Помоги проекту - поделись книгой:
Завидовать другим человек учится сам. А попробуйте научить его позавидовать самому себе! Федор Иванович научил. Потому что знает: без этого не под силу им будет самое нужное дело.
Они росли: учили уроки, ходили в походы, читали книги, проводили собрания, собирали металлолом, сажали деревья… Они выросли и задумались о своем будущем так, как, может быть, не задумались бы, не встреться им этот человек, Федор Иванович Шевченко, генерал-лейтенант, с которым обо всем на свете можно посоветоваться. И о призвании тоже.
«…Я мечтаю стать педагогом. Часто на уроках представляю себя за учительским столом и ребят за партами, их глаза, когда они следят за каждым моим словом, каждым движением… Учитель, как вторая мать, которая учит жить честно и по совести… Как вы думаете, получится из меня учитель?
Нина Стеценко».
«…Я хочу с вами посоветоваться, можно? Понимаете, в чем тут дело. У нас очень мало было возможности узнать профессии. Вот сегодня видела по телевизору передачу: брали интервью у учеников-десятиклассников одной из харьковских школ. И почти все отвечают о выборе профессии очень невыразительно: „В институт, может, в технологический, а может, в сельскохозяйственный“.
Вот и у нас так, да и лично у меня. Мама хочет, чтобы я была учительницей, папа вообще ничего не советует, только настаивает, чтобы училась. А я не знаю. Могла бы попробовать поступить: одна специальность (инженер-технолог по качеству) мне будто нравится (будто, потому что я о ней знаю только из газет да книг). Но вот, наверное, учеников пятнадцать нашего класса решили испробовать свои силы: поехать на БАМ, поработать, увидеть все своими глазами, почувствовать, на что способны, потом и выбор профессии будет не вслепую. А поступить я ведь и потом смогу, тем более что буду уже знать свою цель — за нее ведь и постоять тогда можно.
Наташа».
Он отвечал каждому, потому что знал их давно и хорошо. А накануне выпуска написал всем одно большое письмо-напутствие:
«Дорогие мои друзья, юноши и девушки — выпускники! От всей души поздравляю вас с окончанием учебы в школе и желаю счастливого жизненного пути, который начинается после последнего школьного звонка!
На заводе, на стройке, на колхозных полях и фермах для вас начинается особый и славный мир — работа.
Помните, что социализм требует не лодырничанья. Нам нужны не слабосильные неженки, которых первый ветерок сбивает с ног. Нам нужно смелое, сильное поколение, способное отлично работать, смело и современно мыслить, умело, если потребуется, защищать любимую Родину.
Ф. Шевченко».
Вот и все.
Вначале я назвала эти письма уроками. Уроками памяти, верности, мужества, преданности долгу и делу, любви. Но это не просто уроки. Это облеченное в строки душевное тепло, которое только и открывает душу для науки добра, озаряющей ярким светом мечты, заботы, замыслы, надежды, ученье, труд — всю жизнь человека, призывающей и ведущей его к подвигу.
Послесловие автора. Недавно Федор Иванович скончался. Мне, да и всем, кто его знал, не хочется говорить об этом человеке в прошедшем времени. Прошу редакцию оставить материал таким, каким он создавался при жизни Федора Ивановича Шевченко.
Георгий ТЕПЛЯКОВ
Человек из песни
Герасим Ильич Лапин остановился у порога в актовый зал Дворца культуры в некоторой растерянности, держа в руке красные гвоздики, которые вручили ему пионеры при входе в фойе. Подошла пожилая женщина в сиреневой косынке, пригласила в зал:
— Проходите, Герасим Ильич. Ваше место в третьем ряду. Идемте.
— Да-да, спасибо, — закивал головой задумчивый Лапин и поспешно проследовал за контролершей. — Все же успел, — добавил он, как бы оправдываясь за свое опоздание. — На встречу к однополчанам ездил…
Девушку на сцене сменил высокий юноша.
— Слушайте, товарищи потомки, — произнес он торжественно громко. — Слушайте балладу о величии подвига народного, о безграничной печали поседевших в горе матерей, которые тридцать пять лет ждут с войны своих сыновей и не дождутся… Бессмертен подвиг героев. Вечный огонь горит на братских могилах воинов. О героях сложены песни и легенды. Сейчас вы услышите одну из них.
Из-за кулис вышел молодой человек. Остановился в поклоне у края сцены, и под сводами притихшего зала зазвучали слова о незнакомом поселке, где вели неравный бой за высоту простые русские парни.
торжественно пел шахтер.
— Двое, только двое остались тогда в живых, — тихо поправил певца Лапин.
Герасим Ильич сидел недвижно, опустив в задумчивости седую голову. Будто сквозь сон, слушал он песню и снова, как наяву, видел страшные картины огневой дуэли — грохот снарядов и мин…
Музыка умолкла, и ведущая сказала в микрофон:
— Песня «На Безымянной высоте» исполнялась по просьбе Герасима Ильича Лапина. Он среди нас…
Зал взорвался аплодисментами. Люди стоя приветствовали ветерана войны, потомственного шахтера.
В перерыве мы познакомились ближе. Семнадцатилетним пареньком Герасим приехал из Орловской области на восстановление разрушенного гражданской войной Донбасса. Трудовую деятельность начинал на горловском руднике № 1, ныне шахта «Кочегарка». А в свободное от работы время успевал ходить в осоавиахимовские кружки и в тире так наловчился бить по мишеням из малокалиберной винтовки, что признали его вскоре одним из лучших стрелков города. Пришла пора — проводили в армию.
После службы Лапин снова вернулся в шахтерский край на укрепление угольного фронта. На старейшей донецкой шахте «Лидиевка» трудились отец и старшие братья — Трофим, Иван и Даниил. Герасим горячо взялся за освоение горняцких профессий. Работал крепильщиком, потом забойщиком, проходчиком, машинистом врубовки, горным мастером…
На следующий день по приглашению Лапина я приехал к нему домой. Тихий, зеленый поселок привольно раскинулся на западной окраине шахтерского поселка Рутченковки, что в Кировском районе Донецка. Неприметный с виду домик Лапина, почетного гражданина Куйбышевского района Калужской области, стоит в тенистом саду по улице Дмитрия Донского, 27.
Герасим Ильич достал из книжного шкафа семейный альбом.
— Вот каким я был, — показал хозяин на один из снимков. С него смотрел молодой солдат с гвардейским значком и орденом Отечественной войны на гимнастерке.
— После выздоровления снимался, — пояснил Лапин и умолк, лицо его стало вдруг суровым. Глубоко вздохнув, добавил: — Что там творилось на Безымянной — жутко вспомнить…
…Шел сентябрь 1943 года. Войска левого крыла Калининского фронта, в состав которого входила и 139-я Краснознаменная стрелковая дивизия, громя фашистские полчища, с тяжелыми боями продвигалась на запад. С каждым километром сопротивление врага возрастало. Впереди была Десна, за ней — старинный русский город Рославль.
На пути 718-го полка, в составе которого воевал рядовым Герасим Лапин, встала сильно укрепленная противником Безымянная высота с отметкой на полевых военных картах 224,1. По скатам ее проходил передний край обороны гитлеровских войск. Разведчики донесли: фашисты возвели здесь сильную в инженерном отношении линию укреплений с хитроумной системой опорных пунктов — с дотами, дзотами, артиллерийско-минометными позициями и минными полями, которые сплошь были опутаны колючей проволокой.
Слева наступал второй стрелковый батальон. Смело и решительно действовали бойцы. Занимая одну траншею за другой, они сходились в рукопашных схватках: стреляли в упор, кололи штыками, били прикладами. Стремительным ударом с криком «ура!» роты ворвались на улицы осажденных деревень Плотина и Новая. Гитлеровцы не выдержали натиска и отступили. Батальон подошел к высоте.
Вдруг с возвышенности ударили пулеметы. Открыли огонь минометы. Бойцам пришлось залечь. Справа спешили на помощь роты третьего батальона. Решительным ударом они с ходу выбили фашистов из траншеи у леса, но тоже были остановлены бешеным огнем противника.
— Два дня на подступах к высоте гремел ожесточенный бой, — вспоминает Герасим Ильич. — Мы по нескольку раз поднимались в атаку, но, прижатые огнем, падали на сухую, дышащую зноем землю.
Лапин говорил задумчиво, не спеша, называл детали боевой обстановки, словно это происходило недавно. До мельчайших подробностей он помнил тот неравный бой, называл имена и фамилии боевых товарищей. Над его правым глазом начинала подергиваться кустистая бровь.
В записях и документах, хранившихся в Архиве Министерства обороны СССР, так сказано о том бое:
«12.09.43. В 14.50 полк оседлал развилку дорог у высоты с отметкой 224,1. На высоте два танка, одна самоходная установка, „скрипач“ (так называли немецкий шестиствольный миномет. — Примеч. авт.). Из-за высоты ведут огонь две батареи. Подразделения полка вплотную столкнулись с противником и ведут бой. Пехота противника непрерывно контратакует».
Герасим Ильич растолковал эту выдержку:
— Наш семьсот восемнадцатый стрелковый полк накануне, применив тактическую хитрость, овладел сильно укрепленным населенным пунктом Козловка и вышел к упомянутой высоте. Она была господствующей, ее взятие могло резко изменить в нашу пользу положение на этом участке фронта. Отсюда открывался путь к Десне и Рославлю. Враг судорожно цеплялся за каждый бугорок, кустик, ложбинку. Ему нужна была эта высота.
Еще строки из документов:
«13.09, 6.00. В течение ночи по подразделениям полка вели огонь до 10 батарей противника. С высоты обстреливали 4 установки типа „фердинанд“. Ночью мы трижды атаковали высоту 224,1, но безрезультатно».
— Все так и было, — подтверждает Герасим Ильич. — Не давали нам покоя фашисты. Все время держали в напряжении — ясное дело, измотать хотели. Да не на тех напали. Мы все время оставались начеку, следили за поведением врага, хорошо зная, что после усиленной артподготовки он снова пойдет в атаку. Так и оказалось.
Достоверность его слов подтверждает выписка из архива:
«В 14.00 противник контратаковал силою в 100 человек, потерял сорок. Подразделения полка, начавшие наступать в 9.00, успеха не имеют. По подразделениям вели огонь 4 артбатареи. Авиация противника сбросила 40 бомб. Контратаки противника продолжаются».
В последующее время полк еще неоднократно пытался наступать, но нес большие потери и откатывался назад. Тогда у командования третьего батальона созрело решение создать ударную группу с задачей прорваться на высоту и тем самым проложить дорогу туда другим подразделениям.
Группу формировал из воинов-сибиряков младший лейтенант Е. Порошин. В нее вошли 18 добровольцев.
В ночь на 14 сентября она отправилась на боевое задание.
— Я взял шестнадцать гранат и почти тысячу патронов, — вспоминает Герасим Ильич. — Хорошо вооружилась вся группа.
К переднему краю обороны врага ползли по-пластунски. Приблизившись вплотную к гитлеровцам, горстка храбрецов забросала их гранатами, дерзким броском овладела высотой.
Но это было только началом героической драмы. Есть в ней страница, так сформулированная в боевом донесении: «…следовавшая за группой рота при подходе к траншеям была отсечена от 18 человек с флангов…» Не имел успеха и батальон, стремившийся прорваться на помощь. Горстка сибиряков оказалась окруженной во много крат превосходящими силами врага. Их с разных сторон атаковали подразделения двух пехотных полков гитлеровцев, по ним вела массированный огонь артиллерия, на высоту то и дело пикировали вражеские самолеты.
День клонился к вечеру. Становилось прохладнее. Казалось, наступит передышка. Обычно ночью немцы не вели боя — отдыхали. Но в тот вечер враги не думали спать. Помните слова песни?
Во время короткой передышки оборонявшихся бойцов обошел Евгений Порошин, на этот раз в сопровождении парторга Емельяна Белоконова.
Порошин говорил каждому:
— Вести только прицельный огонь. Надо задержать немцев как можно дольше. Наши обязательно придут! Выручат!
А Белоконов добавлял:
— Будем драться до последнего вздоха… Умрем, а высоту живыми не покинем!
— Известное дело — до конца, — твердо отвечали бойцы, еще крепче сжимая в руках автоматы.
Не сговариваясь, мы отложили по одной гранате в сторонку. Для себя. Чтобы в случае безвыходного положения было чем подорваться вместе с наседавшими врагами. Мы не строили никаких иллюзий относительно исхода боя и не искали спасения ни в чем! Верили, что нашим все-таки удастся прорвать вражеский заслон и прийти на помощь. Это придавало нам силы и уверенность.
Среди нас находился Николай Галенкин, уроженец здешних мест. Он еще днем перед наступлением сказал, что расположенный вблизи населенный пункт называется Рубеженка. А в пяти километрах отсюда — его родное село. Можете представить себе состояние человека, который попал в родные места и которому выпала честь освобождать их от проклятых захватчиков? Очевидно, поэтому Николай пошел вместе с нами. Кто знает… Но дрался он люто.
Вдруг совсем рядом фонтаном вздыбилась земля: снаряд разорвался в нескольких шагах перед самым бруствером, в котором лежал Николай. Как только черное облако пыли немного рассеялось, я подполз к нему, думал, неладное случилось.
— Как ты, Коля? — спрашиваю. — Не задело?
— Обошлось, — приподнял он голову, выплевывая изо рта песок. — Ну, фрицы… — зло выругался Галенкин, грозя вскинутым автоматом. — Как там хлопцы, Герасим?
Мне раньше нередко приходила мысль о том, что каждому человеку положено в жизни когда-то сделать самое важное, совершить свой главный подвиг. Мы были к нему готовы. И хотя жизнь у фронтовика связана с каждодневным, а то и ежеминутным ожиданием смерти, он вроде бы свыкается с этим своим положением и, как бы ни было тяжело и страшно, всегда думает об одном — чтобы с наибольшей полнотой исполнить свой воинский долг, клятву.
Фашисты несколько раз переходили а контратаки, но безуспешно: наши автоматы били наверняка. И они вынуждены были откатываться назад, оставляя на поле боя убитых и раненых солдат.
Случалось, что некоторым гитлеровцам удавалось подобраться вплотную к нам. Тогда возникала короткая рукопашная схватка.
Мы тоже несли потери. Были у нас убитые и раненые. Однако они не просили помощи. Каждый оказывал ее сам. Санинструктора с собой мы не брали. Да и возможности заниматься своими ранами почти не выпадало! Малейшее ослабление натиска со стороны врага мы использовали, чтобы набить патронами диски. Нужно было непрерывно вести огонь. Мы понимали, что только в нем наше спасение. Чем дольше продержимся, тем больше будет у нас шансов, что наши все-таки прорвутся и придут сюда.
На правом фланге дрались трое — Ярута, Галенкин и я. Дважды раненный, истекая кровью, Галенкин поднялся во весь рост и бросился на приближающуюся группу фашистов.
— За Родину! — крикнул он, строча из автомата. — Вперед! Победа будет за нами…
Огненная трасса подкосила отважного солдата. Галенкин качнулся и упал, сраженный очередью.
— Коля, — приполз я к нему, поднял его голову. Он посмотрел на меня мутными невидящими глазами и застонал в ответ, силясь сказать что-то важное для него в этот смертный час.
— Возьми мой автомат, Герасим… И патроны… — едва выдавил он и умолк. Пальцами правой руки Николай хотел было сжать на прощание мой локоть и не смог — рука судорожно дернулась и откинулась в сторону.
Мне стало невыносимо больно, я вспомнил, как он рвался в наш ударный отряд. Ему так хотелось принести освобождение своему селу! И вот нет с нами больше Галенкина. Он погиб, не дойдя до родного дома каких-то пять километров…
Но враги не прошли. Их добил гранатами Ярута. В это время разрывная пуля угодила ему в ногу. Дмитрий размотал обмотку, перетянул голень выше раны и продолжал вести меткий огонь по наседавшим немцам.
— В моем сознании запечатлелось, — вздохнув, сказал Герасим Ильич, — как упал прошитый автоматной очередью Александр Артамонов. А чуть позже я видел, как истекающий кровью от нескольких ран Борис Кигель, превозмогая боль, бросился навстречу прыгнувшему на него гитлеровцу. Борис подмял под себя врага, но еще один немец выстрелил Борису прямо в голову. Я вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. Оба фашиста рухнули замертво.
Навсегда врезался мне в память еще один леденящий кровь эпизод. На позицию, занимаемую Даниленко, налетело сразу несколько вражеских солдат. Николай просто физически не в состоянии был всех уложить на месте! И пока мы помогали ему огнем, гитлеровцы свалили его с ног, пытаясь задушить. А один из них, не переставая, наносил и наносил Николаю удары ножом. Мы и этих садистов не выпустили живыми: отомстили.
Наши ряды таяли. Умирали коммунисты. Однако живые оставались на своих местах. И каждый дрался за троих. Никто не помышлял о сдаче врагу, не думал просить пощады.
Высота оставалась нашей. Мы все еще продолжали ее удерживать, не собираясь уступать врагу. Мы продолжали отбивать одну за другой бешеные атаки.
Из приказа гитлеровского командования:
«Перебросить на ликвидацию просочившихся в районе высоты 224,1 резервные подразделения 317-го гренадерского и 355-го пехотного полков».
Герасим Ильич продолжал свой рассказ:
— Когда немцы прекращали атаки, обстрел наших позиций начинала артиллерия противника. Мы уже потеряли счет времени. Кажется, шел второй час ночи. На какой-то срок установилась обманчивая тишина. Порывы ветра очистили черное небо от туч и пепельно-серого дыма. Уставшие и голодные бойцы достали из вещевых мешков хлеб и консервы. Подкрепились, перевязали раны. Потом принялись молча набивать патронами диски, знали: утром гитлеровцы повторят, усилят наступление. Так и вышло.
На рассвете послышался зловещий гул. В сером небе вороньем закружили тяжелые «юнкерсы». Замкнув высоту в кольцо, они начали пикировать, поливать сверху свинцом из скорострельных пушек и пулеметов. Мы лежали, вжавшись в землю, слившись с ней, поджидая, когда кончится бомбежка и обстрел.
Все вокруг напоминало кромешный ад. Земля вздрагивала от частых взрывов бомб и снарядов, дыбилась, гудела, нас обдавало комьями глины. Порой не хватало воздуха. Грудь словно сжимало тисками. Пыль стояла над высотой сплошным серым туманом, скрипела на зубах. Казалось, от высоты не останется и следа.
Отбомбив, самолеты улетели, И снова из леска, раскинувшегося невдалеке, высыпали вражеские солдаты. Стреляя на бегу, они лавиной двинулись в нашу сторону. Гитлеровцы думали, что с нами давно покончено, а если кому и удалось уцелеть, с теми легко будет расправиться. Да не тут-то было. Высота снова ожила, заговорила яростным огнем. Атака и теперь не принесла им успеха.
Вдруг со стороны леска застрочил вражеский пулемет. Евгений Порошин, прикинув что-то в уме, взял три гранаты и пополз, прикрываясь кустами и воронками.
Поделиться книгой: