, что он будет «надфракционным», т.е. открытым для Консерваторов всех направлений. Хотя состав группы был довольно широким и разнообразным, её председателями в 1950–1970-е годы были многие из тех, кто в 1980-е займёт ключевые посты в правительствах Маргарет Тэтчер. В их числе будущие члены кабинета министров Дэвид Хоуэлл, Леон Бриттен, Майкл Ховард, Джон Макгрегор, Норман Ламонт и Питер Лилли. В 1950-е годы светилом группы был Джеффри Хоу; при Тэтчер, в 1979–1990 гг., он занимал посты министра финансов, министра иностранных дел и заместителя премьер-министра и подал в отставку, поскольку не был согласен со все более авторитарным стилем руководства Тэтчер. Согласно Хоу, организаторы Группы Бау руководствовались примерно такими же мотивами, что и Хайек при создании Общества Мон-Пелерен, и, в частности, намеревались противостоять влиянию Фабианского общества на политику Лейбористской партии[387]. Группа выделила пять приоритетов: положение в стране, свободная рыночная экономика, традиция «Одной нации», мультирасовое Содружество и реалистическая оценка положения Англии в мире[388]. По мнению Хоу, у Группы Бау было немало точек соприкосновения с «Одной нацией», Пауэллом и Маклеодом.

Группа Бау установила контакты с похожими группами в Америке. Общество Райпон при Республиканской партии было создано Эмилем Френкелем в 1961 г. как сознательное подражание Группе Бау[389]. Правда, Общество Райпон плыло против набиравшего силу в консервативной среде США радикального течения, поскольку громко выступало в поддержку движения за гражданские права. Группа Бау тоже занимала либеральную позицию по расовым вопросам. Первая её брошюра «Цветные в Англии» (1951) была попыткой предложить решение проблем, связанных с иммиграцией в Англию из бывших имперских колоний. Трансатлантические контакты поддерживались и с помощью ежеквартального журнала группы, «Crossbow»[390]. Связи между этими двумя группами позволяют лучше понять разницу двух политических культур. Умеренная консервативная политика, сочетавшая социальный «либерализм» со свободным рынком, все труднее находила себе место в Республиканской партии США. А в Англии социальный «либерализм» и социальное государство шли рука об руку в политических программах Макмиллана и Батлера, почти не оставляя места для мер социально-экономической политики на основе свободного рынка. В Англии молодые Консервативные интеллектуалы, требовавшие обсуждения более радикальных мер внедрения свободного рынка, сталкивались с такими же трудностями, как и американские республиканцы, поскольку там в 1950–1960-е годы подобная позиция оставалась вне господствовавших партийных настроений. Но появление молодых лидеров «Одного общества» и Группы Бау показало, что в 1950–1960-е годы у неолиберальных идей появились шансы закрепиться в Консервативной партии, — по крайней мере в рамках экономической политики. Дело было только в том, что в целом эти возможности не привели к смене ориентиров в сфере социально-экономической политики у партийного руководства.

Хотя волны иммиграции из бывших колоний порой накаляли обстановку, для политической ситуации в Англии не было характерно такое перманентное и сопровождавшееся насилием расовое противостояние, какое существовало в США. В Англии не происходило ничего подобного бойкоту автобусов в Монтгомери или событиям в Литл-Роке[391], но случались серьёзные беспорядки, порождённые концом империи и её превращением в Содружество, чему сопутствовала иммиграция. Конфликты по вопросам жилья, социального обеспечения и пособий обострялись по мере того, как ресурсы перераспределялись в пользу новых жителей. Иммиграция действительно провоцировала насилие на расовой почве и порождала возмущение, а также протесты против бессовестного поведения «домовладельцев-рахманистов», которые просто обирали бедных квартирантов в таких районах, как Ноттинг-Хилл (где обычно селились приезжие)[392]. Типичной проблемой стала перенаселённость, которую в послевоенной Англии связывали с иммиграцией[393]. Время от времени напряжённость выливалась в погромы, которые обычно учинялись бандами белой молодёжи; в качестве примеров можно упомянуть нападения на выходцев из Вест-Индии в Ноттинг-Хилле и Ноттингеме в конце лета 1958 г. Вспышки насилия шокировали тех, кто полагал, что в Англии не может быть ничего подобного расправам на расовой почве, происходившим на американском Дальнем Юге, или южноафриканскому апартеиду. По мнению историка Питера Хеннесси, «положение необратимо изменилось. <…> Общий акцент английской внутренней политики сместился, и очень скоро то же самое произошло в иммиграционной политике и иммиграционном законодательстве»[394].

Шок Ноттинг-Хилла обнаружил присутствие порождённого иммиграцией расового фермента. Расовые предубеждения сопровождали реальные опасения по поводу возможностей английской системы социального обеспечения, особенно сильные в перенаселённых и бедных городских районах. Для Консервативного правительства напрашивалось естественное немедленное решение: ограничить количество приезжающих. Оно и было в конце концов отражено в законе об иммигрантах из стран Содружества, принятом в 1962 г. Между тем данные потенциальным иммигрантам обещания, что они смогут водить автобусы и мыть полы в больницах, был нарушены. Между 1958 и 1962 гг. в Англию въехали десятки тысяч уроженцев Карибского региона и Южной Азии, спешивших успеть до принятия закона. Иммиграция стала главным вопросом, вокруг которого в 1950–1960-е годы сплотились расисты и симпатизировавшие им малообеспеченные рабочие слои. Энох Пауэлл, вождь «Одной нации» и министр здравоохранения в кабинете Макмиллана, вдохновил противников иммиграции своей речью «Реки крови», которая, по его словам, была обращена ко всем жёнам и матерям[395]. Хотя проблема расы и иммиграции действительно время от времени приобретала остроту для некоторых групп населения, историк Доминик Сэндбрук не без сарказма отметил, что Англия в этот период была «чистым экспортёром людей»: из неё выезжало значительно больше, чем въезжало[396]. Англию покидало большее количество людей, уезжавших главным образом в бывшие доминионы, — Канаду, Австралию, Новую Зеландию, — чем приезжало в неё из стран Содружества.

Однако негодование и недовольство по поводу расовых, иммиграционных и жилищных проблем, к которому примешивались конфликты по поводу социального обеспечения, не преобразовалось в Англии в торжество рыночных идей. Разницу позиций английских и американских консерваторов резюмировал Алек Дуглас-Хоум (в 1963–1964 гг. он ненадолго сменил Макмиллана на посту премьер-министра от Консерваторов). В представленной ему информационной записке говорилось, что последствия победы Голдуотера будут «настолько ужасны, что их невозможно предугадать». Хьюм приписал на полях такое резюме: «Просто ужасно, что при всём том, что он писал и говорил, его выдвинули кандидатом; значит, кампанию он организовал превосходно. Думаю, это показывает, насколько же люди легковерны»[397]. Лорд Харлех, английский посол в США при Хоуме, сообщал премьер-министру о митинге в поддержку Голдуотера примерно в таких же выражениях: «Это напоминало собрание религиозных фанатиков, чей кандидат заявляет, что США созданы Богом для выполнения некоего высшего замысла». По всей вероятности, добавил посол, победа Голдуотера приведёт к «быстрой рецессии и большой безработице, а это, в свою очередь, повлечёт за собой введение дополнительных протекционистских мер для американской промышленности»[398].

Презрительно-высокомерные отзывы патрицианской элиты о республиканизме Голдуотера весьма показательны для убеждений лидеров Консервативной партии в 1950–1960-е годы. Но недовольство низов правого крыла обнаружило всю ограниченность поддержки, которой пользовались возвышенные воззрения политического руководства. Настроения, окрепшие как среди молодых интеллектуалов Консервативной партии, так и среди рядовых её членов, свидетельствовали о том, что возникло пространство для новой политической программы. Этот потенциал питали неудачи лейбористов при Гарольде Вильсоне. В частности, с треском провалился затеянный им эксперимент с национальным планом, для выполнения которого в 1964 г. было создано министерство экономики (под началом непоследовательного и плохо предсказуемого заместителя Вильсона Джона Брауна), действовавшее в пику казначейству. Экономическую политику правительства Вильсона окончательно дискредитировали регулярно повторявшиеся в 1960–1970-е годы кризисы платёжного баланса. Именно к этой головоломной мешанине проблем и практических действий и приложило свои плодотворные усилия неолиберальное сообщество учёных, аналитических центров, фондов и журналистов.

Неолиберальная организационная структура в 1950–1960-е годы

Неолибералы были лишь одной из групп и аморфных ассоциаций, которые вливались в русло консервативной политики в Англии и США. Что касается Англии, то там к голосам адептов неолиберализма, — скажем, из Института экономических дел (ИЭД) — в лучшем случае не прислушивались. А в худшем их считали людьми неадекватными, поскольку они твёрдо выступали за рыночные решения политических проблем, — что, по мнению большинства, противоречило всей накопленной мудрости экономической политики. Именно с таким отношением сталкивались директор ИЭД Ральф Харрис (хотя он раньше читал лекции по экономике в университете Сент-Эндрюс) и главный редактор Артур Селдон (тоже журналист и учёный). В США убеждение в превосходстве рыночной экономики было гораздо ближе к политическому мейнстриму. Но даже если индивидуалистическая политическая культура Америки делала её более благоприятной средой для усвоения идей Милтона Фридмена и Фридриха Хайека, то американский политический истеблишмент 1950–1960-х годов не менее твёрдо придерживался общей логики разных видов кейнсианского управления спросом. Поэтому и в США неолибералы тоже плыли против течения.

Вторя идеям, высказанным Хайеком в статье «Интеллектуалы и социализм», Милтон Фридмен со своего плацдарма в Чикагском университете тоже призывал к идейному перелому, который мог бы в конце концов изменить послевоенный идеологический ландшафт. Поскольку между изменением «господствующей системы взглядов» и законодательной реакцией на него проходит определённое время, нужно сосредоточить усилия на трансформации идей: «Сейчас сложились все условия для того, чтобы заменить старую систему взглядов новой, чтобы создать стратегию, которой будут руководствоваться законодатели будущего поколения, — хотя на представителей нынешнего поколения она вряд ли окажет воздействие»[399].

И Хайек, и Фридмен работали над созданием сообщества, предназначенного именно для этой задачи. Между 1943 и 1980 гг. сформировалась целостная сеть организаций и людей, которая распространила и популяризировала неолиберальные идеи настолько, что в конце концов они стали выглядеть как естественная альтернатива «либеральной» или социал-демократической политике. И в США, и в Англии складывалось то, что журналист Сидней Блюменталь назвал «контристеблишментом», — структура, способная стать интеллектуальной опорой неолиберальной политики, выступавшей на сцену после все более явных провалов традиционно-кейнсианской экономической политики в 1970-е годы[400]. В 1950–1960-е годы трансатлантическое сообщество расширялось благодаря росту аналитических центров — «торговцев подержанными идеями», в терминологии Хайека[401]. Американские центры находились в особом положении, поскольку получали финансовую поддержку от деловых кругов, причём нередко от таких солидных и почтенных корпораций, как Du Pont Chemicals, General Electric или Coors Brewing Company.

Как показала Ким Филлипс-Фейн, американский бизнес руководствовался важными стратегическими соображениями, когда финансировал аналитические центры и организовывал кампании за свободное предпринимательство и против профсоюзов или против жёсткого регулирования правил найма рабочей силы. И успехи экономической политики деловых кругов выглядели выдающимися по сравнению, например, с довольно безуспешными стараниями христианских консерваторов остановить сексуальную и культурную революции 1960-х годов. Как отмечает Филлипс-Фейн, «к началу XXI в. стоявшие у власти консерваторы реформировали налоговый кодекс, государственное регулирование бизнеса и отношения между федеральными властями и штатами; в частном секторе доля членов профсоюзов среди рабочей силы снизилась до уровня, невиданного со времён, предшествовавших Новому курсу»[402]. Сложившаяся в 1930–1940-е годы коалиция противников Нового курса стала движущей силой послевоенного возрождения рыночной идеологии, отвечавшей интересам корпораций. Как показала Филипс-Фейн, победа во Второй мировой войне стала и пропагандистским успехом, позволившим бизнесу противостоять закону Вагнера 1935 г. (он гарантировал работникам широкие профсоюзные права) и оптимистическим грёзам «либеральных» демократов о всеобъемлющем социальном государстве. Но программа нового поколения деловых лидеров сама по себе не была антигосударственной: «Они не заявляли, что защищают социальный порядок от хаоса перемен; напротив, они сполна использовали потенциал трансформации. Они хотели дать бизнесу больше полномочий, а не гальванизировать ушедшую традицию, и некоторые даже хотели использовать государство для проведения политики, дружественной бизнесу или рынку, — совершенно в духе неолибералов»[403]. Новое умонастроение деловой элиты способствовало быстрому развитию консервативной идеологической инфраструктуры, необходимой для инициирования политических реформ в Вашингтоне.

В США первыми крупными аналитическими центрами были Американский институт предпринимательства (AEI, основан в 1943 г.) и Фонд экономического образования (FEE, основан в 1946 г.). Институт предпринимательства вырос из Американской ассоциации предпринимательства (АЕА), ключевой группы противников Нового курса, которую в 1938 г. основал в Нью-Йорке Льюис Браун. Ассоциацию предпринимателей угнетала перспектива сохранения регулирования цен и в мирное время, когда война будет выиграна. Её руководство решило открыть офис в Вашингтоне и оттуда вести агитацию за свободное конкурентное предпринимательство. Как сказано в ежегодном отчёте Института предпринимательства по случаю 60-летия со дня его основания, «новый офис Ассоциации предпринимателей, который впоследствии превратился в штаб-квартиру и из «ассоциации» в «институт», был предвестником двух очень важных процессов, ставших в последующие десятилетия реакцией на рост размера и власти федерального правительства: переезда деловых и торговых ассоциаций из коммерческих центров в столицу страны и возникновения «thinktanks» [аналитических центров], занимающихся исследованиями социально-экономической политики»[404].

После первого успеха, отмены регулирования цен после войны, институт занялся юридическим анализом и новых предложений по изменению социально-экономической политики, а также начал выпускать собственные материалы по вопросам консервативной философии и философии свободного рынка. В 1954 г. заместителем директора стал Уильям Бэруди-старший; он провёл обширную реорганизацию и в 1962 г. занял пост директора. Бэруди смог повысить авторитет института и привлечь к сотрудничеству ведущих учёных. В начале 1960-х годов членами учёного совета института стали Милтон Фридмен, Готфрид Хаберлер и будущий руководитель экономических консультантов Никсона Пол Маккракен. Хаберлер, как и Фридмен, состоял в Обществе Мон-Пелерен. Бэруди был главным консультантом Барри Голдуотера во время президентской кампании 1964 г. После того, как Бэруди-старший в 1978 г. передал бразды правления своему сыну, для института наступили тяжёлые времена. Но несмотря на упадок, многие его сотрудники работали в администрации Рейгана, а сам институт претендовал на звание одного из главных американских аналитических центров наряду с «либеральным» Брукингским институтом.

Фонд экономического образования в Ирвингтоне, штат Нью-Йорк, в 1946 г. основал Леонард Рид, главный управляющий Коммерческой палаты Лос-Анджелеса. Как и Институт предпринимательства, Фонд получал поддержку от многих видных бизнесменов, таких как Дэвид Гудрич из Goodrich & Со., Г. Ланау, президент Wiliam Volker & Со. (а впоследствии также руководитель Фонда Волкера), Чарльз Уайт из Republic Oil' Corporation, Джаспер Крейн из Du Pont и Дональдсон Браун из General Motors[405]. Главной целью организации было экономическое просвещение политиков и широкой общественности по проблеме важности свободного рынка; для этого использовались учебные курсы, научные публикации, пропагандистские материалы, брошюры и книги, радиопередачи, лекции и специальные стипендии.

Леонард Рид с самого начала установил тесный контакт с Хайеком и привлёк к сотрудничеству с Фондом экономического образования других неолиберальных авторов. Одну из первых публикаций фонда под названием «Крыши или потолки» (1946) написали Джордж Стиглер и Милтон Фридмен; она была посвящена ошибочности регулирования арендной платы[406]. Людвиг фон Мизес тоже сотрудничал с фондом со времени его основания и написал для него работу «Запланированный хаос» (опубликована в 1947 г.)[407]. В 1956 г. организация приобрела «The Freeman» — основанный в 1950 г. журнал прорыночного направления с редакцией в Нью-Йорке[408]. По словам Эда Крейна, который впоследствии возглавил Институт Катона, «многие представители моего поколения [Крейн родился в 1944 г.] скажут, что к этим идеям [свободного рынка] их привёл «Freeman»»[409]. Генри Хэзлит, один из основателей и вице-президентов фонда, член Общества Мон-Пелерен и редактор «Freeman», оглядываясь назад, отметил в 1984 г., что фонд пользовался большим влиянием как один из самых первых аналитических центров неолиберального направления: «Просто удивительно, как быстро работа Рида стала приносить значимые результаты. Впечатлённый деятельностью Рида, Фридрих Хайек (он тогда жил в Лондоне) в следующем, 1947 г., нашёл деньги на проведение конференции в Веве, Швейцария; на неё были приглашены 43 классических либерала из полудюжины стран, главным образом экономисты. В американскую группу из десяти человек вошли такие видные люди, как Милтон Фридмен, Джордж Стиглер и сам Леонард Рид. Это было начало Общества Мон-Пелерен, которое до сих пор энергично работает, пользуется огромным влиянием и насчитывает уже несколько сотен членов из десятков стран[410]. Через некоторое время проявился ещё один эффект инициатив Рида: возникли другие либертарианские организации, действовавшие по образцу фонда. Болди Харпер, работавший в фонде экономистом с первого года его существования, в 1958 г. покинул организацию и в 1963 г. создал в Калифорнии свой Институт гуманитарных исследований. Энтони Фишер основал подобные организации в Англии [Институт экономических дел], в Канаде, а потом и здесь»[411]. Благодаря умению Рида находить финансирование Фонд экономического образования мог издавать публикации массовыми тиражами и широко их распространять, причём во многих случаях бесплатно (например, в 1946 г. было распространено 36 тыс. экземпляров статьи Фридмена и Стиглера). Рид и его фонд пользовались авторитетом и в Англии. Однако главный английский проводник идей свободного рынка в 1950–1980-е годы, ИЭД, считал себя организацией совсем другого рода.

Среди всех аналитических центров, созданных после Второй мировой войны, самую важную роль в разработке трансатлантической неолиберальной политики, особенно в Англии, сыграл Институт экономических дел. Его основал Энтони Фишер в 1955 г. Фишер полностью разделял убеждение Хайека в том, что в конечном счёте к политическим переменам приводят идеи. С Хайеком он познакомился в 1945 г., когда ещё планировал для себя традиционную политическую карьеру в партии тори и ходил на лекции Хайека в Лондонской школе экономики; Хайек предложил ему совместно работать над преобразованием интеллектуального ландшафта[412]. После того как организацию в 1957 г. возглавили Ральф Харрис и Артур Селдон, а Фишер нашёл для неё деньги (Фишер был успешным предпринимателем и в 1950-е годы зарабатывал миллионы на птицефабриках), институт превратился в настоящее научное учреждение, гораздо более серьёзное, чем Фонд экономического образования.

Фишер безоговорочно принял убеждение Хайека в том, что идеи обладают преобразовательным потенциалом, — убеждение, которое Хайек высказал на их первой встрече[413]. Главную задачу института задним числом кратко сформулировал Джон Бланделл, президент Фонда «Атлант» в 1987–1991 гг. и директор института в 1993–2009 гг.: «Институт экономических дел с самого начала специализировался на научных публикациях для интеллектуальной аудитории, на работах, единственным предметом которых была — как говорилось в первой брошюре института — «экономическая истина», не искажённая сиюминутными «политическими соображениями». Целью этих усилий, по мнению института, было такое общество, где люди приобретут правильное представление о свободной рыночной экономике «наряду с правильным представлением о моральных основаниях, которыми диктуется приобретение и сохранение собственности, право каждого человека иметь доступ на свободные конкурентные рынки и необходимость надёжной и честной денежной системы»»[414].

Люди, подобные Фишеру, Риду и Бэруди, были несгибаемыми бойцами в идеологической войне под началом Фридмена и Хайека. После торжественного обеда в честь 30-летия института Фишер изложил Хайеку своё мнение по поводу того, какую роль в создании института сыграл счастливый случай: «Вот вы упомянули «счастливый случай» [на обеде]. Удача, конечно, важна, но правильно ли говорить о счастливом случае, когда человек находит то, что целенаправленно искал? В 1949 г. Ральф [Харрис] попробовал распространять свои идеи на собрании. Я там присутствовал в качестве председателя ассоциации Консерваторов моего округа; это было в субботу днём. Потом я постарался найти Харриса и рассказал о вашем совете. Он проявил интерес. Я записал его имя и адрес, но связался с ним только через 7 лет, когда у меня появились кое-какие деньги [на самом деле это произошло через 6 лет]. Разве это было не взаимное сознательное намерение, за которым последовало действие? И правильно ли здесь говорить о счастливом случае? Это, конечно, предмет интересный, но для одного письма слишком обширный. Так или иначе, идея, которую вы внушили мне в 1945 г., до сих пор набирает силу и приносит гораздо более важные результаты»[415]. Институт наладил связи между английскими и американскими учёными, политиками, журналистами и аналитическими центрами[416]. Институт приглашал этих людей на конференции и другие мероприятия, где обсуждались идеи свободного рынка. В свою очередь, они публиковали и пропагандировали свои политические предложения в средствах массовой информации и продвигали их в политических кругах.

Создав институт, Энтони Фишер, которого президент Фонда «Наследие» Эд Фелнер охарактеризовал как «выдающегося организатора и источник вдохновения», неустанно трудился над развитием сети подобных организаций по всему миру[417]. При содействии организации, которую Фишер назвал Фонд «Атлант»[418], в Северной Америке по образцу Института экономических дел были созданы такие аналитические центры, как Институт Фишера в Далласе, Институт Фрэзера в Ванкувере, Манхэттенский институт в Нью-Йорке и Институт Катона, который сначала располагался в Сан-Франциско, а затем переехал в Вашингтон. Ещё больше подобных организаций появилось после 1980 г., особенно в Восточной Европе и в странах бывшего коммунистического блока. Джон Редвуд — он входил в группу экономических советников Тэтчер и был министром в Консервативном правительстве Джона Мейджора — считал неолиберальный прорыв в Восточную Европу в 1990-х годах, после падения Берлинской стены, «революцией»[419]. В 1990-е годы стало ясно, что наследие Фишера способствовало реформам в странах Восточной Европы. Фишер был провидцем: он замыслил своей проект в международном масштабе и стремился распространить рыночные неолиберальные идеи по всему миру.

Фишер регулярно писал Хайеку и рассказывал об успехах в развитии глобальной сети институтов. Например, в тот год, когда Рональд Рейган победил на президентских выборах, Фишер написал: «Насколько мне известно, 11 институтов сейчас либо находятся в стадии организации, либо уже начинают вполне эффективно работать. Я поддерживаю контакты с коллегами на всех континентах, и будь у меня время и деньги, мы бы запустили много других институтов. Что касается лично меня, то я только начинаю трудный этап в создании того, что мы с Ральфом Харрисом называем Фондом «Атлант»; в Англии и США он имеет статус организации, освобождённой от налогов. Я рассчитываю, что он послужит базой, на которой я смогу работать, не пересекаясь с существующими институтами. Кроме того, мне нужно, как это понятно, постоянно находить деньги, чтобы содержать сотрудников и платить за все мои поездки. Это никогда не было легко, но я всегда как-то справлялся. Грустно, конечно, что приходится этим заниматься, но поскольку затея с черепахами[420] принесла огромные убытки, собственных средств у меня не осталось»[421]. В переписке между членами трансатлантического неолиберального сообщества такие люди, как Фишер, предстают решительными борцами, способными найти деньги и наладить дело. Свои организации они использовали для активного возрождения идей свободного рынка в Англии, США и других странах. С помощью конференций, журналов и газет они знакомили политиков и бизнесменов с идеями и их авторами, — хотя определить меру непосредственного влияния аналитических центров на конкретную государственную политику затруднительно. Они укрепляли связи, установленные Обществом Мон-Пелерен, — скажем, такие связи, как между Хайеком и Фишером. Многие центры также поднимали авторитет свободного рынка в глазах общественного мнения с помощью своих публикаций, учебных курсов и работы в студенческой среде.

Ф.А. «Болди» Харпер основал Институт гуманитарных исследований (IHS); он работал в Фонде экономического образования, а в 1958 г. ушёл и организовал собственный аналитический центр. Институт, созданный в 1961 г. в Калифорнии, первое время располагался в Менло-Парк под Сан-Франциско, а в 1985 г. переехал в Ферфакс, шт. Виргиния, поскольку организационно объединился с Университетом Джорджа Мейсона (там же обосновалась группа теоретиков общественного выбора Бьюкенена и Таллока, после ухода из Виргинского политехнического института). В конце 1980-х годов институт возглавлял Джон Бланделл, явивший очередной из многих примеров перекрёстного опыления между этими неолиберальными организациями. Главными направлениями своей работы институт считал предоставление грантов и стипендий, организацию конференций, формальное обучение, консультационные услуги, публикации, снабжение учёных книгами и комплектование своей библиотеки[422].

Институт тесно сотрудничал с Хайеком, который — как и Рассел Кирк, Лео Штраус, Эрик Фёгелин и Альберт Джей Нок — в своей «Конституции свободы» подчёркивал важность «иудео-христианской этики». Эта этика была тем, что институт «считал проверенной временем квинтэссенцией человеческих открытий и опыта»[423]. Пристальное внимание института к религиозным основаниями западной цивилизации напоминало позицию Поппера и Мизеса и служило одной из главных тем, сближавших неолибералов с консерваторами в 1950–1960-е годы. Буклет 1960-х годов, посвящённый истории института, прямо цитировал слова Хайека о необходимости создания неолиберальной интеллектуальной и политической стратегии: «Процесс революции в мышлении — будь она позитивной или негативной — описан многими вдумчивыми исследователями-историками. Профессор Ф.А. Хайек суммирует его так: «Опыт показывает, что как только основная масса интеллектуалов усвоит какую-нибудь систему взглядов, завоевание этими взглядами господствующего положения в политике становится лишь вопросом времени»»[424]. В 1977 г. Хайек приехал в Америку в качестве приглашённого институтом исследователя, и в том же году институт провёл конференцию по австрийской экономической школе. В 1980 г. он учредил Фонд Хайека для учёных. Подобно Фонду экономического образования, институт рассматривал себя прежде всего как образовательное учреждение, призванное поддерживать жизнеспособность идеалов свободного рынка и индивидуальной свободы.

Другими важными организациями подобного профиля в США были Американский фонд экономических исследований (АФЭИ) и Фонд свободы. Первый был основан в 1939 г. в Кливленде Фредом Кларком с целью продвигать идеи свободного рынка. В 1940-е годы АФЭИ переехал в Нью-Йорк, и к 1963 г. в его совете состояли Хайек, Энтони Фишер, английский экономист Грэм Хаттон и английский специалист по рекламе Джон Роджерс (в те годы глава компании J. Walter Thopmson). Америку представляли Фридмен, Мизес, Рассел Кирк, Ричард Скейф, Уильям Бакли-мл. и Генри Хэзлит. После смерти Кларка в 1973 г. организация стала слабеть, поскольку теряла членов. «Фонд свободы» был основан в Индианаполисе в 1960 г. другим американским бизнесменом, Пьером Гудричем; задача фонда состояла в пропаганде либертарианских идей с помощью публикаций, коллективных мероприятий, учебных курсов и финансовой поддержки студентов и учёных. Он организует пользующиеся высокой репутацией семинары и коллоквиумы по проблемам политической и социальной теории, главной темой которых обычно служат те или иные аспекты индивидуальной свободы или жизненный путь определённого теоретика свободы. Фонд специализируется также на выпуске новых изданий текстов классических авторов, таких как Джон Локк, Адам Смит, Давид Юм, Джеймс Мэдисон, Александр Гамильтон, лорд Актон, а также работ Хайека, Фридмена, Мизеса, Бьюкенена и Таллока. Кроме того, фонд выпустил серию DVD-дисков с интервью и интеллектуальными портретами видных английских и австралийских неолибералов, в том числе Питера Бауэра, Ральфа Харриса, Артура Селдона и Алана Уолтерса. Аналитические центры, подобные Фонду экономических исследований и Фонду свободы, видели свою задачу в предоставлении консервативным и либертариански настроенным учёным того, чего им никогда не дал бы господствовавший и общепризнанный «либеральный» истеблишмент (т.е. университеты, раскритикованные в книге Уильяма Бакли «Бог и человек в Йеле»), — источников финансирования, исследовательских ресурсов и институциональной базы, не зависевшей от университетов.

Вторая волна: прорыночные аналитические центры 1970-х годов

Второе крупное поколение исследовательских центров появилось в 1970-е годы, когда послевоенное устройство уже отмерло. В 1974 г. в Англии был основан Центр исследования социально-экономической политики (ЦИСЭП), представлявший собой вспомогательное подразделение Консервативной партии, занимавшееся разработкой социально-экономической политики; это произошло сразу после провального премьерства Эдварда Хита. Центр, созданный Альфредом Шерманом под патронажем сэра Кита Джозефа и Маргарет Тэтчер, опирался на идеи Хайека и Фридмена и должен был продвигать новую программу экономической политики, нацеленную на решение «проблемы» профсоюзов и обуздание инфляции. В отличие от большинства других исследовательских организаций, которые позиционировали себя как независимые от политических партий, ЦИСЭП получил чёткую задачу: разрабатывать новые идеи для руководства партии тори. Бывший коммунист, Шерман добился того, что центр наряду с Институтом экономических дел стал главной движущей силой той радикальной перестройки политики Консерваторов, которую провела Тэтчер в 1970-е годы, когда возглавила парламентскую оппозицию. Шерман был человеком прямым и бескомпромиссным. В конце концов он начал критиковать Тэтчер, считая, что на своём посту она ведёт себя слишком робко. Но Тэтчер всегда признавала ключевую роль Шермана в успехах экономической политики, которую она проводила во главе парламентской оппозиции и во главе правительства. Центр неизменно оставался важным генератором идей для Консервативной партии.

ИЭД и, в меньшей мере, ЦИСЭП проделали основную работу по представлению идей Хайека и Фридмена широкому общественному вниманию в Англии. Как писал в 1978 г. в газете «Telergaph» Джок Брюс-Гардайн, член Консервативной партии и журналист, они обеспечили «общественную платформу» для этих «учёных-диссидентов» и оказали влияние на таких известных журналистов, как Сэмюел Бриттен и Уильям Рис-Могг, и на будущего министра финансов Найджела Лоусона[425]. ИЭД, как впоследствии и ЦИСЭП, пользовался большим авторитетом среди видных политиков Консервативной партии. Джеффри Хоу, Найджел Лоусон, Норман Ламонт и Леон Бриттен, министр внутренних дел при Тэтчер и брат экономического обозревателя-монетариста Сэмюэла Бриттена — все они признают ведущую роль ИЭД в распространении рыночных идей в 1960–1970-е годы[426]. На торжественном обеде по случаю 30-летнего юбилея ИЭД Маргарет Тэтчер высказалась примерно в том же духе, что и Рейган в выступлении в Фонде «Наследие» (отрывок из его речи приведён в начале главы): «Всякого, кто осмеливался бросить вызов господствовавшему умонастроению послевоенного консенсуса, осмеивали, осуждали, критиковали, порицали и презрительно называли человеком реакционным, жалким или невежественным. <… > ИЭД осмелился бросить такой вызов. Вы, в отличие от столь многих других, не стали говорить: «А что может сделать горстка людей посреди несметного большинства?» <…> Вы решили выступить, изменить общественное умонастроение. <…> И когда вы, проявив мужество, предложили другие взгляды, у вас появились последователи. <…> То, чего мы добились, ни за что нельзя было бы сделать, если бы Институт экономических дел не взял на себя роль лидера»[427]. В 1960-е годы ИЭД был самой значимой организацией, пропагандировавшей неолиберальные идеи. Тогда его считали группой безумных фанатиков, «чокнутыми», по словам Леона Бриттена, английской политики[428].

В США самыми видными представителями новой волны аналитических центров, возникших в 1970-е годы, были Фонд Наследие и Институт Катона. Фонд Наследие считал себя проводником консервативных идей. Его основали в 1973 г. Пол Вейрихи Эд Фелнер. В 1977 г. Фелнер стал президентом фонда и увеличил организацию благодаря связям с Республиканской партией и широким консервативным движением. Во второй половине 1960-х годов он учился в Лондонской школе экономики и стажировался в Институте экономических дел. Фелнер приехал в Англию в 1965 г., имея при себе рекомендательное письмо Милтона Фридмена, адресованное тогдашнему директору института Ральфу Харрису. Его взяли ассистентом в проект Джона Линкольна, посвящённый анализу влияния Британского конгресса профсоюзов. По словам Фелнера, «это было время настоящего брожения умов, как в общей политике, так и в политической борьбе», и работа в институте оказалась просто подарком, потому что дала ему возможность участвовать в институтских мероприятиях и познакомиться с некоторыми из тех интеллектуальных звёзд, которые окружали институт[429].

По вспоминаниям Фелнера, Хайек был «вполне доступен» и в то время, в середине 1960-х годов, готов вернуться в научный и интеллектуальный мейнстрим[430]. В Лондонской школе экономики Фелнер познакомился с идеями Питера Бауэра, чья работа начинала «сокрушать [теорию стадиального экономического развития] Уолта Ростоу», и с его взглядами на международную помощь и экономическое развитие. Репутация Бауэра в действительности основывалась не столько на том, что он был блестящим экономистом, сколько на его выступлениях в защиту свободного рынка. Как полагает Кейт Трайб, «именно по этой причине он и стал любимым экономистом Тэтчер»[431]. Бауэр утверждал, что международная помощь <слаборазвитым странам> контрпродуктивна, поскольку попадает не в те руки и потому препятствует введению свободного рынка. Чтобы развивающиеся страны получили надёжный стимул повышать эффективность своей экономики рынки и создавать богатство, позволяющее приблизиться к более богатым странам, нужно, по его мнению, выпустить на волю рынки. Фелнер стажировался в ИЭП два срока; он впитывал идеи всех неолиберальных мыслителей и рассматривал приобретённый опыт как бесценный взгляд изнутри на работу аналитического центра. На этот опыт он смог опереться, когда возглавил Фонд «Наследие».

После получения докторской степени Фелнер перешёл в политические структуры и поначалу работал на Капитолийском холме помощником конгрессмена-республиканца Филипа Крейна, а также занимал пост руководителя персонала Республиканского исследовательского комитета. Этот исследовательский отдел снабжал конгрессменов и сенаторов от Республиканской партии информацией о законодательных разработках, с тем чтобы они могли выработать общую позицию. Там в середине 1970-х годов к нему присоединились Мэдсен Пири, а также братья Имонн и Стюарт Батлеры; все они только что закончили университет Сент-Эндрюс в Шотландии и позже, в 1977 г., создали в Лондоне Институт Адама Смита. Фонд «Наследие» ставил перед собой похожую, но уже не окрашенную партийной принадлежностью задачу: предоставлять информационные материалы и политические консультации конгрессменам, органам исполнительной власти, исследователям и журналистам. Финансировал фонд пивной магнат Джозеф Курс; Фелнер с самого начала входил в совет, а общее руководство в первые годы осуществлял Вейрик, ставший впоследствии неутомимым проводником и пропагандистом консервативной политики. Фелнера, который также стал членом Общества Мон-Пелерен, пригласили возглавить создававшийся тогда Манхэттенский институт, но по советам друзей он предпочёл руководить Фондом «Наследие», уже сформировавшейся организацией[432].

По словам Фелнера, Фонд «Наследие» работал иначе, чем Институт экономических дел, в том отношении, что старался соответствовать критериям «портфельного теста»: его материалы предназначались для первичного ознакомления с конкретным вопросом и имели такую структуру и объём, чтобы конгрессмен мог усвоить содержание по дороге домой, и такой формат, чтобы помещались в портфель[433]. Главное внимание фонд уделял темам, способным объединить консерваторов всех направлений, — либертарианцев, неоконсерваторов, религиозных и христианских консерваторов, консерваторов-традиционалистов, — и в этом отношении был верен принципу широкой коалиции, который предложил Уильям Бакли. В частности, фонд стал связующим звеном между Хайеком и Рональдом Рейганом. В 1984 г. Рейган послал Имонну Батлеру письмо, в котором благодарил за полученную книгу Батлера о Хайеке и отметил, что многим обязан Хайеку: «Будьте уверены, я разделяю Ваше восхищение д-ром Хайеком, который сыграл поистине выдающуюся роль в подготовке почвы для возрождения консервативного движения в Америке. В сущности, Эд Фелнер и я, как и многие, многие другие, — его наследники, и мне доставляет большое удовольствие видеть, что в Вашей книге его идеям уделяется подобающее им пристальное внимание»[434]. На американской почве Фонд «Наследие» сыграл ключевую роль в объединении неолиберальных мыслителей и их идей с республиканскими политиками.

После победы Рейгана на выборах фонд снабдил его администрацию тысячестраничным томом под названием «Мандат на лидерство» (1980); в нём содержались детальные предложения по каждому крупному аспекту политики, разработанные сотрудниками фонда и приглашёнными авторами. На своём сайте фонд объявил, что за время президентств Рейгана почти две трети этих предложений были осуществлены[435]. Кроме того, фонд собирал информацию о сочувствующих консерватизму американских и иностранных учёных, журналистах и активистах и формировал специальный банк данных. Идея заключалась в том, что превратить фонд в «связующий центр консервативного движения»[436]. По словам Уильяма Саймона, министра финансов в администрациях Никсона и Форда, «фонд начал создавать банк данных, чтобы политические эксперты страны и мира могли играть более существенную роль в разработке вашингтонской политики». Изданный фондом «Справочник по экспертам в области государственной политики» содержал сведения о более чем 2000 политологов и 400 организациях[437]. Благодаря правильному использованию своих ресурсов фонд сводил воедино консервативных и неолиберальных экспертов и теоретиков, способствуя консолидации и расширению трансатлантического сообщества.

Основанный Эдом Крейном в 1977 г. Институт Катона представлял собой организацию иного рода, организацию либертарианскую, а не консервативную. На Крейна, тогда молодого бизнесмена, оказали сильное влияние Хайек, Фридмен и три американские писательницы либертарианского толка — Айн Рэнд, Изабель Паттерсон и Роуз Уайлдер Лейн[438]. Среди неолиберальных политиков, таких, например, как Алан Гринспен, особой популярностью пользовались романы Айн Рэнд «Источник» (1943) и «Атлант расправил плечи» (1957)[439]. В 1974 г. Крейн, работавший в сфере инвестиционного бизнеса, выделил время, чтобы возглавить новую Либертарианскую партию. Помимо этого он руководил предвыборной кампанией либертарианского кандидата в президенты Роджера Макбрайда в 1976 г. и губернаторской кампанией Эда Кларка в Калифорнии в 1978 г. Когда Крейн близко познакомился с миллиардером Чарльзом Кохом (он тоже участвовал в кампании Макбрайда), тот убедил его уйти с прежней работы и создать новый аналитический центр[440]. Кох в 1961 г. возглавил убыточный отцовский бизнес, энергетический конгломерат Koch Industries, и вернул ему прибыльность. Он был крупным благотворителем, членом Общества Мон-Пелерен (как Макбрайд, а потом и Крейн) и поддерживал неолибералов. В Институте гуманитарных исследований Кох учредил свой именной грант. Крейн был осведомлён об успехах Американского института предпринимательства Брукингского института и полагал, что на рынке политических идей либертарианский аналитический центр получит «хороший кредит доверия»[441]. Кох подкрепил свои идейные аргументы обещанием платить Крейну столько, сколько тот получал на прежней работе, и согласился с тем, что Крейн будет руководить Институтом Катона из Сан-Франциско.

В 1977 г. при содействии Мюррея Ротбарда (американского экономиста австрийской школы, бывшего студента Людвига фон Мизеса и члена Общества Мон-Пелерен) Крейн основал Институт Катона в Сан-Франциско. «Чарльз [Кох], — рассказывал Крейн, — был куда прозорливее меня; он знал, что в конце концов я сам захочу перевести центр сюда [в Вашингтон], что я и сделал в 1981 г.»[442] Институт Катона создавался с оглядкой на английский Институт экономических дел и идеологические кампании Энтони Фишера. Хотя сам Фишер не принимал непосредственного участия в основании института, институт тесно сотрудничал с Фондом «Атлант», созданной Фишером международной зонтичной организацией для неолиберальных аналитических центров. Крейн считал Институт Катона «ближайшим подобием Института экономических дел и всех остальных центров, пропагандировавших свободный рынок» в США. С Крейном и институтом также тесно сотрудничали Хайек и Фридмен. Институт учредил присуждаемую раз в два года премию имени Фридмена «За вклад в распространение свободы в мире». В 2002 г. её лауреатом стал английский экономист Питер Баэур, специализирующийся на проблемах экономического развития. В 1985 г. Хайек стал почётным членом института, а с 1979 г. входил в редколлегию одного из журналов института, «Policy Report». Институт Катона переиздал две выпущенные Институтом экономических дел работы Хайека, «Полная занятость любой ценой?» (1978) и «Держать тигра за хвост» (1979); для американской аудитории название второй работы было изменено на «Безработица и денежная политика: государство как инициатор «экономического цикла»», и это изменение было согласовано с заместителем директора Института экономических дел Джоном Вудом[443]. В 1980–1990-е годы Институт Катона и Фонд «Наследие» пропагандировали идеи Хайека, Фридмена и других неолибералов среди молодого поколения в Вашингтоне. Члены и руководство института расширяли неолиберальное сообщество и повышали его организационное и финансовое влияние в США.

Если говорить об Англии, то ещё одним важным аналитическим центром, основанным в 1970-е годы, стал Институт Адама Смита в Лондоне. Мэдсен Пири, Имонн и Стюарт Батлеры вместе учились в университете Сент-Эндрюс, который в 1950–1970-е годы был чем-то вроде неолиберального инкубатора. Из него вышли будущие министры Тэтчер Джон Макгрегор, Майкл Феллон и Майкл Форсайт; там же преподавал и Ральф Харрис, который потом возглавил Институт экономических дел. Пири и братья Батлеры закончили университет в начале 1970-х годов, а чуть позже, в середине 1970-х, все работали в Вашингтоне вместе с Эдом Фелнером в исследовательском комитете Республиканской партии. Основатели института поначалу замышляли его как трансатлантическую научную организацию, которая будет устраивать обмен студентами и организовывать лекционные курсы по образцу, например, Фонда свободы[444]. Но эти планы быстро изменились. Пири и теперь уже один Имонн Батлер (Стюарт уехал в США работать в Фонде «Наследие») осознали, что их идеи могут получить поддержку в английской прессе. Они находились под сильным влиянием теории общественного выбора Бьюкенена и Таллока и захотели «разработать политические предложения, которые найдут одобрение» у ключевых представителей политики и бизнеса и позволят заручиться их поддержкой в пользу реформ[445]. По словам Пири, институт должен был «перевести теорию общественного выбора в набор мер социально-экономической политики». Для этого предполагалось использовать разработанную институтом методологию «микрополитики», т.е. постепенного продвижения программы свободного рынка в такие сферы социально-экономической политики, как здравоохранение или государственное управление. Суть замысла состояла в том, что если даже каждый комплекс небольших реформ лишь незначительно повлияет на общую направленность социально-экономической политики, он послужит более удобной стартовой площадкой для следующего цикла рыночных реформ, и т.д. Эта концепция основывалась на убеждении, что люди боятся радикальных революционных перемен и гораздо охотнее примут постепенный процесс улучшения[446].

Как и многие другие аналитические центры, Институт Адама Смита был создан при содействии развивавшего птицефабрики Энтони Фишера. Подобно Фонду «Наследие», институт целенаправленно формировал неолиберальное сообщество. В 1978 г. Имонн Батлер писал Хайеку о последних проектах института: «Ежемесячный бюллетень — это только начало долгосрочного проекта, создания Информационного центра Свобода при Институте Адама Смита. Центр создаёт электронную базу данных о лицах и организациях, содействующих развитию свободного общества, и когда она будет завершена, другие группы и лица смогут получать из неё сведения о коллегах по таким позициям, как специальность, область интересов, возможность контактов, и ещё по многим другим полезным информационным разделам. <…> Как Вы понимаете (или уже знаете), институт не занимается проведением кампаний; это просветительно-образовательная организация, призванная направлять течение идей о свободном рынке и социальных институтах. Одной из его особых задач является передача Англии положительного опыта свободного предпринимательства в США и передача Америке опыта социализма в Англии»[447]. В феврале 1978 г. Хайек вошёл в состав международного консультативного совета института[448]. В 1980-х годах институт оказывал влияние на политику правительств Тэтчер благодаря своим разработкам по приватизации и «контрактированию», т.е. привлечению частных подрядчиков для предоставления общественных услуг на местном уровне; эту идею институт заимствовал из практики властей штатов в США. Институт также был причастен к введению районного, или подушного, налога; эту схему местного налогообложения предложил его сотрудник Дуглас Мейсон в докладе «Пересмотр рейтинговой системы»[449].

Манхэттенский институт (первоначально он назывался Международным центром исследований экономической политики) тоже был основан в 1977 г. В 1980-е годы институт приобрёл известность благодаря изданию и продвижению книги Чарльза Мюррея «Погружение в трясину». Автор книги, посвящённой социальной политике послевоенного периода, утверждал, что программы Великое общество и Война с бедностью оказались контрпродуктивными и привели к развитию культуры зависимости среди бедных и неимущих[450]. Президент института Уильям Хэмметт послал книгу лидеру республиканцев в Конгрессе Бобу Доулу и на Даунинг-стрит, 10, в политический комитет при резиденции Тэтчер. Доул отреагировал довольно уклончиво: «Книга мне очень понравилась. Я согласен почти со всем, что сказано в начальных главах, но, по-видимому, не вполне понимаю, как он намерен решать некоторые проблемы»[451]. В резиденции премьер-министра книгу получил Дэвид Уиллетс, впоследствии член Консервативной партии и министр; он похвалил её как «побуждающую к размышлениям» и предложил обсудить содержание на неформальной встрече[452]. Как и Институт Катона, Манхэттенский институт ориентировался на Институт экономических дел, и в его создании тоже принимал участие Фишер. Главной задачей институт считал объединение теоретиков, журналистов и экспертов с помощью публикаций и совместных мероприятий в Нью-Йорке. В первые годы с ним сотрудничали Хайек и Фридмен; институт проводит ежегодные Хайековские чтения.

Помимо директоров и президентов в аналитических центрах существовал ещё один вид интеллектуалов, представлявший собой ценный актив. Эти люди занимались популяризацией идей, т.е. делали идеи понятными и применимыми в политике и политической борьбе. Наилучший образец такого рода фигур — Артур Селдон, руководитель издательства Института экономических проблем. Он решительно отстаивал позицию института, когда, по его мнению, ею пренебрегали. В 1975 г. Селдон направил Хайеку довольно резкое письмо, которое позволяет лучше понять некоторые особенности самосознания этих неолиберальных организаций: «[Позвольте мне внести ясность в] вопрос, по поводу которого, видимо, возникло недоразумение. Когда Вы были здесь несколько месяцев назад, Вы похвалили институт за успехи в публикации упрощённых версий либеральной экономической литературы. Но это только часть нашей работы. Главная же наша задача, как я полагаю, состоит в том, чтобы находить для решения текущих и будущих экономических проблем и для разработки экономической политики лучшие достижения экономической мысли. А они, по нашему мнению, исходят от экономистов, которые высоко ценят микроэкономический анализ, но учитывают и макроэкономические аспекты, когда они имеют значение. Выполняя эту задачу, мы, естественно, поддерживаем экономистов, предлагающих новые методы применения экономической теории, и, я думаю, мы можем даже претендовать на роль инициатора исследований в тех направлениях, которыми ранее пренебрегали»[453]. Хайек ответил, что очень сожалеет, «если сложилось такое впечатление, будто я считаю институт организацией, которая занимается только популяризаторской пропагандой». В подтверждение он привёл сравнение с Фондом экономического образования Леонарда Рида: «Скажу откровенно, и в публичных выступлениях, и в частных беседах я всегда озабочен тем, как бы не обидеть такого старого друга, как Леонард Рид, т.е. не проговориться открыто, что в деле пропаганды идей я ставлю Ваш институт неизмеримо выше, чем ирвингтонскую организацию [фонд Рида], которая занимается дополнительным убеждением тех, кто уже и так перешёл на нашу сторону, — делом, конечно, похвальным, но, с моей точки зрения, не слишком интересным и не слишком плодотворным. А институтом я восхищаюсь именно потому, что он поддерживает и выполняет оригинальные исследования великой важности»[454]. Затем Хайек коснулся личной роли Селдона в институте и ещё раз выразил своё сожаление и свою глубокую симпатию как к Селдону, так и к организации: «В частных беседах я раз за разом почти дословно повторяю то, что сказано в Вашем письме. Сожалею, что никогда не говорил этого Вам; ведь я совершенно уверен, что научная сторона работы института — это прежде всего Ваш труд или, точнее, плод Вашей неустанной деятельности». Из этого письма совершенно ясно, что Хайек искал примирения и был искренне расположен к самому Селдону и институту. Именно Селдону институт был в первую очередь обязан своим интеллектуальным авторитетом и репутацией независимой организации — теми качествами, которые Селдон упорно отстаивал, когда критики ставили их под сомнение.

Другие, например Мюррей и Стюарт Батлер, были высококвалицированными академическими исследователями социально-экономической политики. Батлер начинал в Англии, в Институте Адама Смита (который в первую очередь стремился наладить обмен идеями между Англией и США), вместе со своим братом Имонном Батлером и Мэдсеном Пири, но переехал в Вашингтон, где, как мы видели, стал работать в Фонде «Наследие», опять с Эдом Фелнером. Батлер привёз с собой идею Джеффри Хоуи английского социалиста, городского планировщика и географа Питера Холла о зонах предпринимательства; эта идея легла в основу политики развития городов при Рейгане (обзор см. в главе 6). Батлер получил американское гражданство, работал в Фонде «Наследие» и поселился в Вашингтоне. По мнению его брата Имонна, это типичный пример утечки мозгов из Англии в США в 1970-е годы[455].

Наряду с аналитическими центрами действовали американские фонды, оказывавшие финансовую поддержку учёным и организациям, — в частности, фонды Джозефа Курса, Чарльза Коха и Ричарда Скейфа. К числу других значимых фондов относились Фонд Эрхарта, Фонд Уильяма Волкера и выросший из него Фонд Релма. Фонд Волкера организовал переход Хайека из Лондонской школы экономики в Чикаго в 1950 г. Его создал в 1932 г. Уильям Волкер, бизнесмен и противник Нового курса. С 1944 г. фондом руководил <племянник Фишера> Гарольд Ланау, который помог Хайеку запустить проект Мон-Пелерен[456]. По его же инициативе фонд оплачивал ставку Мизеса в Нью-Йоркском университете и ставку Хайека в Чикагском университете. В 1950–1960-е годы Фридмена и Хайека регулярно просили порекомендовать кандидатов на получение стипендий и грантов от этих двух крупных фондов[457]. Хайек рекомендовал помочь Энтони Фишеру с его многочисленными организационными и исследовательскими проектами. Помощь от Фонда Волкера получал Мюррей Ротбард. Английским учёным и политикам оплачивали приезд в США и работу в американских университетах. В 1955 г. Хайек предложил Фонду Эрхарта кандидатуру Ширли Летвин, американской консервативной исследовательницы, жившей в Англии. В 1958 г. Милтон Фридмен предложил Фонду Волкера кандидатуру английского экономиста Стенли Деннисона — единственного человека, которому Хайек разрешил прочитать вёрстку «Дороги к рабству» перед публикацией. В то время Деннисон был одним из считанных антикейнсианцев в Кембриджском университете[458]. Фридмен написал сотруднику фонда Ричарду Корнуэллу (позже он станет советником Никсона и Рейгана), что Деннисон — «бесспорно, выдающийся человек как в интеллектуальном, таки в личном плане», но он «согласился пойти на административную работу, которая почти не оставляет ему времени и сил для научных занятий. <…> Деннисон — один из немногих в Англии, кто сохранил верность либерализму XIX в. в условиях враждебной общей интеллектуальной атмосферы. В этом плане он оказывает весьма важное влияние на кембриджское студенчество»[459]. Это типичный пример рекомендаций, которые давали такие доверенные консультанты, как Фридмен и Хайек, когда их об этом просили.

Американские Фонд Релма и Фонд Эрхарта в 1950–1960-е годы регулярно выделяли деньги на проведение собраний Общества Мон-Пелерен[460]. О существенном различии финансовых возможностей американцев и англичан позволяет судить письмо Леонарда Рида, в котором он приглашал Хайека выступить в Фонде экономического образования с лекцией об инфляции. Рид предложил Хайеку «ехать сюда и обратно, безусловно, первым классом»[461]. Щедрость американцев объяснялась готовностью местных бизнесменов финансировать неолиберальные организации и проекты. К тому же Общество Мон-Пелерен свело воедино многих из этих людей и организаций, позволив им ясно ощутить себя частью единого широкого движения. По словам Джорджа Шульца, общество объединяло «единомышленников, которые, однако, спорили друг с другом и нередко выступали с разных позиций»[462]. В международном сообществе неолибералов возник дух содружества, который постоянно подпитывали Общество Мон-Пелерен и Фонд «Атлант», сложились постоянные связи между американскими и английскими аналитическими центрами.

В основе целей, программных заявлений и намерений этих фондов, организаций и аналитических центров лежало неолиберальное представление о том, что свобода уходит корнями в свободный рынок. Эти организации, по мировоззрению своему космополитические, трансатлантические и международные, пребывали в процессе постоянного «перекрёстного опыления», незаметного для широких политических или общественных кругов, но реально укреплявшего интеллектуальную инфраструктуру неолиберализма. Излюбленным средством аналитических центров было печатное слово в форме брошюр, исследовательских докладов и других изданий. В меморандуме Фонда экономического образования (не датирован, но, вероятно, относится к началу 1950-х годов), адресованном «либералам Британских островов и континентальной Европы», речь идёт об «обмене либеральной литературой»: «Хотя мы работаем преимущественно с теми, кто живёт в США, для нас очевидно, что либерализм не знает национальных границ. Обмен идеями и литературой между либералами всех стран сейчас насущно необходим. Валютный контроль препятствует «свободному приобретённой либеральной литературы в той стране, где она выпущена». Мы считаем, что цели и задачи нашего фонда требуют предоставлять, насколько это позволяют наши средства, выпущенные в Америке книги и другие издания либералам из других стран по их запросу. Мы располагаем возможностью предоставлять и другие услуги, способствующие распространению либеральных идей. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нам с просьбами. Взамен, — и это всё, — мы рассчитываем, что вы будете информировать нас о тех работах, которые, по вашему мнению, могут быть важны для нашей деятельности или подходят для распространения в Америке»[463].

Ещё один типичный пример трансатлантического обмена мы находим в письме Ральфа Райко (одного из бывших студентов Мизеса) Хайеку, в котором он рассказывает о выпуске нового журнала Института Катона: «[Новый «Inquiry» будет] дополнением к «The New Republic» и «National Review». Мы, естественно, хотели бы наладить контакты с разными авторами в Англии и континентальной Европе, которые могут писать по конкретным местным вопросам или давать нам статьи более общего плана. <…> Как Вы поймёте из прилагаемой аннотации, главная наша задача будет состоять в налаживании диалога между либертарианцами и теми, кого в США называют «либералами»; поэтому слишком ярко выраженные «тори» нам не подходят. Для нас наиболее привлекательны авторы, чьи убеждения прочно связаны с принципом личной свободы. Вряд ли мне нужно говорить, что любое содействие, которое Вы сможете оказать нам по этим направлениям, будет для нас бесценно. Кстати, у нас приличное финансирование, и мы платим авторам по весьма привлекательным расценкам»[464].

Идеологические предприниматели формировали интеллектуальные задачи своих аналитических центров, намечали результаты и предлагали детальные политические рекомендации, бросавшие вызов «либеральной» и социал-демократической ортодоксии. Затем эти идеи продвигались с помощью трансатлантической сети организаций и индивидуальных участников. Хорошим примером может служить предложение о внесении в Конституцию США поправки, ограничивающей налоги. Многочисленные протесты против налогов, прокатившиеся по США в 1970-е годы, получили авторитетную и звучную поддержку со стороны Джеймса Бьюкенена и Милтона Фридмена, особенно в ходе калифорнийской кампании 1978 г. за «Предложение № 13»[465]. Для Фридмена налогообложение всегда было одной из центральных тем, и в 1970-е годы его идеи налоговой реформы — общее снижение налогов и введение отрицательного подоходного налога — привлекали большое внимание. Фридмен утверждал, что рост государственных расходов — самый нежелательный признак расширения полномочий государства. Поэтому, считал он, гораздо важнее снизить налоги, чем дефицит бюджета.

«Предложение 13» предусматривало введение законодательного ограничения налога на недвижимость в Калифорнии ставкой в 1%, а также необходимость большинства в две трети в законодательном собрании штата для повышения других налогов, включая подоходный. В 1978 г. журнал Фонда «Наследие» «Policy Review» опубликовал статью Фридмена по проблеме налогообложения, в которой тот писал: «Тем, кто считает себя фискальными консерваторами, необходимо уяснить одну важную вещь. Сосредоточившись на неправильно выбранном предмете, <бюджетном> дефиците, вместо правильного, общих государственных расходов, фискальные консерваторы, сами того не сознавая, стали прислужниками крупных транжиров. Типичная историческая практика транжиров состоит в проведении законов, увеличивающих государственные расходы. Возникает дефицит. Фискальные консерваторы чешут головы и говорят: «Господи, это ужасно. Мы просто обязаны что-то сделать с этим дефицитом». А потом они в полном единодушии с транжирами выступают за повышение налогов. А как только новые налоги установлены и приняты, транжиры опять берутся за своё, государственные расходы в очередной раз подскакивают, и снова возникает дефицит <бюджета>»[466]. Из этих слов совершенно ясно, по какой причине Фридмен порицал фискальный консерватизм, избегавший снижения налогов. Его логика позволяла сторонникам Рональда Рейгана парировать упрёки в бюджетной безответственности. Политика снижения налогов, за которую ратовал Фридмен, могла породить примирительное отношение к бюджетному дефициту, а это многие, особенно в Англии, считали неприемлемым. Найджел Лоусон, например, считал, что Фридмен «слишком беззаботно» относится к дефициту <бюджета>, и это опасно: ведь если признано, что дефицит <бюджета> не имеет значения, нагрузка на государственные расходы как раз сильно возрастёт[467].

Описанное выше трансатлантическое сообщество неолиберальных аналитических центров, фондов, сочувствующих бизнесменов и политических экспертов в эти неблагодарные десятилетия упорно продвигало свою программу. И хотя его усилия пока не находили отклика в политическом истеблишменте и вообще в широких кругах, неолиберальные исследования, публикации и мероприятия всё же провоцировали небольшие подвижки в идеологическом арсенале правых, и для внимательного наблюдателя этот процесс был заметен. Неолиберальные представления о могуществе свободного рынка и опасностях государственного вмешательства постепенно проникали в умы некоторых видных и влиятельных людей в сфере массовой информации и в политических партиях, а они, в свою очередь, распространяли эту весть. Ведущие неолибералы и их идеи способствовали возникновению альтернативной идеологической инфраструктуры, заявившей о себе, когда в начале 1970-х годов ситуация в экономике и политике ухудшилась. Задел, наработанный этими организациями и людьми, позволил им набирать очки на начавшихся кризисах и предлагать заранее подготовленные рекомендации по изменению социально-экономической политики тем, кто стоял у власти и нуждался в новых ответах на экономические проблемы стагфляции.

Неолиберальные журналисты и политики

Многие видные журналисты и политики прониклись неолиберальными идеями, которые распространяли и пропагандировали аналитические центры. Одним из неутомимых журналистов в США был Уильям Бакли-младший, основатель и главный редактор журнала «National Review», которым он руководил в 1955–1990 гг. Бакли не был неолибералом в строгом смысле этого термина, но безусловно разделял многие главные неолиберальные представления, особенно преданность рыночным принципам. Великий мастер конвергенции, он стремился объединить в одном лагере традиционных и религиозных консерваторов с либертарианцами[468]. Бакли презентовал многие неолиберальные идеи и предложения в своём журнале и многолетнем телешоу «Линия огня». Фридмен, который вёл еженедельную колонку в «Newsweek», был хорошим другом Бакли и почитателем его многочисленных газетных статей. В ответ на письмо Бакли, в котором тот интересовался, как продвигается журналистская карьера Фридмена, Фридмен написал: «Мне это дело очень понравилось». Но, продолжил он, его журналистская нагрузка несопоставима с работой Бакли, поскольку она «довольно незначительна», а поразительная продуктивность Бакли действительно впечатляет, тем более что, по мнению Фридмена, всё написанное Бакли «неизменно раз за разом отвечает самым высоким стандартам»[469]. Стремление Бакли противостоять доминированию либерального политического истеблишмента принесло долговременные плоды в результате его деятельности как журналиста, а также политического советника и друга Барри Голдуотера и Рональда Рейгана.

В Англии в 1950–1960-е годы поистине выдающуюся работу делал Институт экономических дел, который продвигал неолиберальную политику почти в одиночку, пока в 1970-е годы к нему не присоединились Центр исследования социально-экономической политики и Институт Адама Смита. Институт экономических дел пропагандировал свободный рынок, дерегулирование, реформирование профсоюзного и трудового законодательства, изменение законодательства о контроле над арендной платой и жилищной политики. Ральф Харрис и Артур Селдон регулярно публиковали в национальной прессе статьи и отражали в них итоги исследований сотрудников института. Среди журналистов самыми видными пропагандистами неолиберальных идей, особенно монетаризма Чикагской школы, были Сэмюел Бриттен из «Financial Times», Уильям Рис-Могг из «Times» и Питер Джей, сотрудничавший с «Times» и ВВС. Они были убеждены в провале кейнсианской политики управления спросом и «тонкой настройки». Питер Джей, сын лейбориста Дугласа Джея, министра торговли в правительстве Вильсона, консультировал премьер-министра Джеймса Каллагэна в кризисные 1970-е годы и в 1977 г. был назначен послом в США. Он готовил известную речь Каллагэна на конференции Лейбористской партии в 1976 г., которая прозвучала похоронным звоном для кейнсианского управления спросом как руководящего принципа экономической политики в Англии (подробно об этом рассказывается в главе 6). В 1960–1970-е годы симпатизирующие и убеждённые журналисты играли особенно важную роль в изменении английского общественного климата в плане экономических вопросов. Они сформировали доверие к целому ряду идей, исходивших от неолиберальных аналитических центров, и без их содействия эти идеи, скорее всего, никто не стал бы воспринимать всерьёз. Джей и Сэмюел Бриттен своими личными примерами показали, что партийная принадлежность не играла большой роли, когда вставал вопрос, принимать или не принимать те или иные идеи.

В числе первых политиков, продвигавших неолиберальные идеи в США, были две видные фигуры. Первая — Барри Голдуотер, сенатор-республиканец от Аризоны и соперник Линдона Джонсона а президентской кампании. Вторая — Рональд Рейган, бывший демократический активист Нового курса, профсоюзный лидер (глава Гильдии киноактёров), республиканский губернатор Калифорнии и, наконец, президент США. Голдуотер хотя и проиграл Джонсону в 1964 г. с самым большим за несколько десятилетий отрывом (он набрал 39% голосов против 61% и победил лишь в шести штатах Дальнего Юга), но остался первопроходцем новых правых. В качестве экономического эксперта он пригласил Фридмена, а главным политическим консультантом у него служил Уильям Бэруди-старший из Американского института предпринимательства. Несмотря на сокрушительное поражение от Джонсона, Годуотер по-прежнему неуклонно стоял на либертарной и рыночной позиции, и его заслуга состояла в радикализации низовых настроений в Республиканской партии[470]. Многие видели в поражении Голдутера высшее торжество «либерализма» Нового курса и Великого общества. Но сам факт выдвижения его кандидатуры свидетельствовал о важных подвижках в политическом климате США. То обстоятельство, что выбор консерваторов пал на сенатора от Аризоны, а не на восточного «либерала» Нельсона Рокфеллера, ознаменовало собой, по мнению Рика Перлштейна, «демонтаж американского консенсуса»[471]. Оно показало, что Республиканская партия движется в направлении принципиально ином, чем примирительное президентство Дуайта Эйзенхауэра. В партии набирали вес люди, далёкие от традиционных источников богатства и влияния на Восточном побережье; активность смещалась на Юг и Запад, и вскоре этот процесс нашёл отражение в партийной политике. И не случайно, что на конференции республиканцев в том же 1964 г. главной сенсацией стал Рональд Рейган.

Подобно многим консерваторам-республиканцам и своему близкому другу, президенту Джону Кеннеди, Барри Голдуотер был фискальным консерватором, несгибаемым солдатом холодной войны и ястребом во внешней политике. Он поддержал ограниченное законодательство Эйзенхауэра 1957 и 1960 гг. в области гражданских прав, но голосовал против принятого Джонсоном в 1964 г. закона о всеобщих гражданских правах, хотя сам не был расистом и в своей родной Аризоне тесно сотрудничал с Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения. Голдуотер апеллировал к правам штатов, т.е. к правам штатов на автономное самоуправление, и протестовал против неприемлемого расширения полномочий федеральных властей. Мэри Бреннан тоже считает кампанию 1964 г. результатом того, что в начале 1960-х годов многие консерваторы стали считать Республиканскую партию единственным надёжным выразителем их желаний[472]. В данном мне интервью Эд Крейн из Института Катона утверждал, что, несмотря на победу Эйзенхауэра в 1952 г., реальные перспективы для неолибералов открылись только тогда, когда книга Голдуотера «Совесть консерватора» (1960) стала самой популярной политической книгой в США. По мнению Крейна, «Хайек, судя по всему, предвидел» реакцию на чересчур самоуверенный «либерализм» Рузвельта, Трумэна, Кеннеди и Джонсона: «Если вы существенно перекроили природу и культуру общества, которое изначально строилось на принципах индивидуализма, а потом жизнь людей во всех аспектах вдруг стала сильно зависеть от центральных властей, концептуальный отпор неизбежен. Вот такой настоящей атакой на Новый курс и стала «Совесть консерватора»; правда, её написал не сам Голдуотер — он только согласился поставить своё имя»[473]. Успех Голдуотера означал, что с этого момента программу Республиканской партии взяли под контроль консерваторы, а Республиканская и Демократическая партии разошлись в принципиальных вопросах и в оценках наследия Рузвельта и Джонсона. Правда, как покажут колебания и метания Никсона, произошло это не мгновенно. Однако Крейн, по всей видимости, не преувеличивает — во всяком случае, если иметь в виду политический аспект, — когда утверждает, что своей бунтарской президентской кампанией «Голдуотер положил начало процессу»[474].

Рональд Рейган впервые заявил о себе как политик в 1964 г. речью на конференции Республиканской партии в Коровьем павильоне в Сан-Франциско (на ней Голдуотер и был выдвинут кандидатом в президенты). Хорошо умея налаживать политические связи, в 1966 г. Рейган стал губернатором Калифорнии и начал разрабатывать политику собственного изготовления, основу которой составлял радикальный индивидуализм неолиберального толка. Бизнес, утверждал он, должен не уклоняться от политических вопросов, а, напротив, брать на себя больше ответственности, потому что «политика слишком важна, чтобы отдать её на откуп политикам»[475]. Выступая в 1969 г. в лондонском Институте директоров, Рейган заявил, что добился успеха вопреки вмешательству государства «благодаря мужеству и энергии системы свободного предпринимательства». Цитируя Людвига фон Мизеса, он призвал бизнес «осознать свою обязанность участвовать в государственных делах», под чем он понимал «не только взносы на политические кампании и присутствие на съездах и митингах». Рейган хотел, чтобы правительственные структуры были насыщены «опытом и управленческими навыками частного сектора». Здесь уже заметны основы того, что Джордж Сорос назвал «рыночным фундаментализмом»[476].

Джордж Шульц при Рейгане возглавлял президентский консультативный совет по экономической политике в Белом доме, а также занимал пост государственного секретаря. В 1948 г. Шульц получил докторскую степень в Массачусетском технологическом институте, остался там преподавать и специализировался на проблемах экономики труда. Потом был перерыв, когда он занимал должность старшего экономиста в совете экономических консультантов президента Эйзенхауэра. В 1957 г. Шульц перешёл в школу бизнеса Чикагского университета, где стал профессором отраслевой экономики. В Чикаго, вспоминал он, «была самая насыщенная интеллектуальная среда, какую я только встречал»[477]. В 1962 г. Шульц стал деканом школы бизнеса, а затем начал политическую карьеру в администрации Никсона: занимал посты министра труда, директора административно-бюджетного управления президента и министра финансов[478]. Шульц был одним из первых членов Общества Мон-Пелерен, которые совмещали в своём лице сферы академической науки и политики, и его пример доказывает способность неолиберального сообщества сводить воедино влиятельных политиков и вовлекать их в обсуждение политических программ и идей.

В Англии убеждёнными сторонниками неолиберальных идей стали такие политики, как Кит Джозеф и Маргарет Тэтчер, которые, как мы уже говорили, вместе с Альфредом Шерманом основали в 1974 г. хайекианский Центр исследования социально-экономической политики. Их обращению в немалой степени содействовали журналистские усилия Питера Джея в «Times» и Сэма Бриттена в «Financial Times». Бывший журналист Найджел Лоусон и член Консервативной партии Норманн Дамонт (впоследствии министры финансов), тоже были обращены статьями Джея и Бриттена, работами Фридмена и Хайека, публикациями Института экономических дел, а также участием в мероприятиях ИЭД и ЦИСЭП[479]. Кроме того, мощный импульс этим настроениям придавал в Англии очевидный экономический провал кейнсианства, ставший особенно заметным в начале 1970-х годов.

Джозеф, Тэтчер и Хоу болезненно переживали неудачи правительства Эдварда Хита в 1970–1974 гг. Противодействие чрезмерному влияние профсоюзов, их способности продавливать повышение заработной платы в государственном секторе и тем самым раздувать инфляцию стало главным объединяющим лозунгом тех Консерваторов, которые считали, что правительство Хита предало радикальную программу партии. Эта рыночная программа была, как считается, принята на Селедсонской конференции — конференции теневого кабинета в 1970 г.[480] Джозеф выступил с самой значимой речью того периода, когда Тэтчер возглавляла оппозицию, «Одного монетаризма недостаточно»[481]. Чтобы оздоровить Англию, утверждал он, необходимо провести реформу профсоюзов (т.е. сторону предложения на рынке труда), а также реформу институтов денежно-кредитной политики. Джозеф, имевший репутацию царя-философа нового Консерватизма 1970-х годов, вновь обратил внимание Тэтчер на работы Хайека и Фридмена (она утверждала, что уже читала их)[482].

В своём выступлении в 1980 г. Найджел Лоусон, по-прежнему занимавший пост министра финансов, выразил мнение, что неолиберализм был прежде всего убеждением Консерваторов: «В той мере, в какой новые Консерваторы обращаются к новым мудрецам, — таким, как Хайек и Фридмен, — это происходит отчасти потому, что эти последние, в свою очередь, открыто обращаются к освящённому традицией политическому и экономическому наследию Юма, Бёрка и Адама. Смита и переосмысляют его применительно к текущим условиям. Отчасти же это происходит и потому, что как специалисты по экономической теории (хотя, например, Хайек, несомненно, есть нечто гораздо более значительное, чем просто экономист) они представляют собой особый интерес в наше время, когда, хорошо это или плохо, экономическая политика заняла в политических дебатах господствующее место, которого никогда не имела, скажем, в золотой век Дизраэли и Гладстона. <…> Главное в том, что мы сейчас наблюдаем поворот к более старой традиции в свете провала того, что можно было бы назвать новым Просвещением. В политическом плане этот поворот важен не в смысле некоей тяги к почитанию предков или соответствию неким священным предписаниям. Он важен потому, что эти традиции даже сегодня гораздо глубже укоренены в сердцах и умах простых людей, чем общепринятые взгляды недавнего прошлого»[483].

Сами же Фридмен и Хайек не были согласны с этим мнением. Хайек написал известную статью под названием «Почему я не консерватор», в которой объявил себя беркианским вигом[484]. Фридмен в 1979 г. писал английскому журналисту, пишущему на темы денежной-кредитной политики, и финансисту Тиму Конгдону примерно в том же духе: «Я не намерен терпеть такое положение; я хочу его решительно изменить». Либерализм, продолжал Фридмен, в его традиционном значении — «то, что принадлежит к свободе и к ней относится» — ближе к «сути нашей фундаментальной философии», отметив в конце: «…когда меня называют консерватором, я вздрагиваю, хотя и редко возражаю»[485]. И Хайек, и Фридмен понимали, что в Англии их идеи нашли отклик в Консервативной партии, а в США — во всём консервативном движении, проводником которого была Республиканская партия.

Прорыв?

Как писал Хайеку в 1963 г. Джеймс Бьюкенен, один из основателей теории общественного выбора и Нобелевский лауреат, на протяжении большей части послевоенного периода экономический и политический истеблишмент воспринимал неолибералов как «эксцентричных правых». Но, добавил он, «это feac не особенно беспокоит»[486]. Однако в 1970-е годы политический климат изменился. Неолиберализм был готов совершить прорыв. Если в начале десятилетия неолибералы всё ещё составляли явное меньшинство, то в 1980 г. неолиберальные рецепты служили путеводными маяками для правительств Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. Экономические кризисы этих лет — крах Бреттон-Вудской международной денежной системы, стагфляция по всему Западному миру, фактический коллапс трудовых отношений в Англии, два нефтяных кризиса и провалы политики контроля цен и доходов, — всё это совершенно изменило виды на трансатлантическую неолиберальную политику.

Неолиберальную мысль умело пропагандировали интеллектуалы и предприниматели; они создали систему трансатлантических институтов и организаций, которые уже обрели способность влиять на политические решения в Лондоне и Вашингтоне. Весьма распространено мнение, что процесс проникновения этих идей в политические программы Тэтчер и Рейгана, а до них в правительства лейбористов и Демократической партии, был чем-то неизбежным. Его описывали как героическое торжество силы идей и торжество духа отдельных людей[487]. Но по большому счёту успех всех усилий, описанных в этой главе, был исторической случайностью, результатом уникального стечения обстоятельств в 1970-е годы и в начале 1980-х. Неприглядная историческая реальность хорошо видна в том, как неолиберальные идеи прорывались в область экономической стратегии и в сферу строительства дешёвого жилья и городской политики. К этим темам мы сейчас и перейдём.

Глава 5. Кейнсианство и возникновение монетаризма, 1945–1971

Приливная волна начинает отступать — если, конечно, это так — не потому, что такие люди, как я, доказывали ложность кейнсианской системы или ошибочность отдельных её элементов, а потому, что управление спросом оказалось реальным и очевидным провалом. Ведь вместо того чтобы достичь нирваны устойчиво высоких уровней занятости при стабильных ценах, оно добилось худшего в обоих планах: высокой инфляции и высокой безработицы. <…> Роль учёных-теоретиков, я полагаю, состоит прежде всего в том, чтобы поддерживать возможность выбора, иметь наготове запасные варианты, чтобы в тот момент, когда грубая сила событий делает перемены неизбежными, альтернативный вариант изменения уже существовал.

Милтон Фридмен, «Денежная программа», 21 апреля 1978 г.

Неолиберальный прорыв произошёл там, где его мало кто ожидал, — в сфере макроэкономической политики. Длительный послевоенный бум, который часто называли «золотым веком капитализма», продолжался до 1960-х годов. Политики, а вместе с ними и общество, были убеждены, что поняли, как можно эффективно манипулировать капитализмом с помощью инструментов управления спросом, которые разработал Джон Мейнард Кейнс, особенно в том усовершенствованном виде, какой придало им следующее поколение экономистов-кейнсианцев. Течение пока ещё не повернуло вспять, к свободному рынку. Это случится лишь после того, как кризисы 1970-х годов вынудят изменить общую направленность экономической политики. Но именно в 1950–1960-е годы трансатлантическое неолиберальное сообщество создавало важную систему идей, которая позволит неолиберальной рыночной философии бросить гораздо более мощный вызов господству «либерализма» Нового курса и социальной демократии[488].

Этот комплекс идей формировался вокруг основных положений количественной теории денег Милтона Фридмена. Фридмен стал воплощением резкой критики кейнсианских идей, которые в послевоенные годы служили путеводной звездой для американской и британской экономической политики. Собственные взгляды Фридмена, с предельной ясностью изложенные им во время выступления в Американской экономической ассоциации в 1967 г., оказали влияние на многих критиков экономического порядка, который рассыпался на глазах в результате краха международной денежной системы. Международная валютная система, основанная на фиксированных курсах, которая была разработана в Бреттон-Вудсе в 1944 г. Гарри Уайтом и Кейнсом, фактически прекратила существование в 1971 г. Но монетаристское объяснение того, почему перестала работать кейнсианская экономическая политика, — т.е., простыми словами, признание инфляции денежным феноменом — после событий 1970-х годов стало хорошим предлогом для огульного признания принципов свободного рынка при Тэтчер, Рейгане и их преемниках.

В социально-экономических программах Консервативной и Республиканской партий — и, что не менее важно, в социально-экономической политике Лейбористской и Демократической партий — трансатлантическое неолиберальное идеологическое и политическое движение впервые нашло себе место в, на первый взгляд, узкой и технической сфере экономической стратегии. Первое политическое вторжение монетаризма началось в Англии в конце 1950-х годов, причём не благодаря Фридмену, а по замыслу тогдашнего консервативного министра финансов Эноха Пауэлла. В США Фридмен и другие экономисты чикагской школы бросили вызов в 1960-е годы, и к концу десятилетия монетаристские идеи обретали поддержку все большего числа представителей политической и технократической элиты, встревоженной первыми признаками кризиса денежной системы, инфляции и, в Англии, роста рабочих волнений. На заре 1970-х годов Фридмен и его сторонники, похоже, уже могли предложить целый ряд убедительных рецептов, в то время как вера в кейнсианские инструменты была готова рассыпаться под гнётом многих годов стагфляции.

Чистая теория нелегко совмещалась ситуативными императивами политики и выборов. По словам бывшего министра финансов Великобритании Найджела Лоусона, экономическая история порой бывала «полезнее экономической теории»[489]. К этому добавлялся целый ряд недоразумений по поводу того, что собой на деле представлял монетаризм, как измерять деньги, как отличить работоспособные элементы теории Кейнса от неработоспособных и, наконец, по поводу того, не входит ли монетаризм в конфликт с реформами стороны «предложения», — например, снижением налогов, реформированием рынка труда и рыночными стратегиями борьбы с бедностью. В конце концов, выяснилось, что кейнсианстиво и монетаризм страдали от многих одинаковых проблем, прежде всего от недостатка корректной экономической информации и средств измерения. Но в конце 1960-х годов и в 1970-х годах казалось, что монетаризм Фридмена и его варианты представляют собой самую очевидную альтернативу явным провалам экономического управления, вскрытым бедствиями 1970-х годов. Этому убеждению отчасти способствовали напористость и умение, с которыми трансатлантические неолибералы доказывали и пропагандировали свою правоту как в Англии, так и в США.

Кейнс и кейнсианство

Джон Мейнард Кейнс господствовал в экономической политике XX в. Однако важно отличать самого Кейнса и его идеи от идей его последователей в послевоенный период[490]. Кейнс скоропостижно скончался в 1946 г. от инфаркта, подорвав свои силы трудными переговорами с американцами о предоставлении займа. Его теоретическое наследие отличается гибким подходом к экономической теории и практической политике. В свою знаменитую фразу «в долгосрочной перспективе все мы мертвы» он вкладывал такой смысл: экономическая политика должна служить людям и их нуждам, а не подлаживаться под долгосрочные требования экономической теории. По словам Кейнса, «экономисты ставят себе слишком лёгкую и совершенно бесполезную задачу, если в период бурь могут сказать нам лишь одно: когда буря утихнет, океан снова успокоится»[491]. Это убеждение лежало в основе его споров с Хайеком в 1930-е годы[492]. Кейнс считал, что демократии не смогут долго выдерживать повторение бедствий массовой безработицы, — более того, могут даже не выжить, как показал опыт 1930-х годов. Поэтому все свои интеллектуальные усилия он направил на разработку системы экономических мер, способных прекращать и предотвращать экономическую депрессию. Как для сторонников Кейнса, так и для его критиков большой вопрос состоял в том, способны ли его идеи работать в иных условиях, чем существовавшие в 1930–1940-х годах. (Некоторые, разумеется, не признавали, что они работали даже и этих условиях.) Сам Кейнс, подобно хамелеону, постоянно менял позицию и солидаризировался только с тем, что работало (в частности, когда Хайек подверг детальной критике «Трактат о деньгах», Кейнс ответил, что эта работа уже никоим образом не отражает его мнение).

По мнению Роберта Скидельски, автора лучшей и наиболее авторитетной биографии Кейнса, Кейнс был «последним из великих английских либералов»[493]. Работа Кейнса представляла собой «попытку восстановить надежды на стабильность и прогресс в мире, который был сорван с якорей XIX в. и дрейфовал по течению». Кейнс, полагает Скидельски, «привлёк государство для исправления дефектов общества не потому, что питал особую любовь к государству, а потому, что видел в нём последний шанс. Он сумел разработать такой способ анализа экономических неурядиц, который оправдывал все формы государственного вмешательства, совместимые с традиционными либеральными ценностями»[494]. Поэтому всю свою научную жизнь, политическую и служебную карьеру Кейнс посвятил созданию такой экономической политики, которая была бы одновременно и научно обоснованной, и прагматической.

В 1902 г. Кейнс перешёл из Итона в Королевский колледж Кембриджского университета, где сначала предполагал изучать математику. Но Альфред Маршалл, один из отцов неоклассической экономической науки, убедил его обратиться к экономике. Маршалл был значимой фигурой в микроэкономике начала XX в., и его методология оказала влияние на Кейнса. По мнению Роджера Бэкхауса и Брэдли Бейтмена, Маршалл «использовал формальную теорию, но относился к ней достаточно скептически, поскольку исходил из эволюционного понимания человеческой природы и социальной организации, а потому считал, что мир слишком сложен для математических моделей». Его методы были ближе к методам историка в том отношении, что они «формировались не столько на основе статистических данных, сколько на основе тщательного наблюдения», хотя в худших случаях напоминали «бессистемный эмпиризм». Бэкхаус и Бейтмен обратили внимание на важный парадокс у Кейнса: «Хотя его идеи безусловно способствовали формализации как макроэкономической теории, так и эконометрики, сам он относился к этим двум областям в высшей степени скептически»[495].

Как мы уже видели в начальных главах, Кейнс верил в способность образованных и просвещённых специалистов (в противоположность Мизесу, который уничижительно характеризовал бюрократию) решать самые сложные социальные, экономические и политические проблемы. При наличии корректной информации наилучшие решения примет тот, кто лучше всех подготовлен к интерпретации данных. В этом отношении, как свидетельствуют его споры с Хайеком, Кейнс сохранял веру в технократическую элиту и видел в ней гаранта социального прогресса. Как следствие, он считал, что экономические теории должны корректироваться применительно к конкретным ситуациям и не являются чем-то неприкосновенным. По этому вопросу он резко расходился с австрийскими теоретиками, питавшими незыблемую веру в неизменный экономический закон. Вот почему неолиберальная критика экономической политики в послевоенный период была сосредоточена не только на государственно-административной практике Нового курса и социальной демократии, но и на Кейнсе, его теориях и его наследии. Бреттон-Вудская денежная система тоже подверглась критике. И хотя многие критические замечания в адрес того, что стало называться кейнсианством, можно было примирить с главными идеями самого Кейнса, многие другие примирить было нельзя.

Помимо общезначимой роли, которую Кейнс сыграл как экономист-теоретик и архитектор Бреттон-Вудского соглашения, его позиция сыграла ключевую роль в формировании неолиберального экономического анализа. Здесь можно выделить три основных пункта. Во-первых, убеждённость Кейнса в благотворности государственного вмешательства; во-вторых, разработанный им метод макроэкономического анализа экономической политики; в-третьих, его наследие в том виде, как оно было истолковано и дополнено последователями Кейнса после его смерти. Первым и главным было теоретическое обоснование того подхода к экономической политике, который приобрёл популярность в 1930-е годы и нашёл особенно яркое выражение в политике Нового курса при администрации Рузвельта[496]. Кейнс считал необходимым использовать правительство и возможности государственного кошелька для смягчения самых тяжёлых последствий экономических спадов. Как сказано в его сочинении «Общая теория занятости, процента и денег» (1936), при экономической депрессии принципиально важно стимулировать потребительский спрос, чтобы подстегнуть производство. Экономика получит начальный импульс благодаря тому, что государственные расходы и инвестиции заполнят — даже за счёт повышения государственного долга — вакуум спроса, образовавшийся из-за снижения частных расходов. С точки зрения Кейнса, государственное планирование спроса — главное средство экономического выздоровления. В частности, важной формой государственного вмешательства Кейнс считал общественные работы и государственные проекты, которые ещё в 1924 г. назвал важным методом снижения безработицы[497]. Ключевой элемент стратегии, с помощью которой Рузвельт намеревался справиться с Великой депрессией, как раз и состоял в создании рабочих мест за счёт государства и государственном финансировании инфраструктурных и технических проектов. Самыми наглядными примерами стали Управление общественных работ и Управление работ в долине Теннесси.

По мнению Дэвида Лэйдлера, такой подход к экономическим преобразованиям резко контрастировал с идеями экономистов австрийской школы. Он полагает, что после 1929 г. идеи Кейнса восторжествовали над предупреждениями таких экономистов, как Хайек и Мизес (они указывали, что государственное вмешательство в форме фискальной и денежной экспансии вызовет инфляцию), по одной весьма важной причине: «Австрийская теория, как было известно, объясняла, к чему приводит безответственная политика. Она утверждала, что кредиты, щедро раздаваемые банковской системой, позволяют фирмам распоряжаться этим производством инвестиционных товаров без малейшего намерения сберегать хоть что-нибудь, что этот процесс можно поддерживать только за счёт постоянно растущей инфляции, а когда он придёт к неизбежному концу, кризису, экономика будет обременена массой незавершённых капитальных проектов и не способна удовлетворять спрос на потребительские товары». «Этот дисбаланс, — продолжает Лэйдлер, — можно выровнять только со временем, за счёт прироста рабочей силы и амортизации основных фондов». Попытки правительств ускорить процесс не приносили результата, поскольку «проблему создали в первую очередь избыточные денежные вливания и их дальнейшее увеличение было самой ненужной вещью, так как основные фонды и без того были чрезмерно раздуты» и «было бессмысленно принимать меры по стимулированию потребительских расходов, когда экономика не справлялась с удовлетворением текущего спроса»[498].

Австрийская теория интерпретировала Великую депрессию как провал государства и этим резко отличалась от господствовавшего мнения, считавшего депрессию результатом провалов капитализма 1930-х годов. Отголоски подобных дебатов о том, что является главной причиной рецессии — государство или рынок, слышались вновь и вновь, когда бум очередного экономического цикла завершался спадом. Австрийская теория имела немало слабых мест. По мнению Лэйдлера, она «оперировала логическими возможностями так, словно это были логические необходимости». Вместе с тем это была «строгая экономическая теория (по стандартам того времени), придававшая интеллектуальную респектабельность доводам в пользу политики «невмешательства» по отношению к депрессии, политики, которая пользовалась особой популярностью в финансовом сообществе и широких консервативных политических кругах по обе стороны Атлантики»[499]. Кейнс позволил свободно вздохнуть тем оптимистам, которые хотели экономических и социальных перемен. Его идеи, как казалось, вооружали политиков и государственных чиновников работоспособным инструментарием, с помощью которого можно было желательным образом реформировать капитализм после его, на первый взгляд, несомненного коллапса. Они, казалось, давали власть и контроль. Как мы увидим, Фридмен предложил несколько иное объяснение Великой депрессии, которое принимало многие посылки австрийской теории, но объявляло главной причиной ошибочную денежную политику руководства Федеральной резервной системы.

Второй аспект кейнсианского канона, важный в плане развития неолиберализма после Второй мировой войны, — это разработанная им теория макроэкономического анализа; именно она создала почву, на которой монетаристы выстроили свою контртеорию. Классическая и неоклассическая экономические теории всегда исходили из того, что в долгосрочной перспективе спрос и предложение тяготеют к равновесию с полной занятостью. Кейнс, со своей стороны, считал, во-первых, что это неверно, а во-вторых, что это подразумевает использование принципа laissez faire, чреватого неприемлемыми социально-экономическими издержками. Экономикой, полагал он, следует управлять в соответствии со сложившимися и действующими крупномасштабными соотношениями, которые, в свою очередь, оказывают влияние на многие экономические решения индивидуальных агентов на рынке. Он имел в виду соотношения между деньгами, налогами, кредитом, долгом и расходами.

Кейнс начал развивать свои идеи об общеэкономических явлениях в «Трактате о денежной реформе», опубликованном в 1923 г. По мнению Скидельски, «центральная рекомендация трактата в области экономической политики сводилась к тому, что денежная политика должна проводиться с целью стабилизации уровня цен», а «центральный теоретический тезис состоял в том, что данная цель должна достигаться с помощью стабилизации «спроса на деньги» для нужд бизнеса». Иными словами, если предложение кредита можно регулировать, «тогда, согласно количественной теории денег, монетарные власти могут установить любой уровень цен». Позиция «Трактата о денежной реформе» отличалась радикальностью. Как полагает Скидельски, «банковская система, регулируя объём кредитования делового сектора, могла сглаживать колебания деловой активности». Кейнс «установил единственную регулируемую величину, предложение кредита, способную определять уровень цен и уровень активности в масштабах всей экономики», что «положило начало макроэкономике»[500].

Кейнс полагал, что экономики могут находиться в состоянии равновесия, т.е. сбалансированности спроса и предложения, даже и без полной занятости. Такое утверждение считалось невозможным с точки зрения классических и неоклассических экономистов, считавших, что в результате совокупного воздействия экономической деятельности эгоистических индивидов, максимизирующих полезность, экономики всегда пребывают в равновесии с полной занятостью или движутся к равновесию. Как писала «Washington Post», «новизна его позиции — во всяком случае на фоне тогдашнего научного истеблишмента — состояла в том, что, по его мнению, экономике свободного предпринимательства не присуща тенденция к достижению высокого уровня занятости»[501]. Напротив, считал Кейнс, в развитых экономиках заработная плата и цены негибки, т.е. медленно реагируют на такие экономические шоки, как изменения в совокупном спросе и предложении.

Это обстоятельство, по мнению Кейнса, создаёт проблему неполной занятости, поскольку подразумевает, что сокращение спроса с большей вероятностью приведёт не к падению заработной платы (ввиду наличия профсоюзов), а к росту безработицы. Кейнс всегда хотел защитить капитализм. По словам Найджела Лоусона, «его позиция состояла в том, чтобы, с одной стороны, избавить идею свободного рынка от крупных проблем, возникших в 1930-е годы, а с другой стороны, защитить её от социалистической идеи, в которую он не верил»[502]. Главной проблемой, которую он пытался решить с помощью регулирования и управления макроэкономической политикой, была безработица. Он считал, что помочь в решении проблемы может государство — путём снижения налогов или путём повышения государственных расходов, поскольку это окажет влияние на совокупный спрос. Как показал Скидельски, такой подход позволил Кейнсу точно подметить главную слабость австрийской школы, а именно отсутствие теории ожиданий. Хайек «утверждал, что в каузальном отношении значимы только субъективные оценки: общие величины не могут оказывать влияния на индивидуальные решения». В отличие от Хайека «Кейнс полагал, что коллективные ожидания служат мотивами индивидуальных оценок и что государство, контролируя совокупные величины, может воздействовать на индивидуальные ожидания».

С этой точки зрения Фридмен никогда не отрицал значения макроэкономики и руководствовался той системой координат, которую установил Кейнс. Как отметил Скидельски в статье о Кейнсе и Хайеке, в 1990–2000-е годы Федеральный резерв и Банк Англии устанавливали целевые уровни инфляции с расчётом на управление ожиданиями, что и предлагал Кейнс в «Трактате о денежной реформе»[503]. Разработанная Кейнсом теория макроэкономического управления спросом во многом повлияла на то, как экономисты и политики представляли экономическую стратегию. После 1945 г. его идеи в равной мере служили точкой отсчёта и для «кейнсианского», и для монетаристского подхода к экономической политике. Но монетаристы использовали его систему координат для получения иных выводов о принципах управления экономикой.

Наконец, третье и для этой книги наиболее важное измерение мысли Кейнса — это его наследие. И прежде всего нас интересует то, как экономисты и консультанты кейнсианского толка внедряли его идеи в английскую и американскую экономическую политику послевоенных лет. Как мы видели, сам Кейнс скептически оценивал возможности экономической информации и прогнозирования. Он считал, что государственное управление совокупным спросом никогда не будет точным, но вместе с тем полагал, что оно будет значительным «улучшением по сравнению с laissez faired[504]. Однако последователи Кейнса пошли гораздо дальше. Для послевоенных кейнсианцев главным залогом успешного управления экономикой по заветам Кейнса служила уверенность в доступности адекватной экономической информации. Пользуясь ею, лица, разрабатывающие экономическую политику, могут вносить точные коррективы в свои планируемые меры и так настраивать экономическую политику, чтобы обеспечивать полную занятость с приемлемым уровнем издержек — более высокой, но управляемой инфляции.

В 1958 г. новозеландский экономист Уильям Филлипс в статье о безработице и росте заработной платы в Англии впервые сформулировал обратную зависимость между безработицей и инфляцией (потом она получила название «кривая Филлипса»): если безработица удерживается на низком уровне, инфляция будет расти[505]. Но проявляется это только в долгосрочной перспективе. Применительно к американскому контексту эта зависимость была исследована в получившей большую известность статье Пола Самуэльсона и Роберта Солоу[506]. Выход, который они предлагали, состоял в том, чтобы проводить кейнсианскую политику: поддерживать полную занятость при заданном уровне инфляции за счёт управления бюджетом и увеличения или уменьшения денежной массы сообразно ускорению или замедлению темпов экономического роста. Примирение с инфляцией характерно для кейнсианской политики в Англии и США в 1950–1960-е годы, — хотя, конечно, в тот период инфляция была сравнительно низкой благодаря устойчивому экономическому росту и полной занятости.